"Так близко, но очень далеко"

«Близость без взаимности — это медленная смерть.» — Франсуаза Саган «_ногда единственный способ сказать "я люблю тебя" — это промолчать. И умереть.» — Фёдор Достоевский «Любовь — это не взгляд друг на друга, а взгляд в одном направлении. Но что делать, если я смотрю на тебя, а ты — в сторону?» — Рильке Они дружили с тех пор, как Джисон переехал в их район в двенадцать. Минхо жил через два дома, они учились в одной школе, и как-то само собой получилось, что их везде видели вместе. Сначала просто гоняли во дворе, потом ходили в школу, потом начали делиться тем, о чем никому больше не расскажешь. Минхо был на год старше, но это ничего не значило. Одноклассники подкалывали, мол, их можно представить только в комплекте, и Джисон смеялся вместе со всеми, хотя внутри у него что-то екало. Он тогда не придал этому значения. Минхо вообще об этом не думал. Для него Джисон был просто очень близким другом — человеком, с которым можно молчать и не чувствовать себя неловко, который первым подходил, когда было плохо, и который знал все его слабости, но никогда не пользовался этим. Минхо не умел говорить о чувствах, не умел быть мягким, но с Джисоном это было не нужно. Тот и так всё понимал. И Минхо казалось, что так будет всегда. Сначала. Джисон не заметил, когда именно это случилось. Может, когда Минхо впервые назвал его лучшим другом. Или когда они сидели на крыше школы, и Минхо рассказывал о том, чего боится, а Джисон вдруг поймал себя на мысли, что хочет защищать его от всего мира. Или когда старший заснул у него на плече в автобусе, и Джисон смотрел на его ресницы и чувствовал, как сердце бьется где-то в горле. Он понял окончательно, когда Минхо пришел к нему после ссоры с родителями, сел на пол, обхватив колени, и сказал: «Мне больше некуда идти, кроме как к тебе». Джисон тогда подумал: я хочу, чтобы ты всегда приходил только ко мне. И испугался своих же мыслей. «И тогда я поняла: я люблю его. Не за то, что он делает, не за то, кем он может стать, а просто за то, что он есть. И это было не облегчением, а приговором.» — Анаис Нин «Осознать свою любовь — всё равно что проснуться утром и понять: ты уже не властен над своим сердцем. Оно выбрало, и выбора у тебя больше нет.» — Джейн Остин Он ничего не сказал. Не мог. Они столько лет дружили, и эта дружба была самым ценным, что у него было. Если сказать — всё рухнет. Минхо не убежит, он не такой, но между ними появится стена. Джисон это чувствовал. Минхо смотрел на него с доверием, с теплом, но в его взгляде не было того огня, который горел в груди у Джисона. Для того они были друзьями. Самыми близкими, почти братьями. И Джисон знал, что это не изменится. Но он надеялся. Глупо, отчаянно, каждый день надеялся, что однажды Ли Минхо посмотрит на него и увидит не просто друга, а нечто большее. Минхо не замечал ничего. Не потому что был слепым или равнодушным. Просто привык, что Джисон всегда рядом, всегда смотрит на него, всегда улыбается. Для Минхо это было естественно, как дышать. Он не задавал вопросов, потому что не видел в них нужды. Ханджи (Хан Джисон) был его опорой, его тихой гаванью, местом, где можно снять маску, которую он носил перед всеми остальными. И Ли платил тем же — своей преданностью, своей защитой, своей готовностью прийти на помощь. Он не знал, что этого мало. Не знал, что внутри Джисона растет что-то, что требует не просто дружбы. Первые лепестки появились через несколько месяцев после того, как младший признался себе в любви. Он кашлянул утром в раковину, и изо рта выпал маленький белый лепесток. Он смотрел на него, не понимая, пока не вспомнил статью, которую случайно наткнулся в интернете. Синдром Ханахаки. Болезнь неразделенной любви. Чувства, которым нет выхода, прорастают цветами. Он выбросил лепесток в унитаз и пошел на кухню, где Минхо уже наливал кофе. Они жили вместе последние два года, снимали небольшую двушку недалеко от универа. Минхо учился на старшем курсе, Джисон на младшем, но они все равно виделись каждый день, засыпали под один сериал, спорили, кто сегодня моет посуду, и делили последнюю пачку печенья. Это была идеальная жизнь. Почти. — Ты какой-то бледный, — сказал старший, протягивая ему кружку. Он смотрел на Джисона чуть дольше обычного, и в его взгляде мелькнуло беспокойство. Минхо вообще редко показывал эмоции, но сейчас в его голосе читалось напряжение. Джисон был единственным кому он может испытывать нечто подобное — слишком много лет они были рядом. — Недоспал, — ответил Джисон. — Дописывал курсовую. Минхо кивнул, но взгляд не отвел. Ему показалось, что голос его друга звучит глуше, чем обычно, но он списал это на усталость. Он всегда верил Джисону. Это было и хорошо, и мучительно. Лепестки появлялись все чаще. Сначала раз в несколько дней, потом каждый день. Джисон прятал их, заворачивал в салфетки и выбрасывал в мусорку на улице, чтобы Минхо не увидел. К врачу не пошел. Знал, что тот скажет: признайся или забудь. Но он не мог ни того, ни другого. Каждое утро он просыпался и видел Минхо, который спал, разметавшись на диване, или уже ходил по кухне, напевая что-то себе под нос. И каждый раз чувствовал, как в груди что-то распускается. Не больно. Тяжело, будто внутри растет что-то живое, что требует выхода. Минхо начал замечать, что Джисон стал чаще уходить в ванную, что кашляет по утрам, что стал меньше есть. Он спрашивал, но Джисон отмахивался, и Минхо не давил. Он не умел давить. Он умел быть рядом. Поэтому просто покупал младшему его любимый апельсиновый сок, оставлял на столе записки с глупыми смайликами, включал те сериалы, которые нравились Джисону. Он не знал, что это не помогает. Не знал, что с каждым его жестом внутри Джисона прорастают новые корни. Иногда они сидели на балконе, пили пиво и смотрели на город, и Джисон ловил себя на том, что смотрит на Минхо дольше, чем нужно. На его профиль, освещенный неоном вывесок. На его руки, длинные, сильные, которые он так хорошо знал. На его губы, когда он улыбался какой-то своей мысли. В такие моменты внутри всё сжималось, и слова сами складывались в строки. Джисон не был поэтом, но сейчас, глядя на Минхо, который сидел так близко и одновременно далеко, он чувствовал слова отчётливо, будто они прорастали вместе с цветами в его лёгких. Тяжело смотреть на губы, Что не можешь целовать, Тяжело смотреть на плечи, Что не можешь ты обнять, Тяжело сидеть под вечер, И тебя не осязать, Ведь любил тебя я вечно, И мне тяжко признавать, Что дороже нет тебя на свете, И краше глаз мне не найти, Жаль что на этой планете, Разошлись наши пути. Джисон поёжился, хотя ветра не было. Минхо бросил на него короткий взгляд — обеспокоенный, но ничего не спросил. И Джисон в который раз почувствовал, как внутри него прорастает что-то новое. Цветы. Глупые, прекрасные, смертельные цветы. Однажды они сидели в парке на скамейке, и мимо прошла пара. Девушка смеялась, парень держал ее за руку, и они смотрели друг на друга так, как Джисон смотрел на Минхо. Младший проследил за ними взглядом, а потом перевел взгляд на свою любовь. Тот смотрел на них равнодушно, без всякого интереса. — А ты бы хотел? — спросил Джисон. Голос не дрожал, но внутри все сжалось. — Что? — Ну, чтобы кто-то так на тебя смотрел. Минхо пожал плечами. Он не думал об этом. Вообще не думал о романтических отношениях — у него был Джисон, и этого хватало. Но сейчас, когда Джисон спросил, он вдруг почувствовал, что ответ важен. Не для него — для Джисона. — Наверное, да, — сказал он осторожно. — Если бы это был кто-то, кто мне нравится. — А я? — спросил Джисон. Он не планировал это говорить. Слова вырвались сами. Минхо повернулся к нему. Посмотрел долго, внимательно. В груди кольнуло — не больно, но странно. Он видел глаза Джисона, их блеск, их надежду, которую тот пытался спрятать. И Минхо вдруг понял, что сейчас происходит. Понял, почему Джисон стал бледным, почему кашляет, почему смотрит на него так, как смотрел последние месяцы. От этого понимания перехватило дыхание. — Ты мне нравишься, — сказал Минхо. Голос тихий, почти неслышный. — Ты мой лучший друг. Самый близкий человек. Но это… это другое, да? Джисон кивнул. Улыбнулся, чтобы Минхо не увидел, как это больно. — Да, — сказал он. — Другое. Минхо смотрел на него, и внутри все сжималось. Он хотел сказать что-то, что сделает лучше, но не знал, что. Он не мог сказать, что любит Джисона так, как тот хочет. Это было бы ложью. А врать Джисону он не мог. Никогда. — Прости, — сказал Минхо. Слово вышло глухим, сдавленным. — Не извиняйся, — ответил Джисон. — Ты не виноват. Они сидели на скамейке до темноты, не говоря ни слова. Ли чувствовал, как Джисон дрожит, хотя ветра не было. Он хотел обнять его, как делал всегда, когда тому было плохо, но сейчас руки не слушались. Потому что знал: его объятия сделают только хуже. Каждый жест, каждая минута рядом будут только разжигать то, что убивает Джисона. В ту ночь Минхо не спал. Лежал на диване, глядя в потолок, и чувствовал, как что-то тяжелое давит на грудь. Думал о Джисоне. О том, как тот смотрел на него сегодня. О том, что он, Минхо, не может дать ему то, что нужно. О том, что его дружба, его привязанность, его желание быть рядом — всё это причиняет боль. И он не знал, что делать. Уйти? Но он не мог оставить Джисона. Остаться? Но каждое его присутствие будет причинять еще больше боли. Через месяц Джисон проснулся ночью от того, что не мог вдохнуть. В груди что-то хрипело, каждый вдох давался с трудом, во рту был привкус крови. Он сел на кровати, прижал ко рту подушку и кашлянул. На белой ткани расплылось алое пятно, а в центре лежал целый цветок. Он убрал его в банку под кроватью, где уже было много таких. И долго сидел, обхватив колени руками, чувствуя, как цветы в легких шевелятся, пускают новые корни. Утром он не смог встать. Минхо нашел его, когда пришел будить на пары. Джисон лежал бледный, с синими тенями под глазами, на губах запеклась кровь. Минхо опустился перед ним на колени, коснулся лба. Кожа была горячей и сухой. — Что случилось? — спросил он. Голос дрожал, хотя он пытался говорить ровно. — Ничего, — прошептал Джисон. — Всё нормально. — Не нормально! — Минхо схватил его за плечи. Он чувствовал, как под пальцами выступают кости, которых раньше не было. Джисон похудел так сильно, что Минхо не заметил этого раньше. Или не хотел замечать. — Ты весь в крови, ты не можешь дышать. Я вызываю скорую. Джисон хотел остановить его, но не было сил. Минхо набрал номер, руки дрожали так, что он едва попадал по кнопкам. Объяснял адрес, и голос срывался, потому что в горле стоял ком. Минхо никогда не паниковал. Он был спокойным, рассудительным, всегда знал, что делать. А сейчас стоял посреди комнаты, сжимая телефон, и выглядел растерянным, как ребенок. В больнице врачи долго слушали дыхание, делали снимки, задавали вопросы. Минхо стоял в коридоре, прислонившись к стене, и чувствовал, как ноги становятся ватными. Он уже знал. Знал еще до того, как врач вышел к нему. — Болезнь Ханахаки, — сказал врач. — Третья стадия. Цветы в легких и бронхах, лепестки с кровью. Мы можем только замедлить процесс, но не остановить. Если чувства не взаимны… — Сколько? — перебил Минхо. Голос был чужим, хриплым. — Несколько недель. Может, меньше. Старший кивнул. Зашел в палату. Хан сидел на койке, обхватив колени руками, и смотрел в окно. Он не обернулся, когда Минхо вошел. — Почему ты не сказал? — спросил Минхо. Он сел на край койки, взял Джисона за руку. Пальцы были холодными, тонкими. — А что бы это изменило? — Я бы… — Что бы ты сделал? — Джисон повернулся к нему. В глазах не было злости. Только усталость. — Сказал бы, что любишь меня? Но это была бы ложь. Ты не чувствуешь этого. И я знаю. Я всегда знал. Минхо сжал его руку. Так крепко, что побелели костяшки. — Мне больно, — сказал он. Голос ломался, и он не пытался это скрыть. — Мне больно смотреть на тебя. Мне больно знать, что это из-за меня. Я не могу… я не могу заставить себя чувствовать то, чего нет. Но я не хочу, чтобы ты умирал. Я не хочу тебя терять. Ты единственный человек, с которым я могу быть собой. И если бы я мог… если бы я мог поменять это, я бы поменял. Джисон смотрел на их руки. Пальцы Минхо дрожали. Он чувствовал эту дрожь, чувствовал, как сильно Минхо боится, и от этого цветы в груди распускались с новой силой. — Я знаю, — сказал Джисон. — Я знаю, что тебе больно. И мне жаль, что я поставил тебя в такое положение. Но я не могу перестать любить тебя. Я пробовал. Не получается. Ты везде. В каждой мысли, в каждом кусочке моего сердца. Минхо поднял голову. В его глазах стояли слезы. Он не плакал с детства. Никогда. А сейчас слезы текли по щекам, и он не вытирал их. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — повторил он. — Я не знаю, что делать, ты мне дорог больше чем кто либо, но, я не знаю что делать, чтобы ты не покинул меня.. Если бы я мог вырезать эти цветы из тебя, я бы сделал это своими руками. Если бы я мог отдать тебе свои легкие, я бы отдал. Но я не могу. Я ничего не могу — говорил Ли со слезами на глаз зажимая простынь, от бессилия и чувства вины за свою привязанность, но не любовь. — Ты можешь быть рядом, — сказал Джисон. — Это всё, что мне нужно. Минхо кивнул. Сжал его руку. Они сидели так, пока не стемнело. Из больницы Джисона выписали через два дня. Дома он лег на кровать и закрыл глаза. Минхо сидел рядом, на стуле, который придвинул вплотную. Он перестал ходить на пары, перестал выходить из дома. Он был рядом каждую минуту. Джисон почти не ел. Не мог. Горло было забито лепестками, каждый глоток давался с трудом. Ли покупал ему сок через трубочку, кормил с ложки, когда Джисон мог проглотить хотя бы немного. Делал это молча, сосредоточенно, и каждый раз, когда Джисон кашлял кровью, Минхо кусал губы до чуть ли не крови, ему было больно смотреть за страданиями своего друга.. Ему было больно от того что тот не чувствовал большее. Он спал на стуле, положив голову на край кровати, чтобы чувствовать дыхание Джисона. Просыпался каждый раз, когда кашель становился слишком сильным, и сидел, держа того за руку, пока тот не засыпал снова. Он перестал есть, когда Джисон не мог. Перестал улыбаться, когда Джисону становилось слишком больно это делать. Однажды ночью Джисон проснулся от того, что не мог дышать. Легкие были полны. Он знал, что это конец. Не от страха — от какого-то спокойного, тихого понимания. Он повернул голову. Минхо спал, сидя на стуле, его голова упала на грудь, руки безвольно лежали на коленях. В тусклом свете уличного фонаря Джисон видел его лицо. Спокойное, даже во сне чуть нахмуренное. Он смотрел на него и вспоминал. Как они впервые встретились, как Минхо протянул ему руку и сказал: «Давай дружить». Как гуляли по городу, сидели на крыше, делились последней пачкой печенья. Как Минхо сказал ему однажды: «Ты мой самый близкий человек. Я никогда не хочу тебя терять». Он медленно, осторожно приподнялся на локте. Каждый вдох давался с трудом, но он не обращал внимания. Протянул руку и коснулся щеки Минхо. Кожа была теплой, мягкой, и под пальцами он чувствовал, как бьется пульс. Минхо не проснулся. Джисон улыбнулся. Наклонился ближе, чувствуя, как слезы текут по щекам. – Спасибо, – наконец выдохнул он. Джисон благодарил за всё: за то, что был рядом, за каждую минуту, за его молчаливое «я здесь», за то, что держал за руку даже тогда, когда уже ничего нельзя было изменить. Оставалось лишь надеяться, что Минхо сам это поймёт. – Ты был великолепен. Он поцеловал Минхо в губы. Легко, почти не касаясь. Губы Минхо были сухими, теплыми, и Джисон почувствовал, как они дрогнули во сне. Он задержался на секунду, запоминая это ощущение. На прощание. Потом отстранился. Посмотрел на Минхо в последний раз. Запомнил каждую черточку. И лег обратно, закрыл глаза. В груди что-то лопнуло, и теплая, липкая кровь заполнила горло. Он не стал кашлять. Не было сил. Он просто лежал, чувствуя, как цветы распускаются в последний раз, занимая собой всё, что осталось. И думал о Минхо. Минхо проснулся от тишины. Сначала он не понял, что случилось. В комнате было темно, за окном начинался рассвет, и Джисон лежал неподвижно. Минхо потянулся поправить одеяло и коснулся его щеки. Она была холодной. — Джисон? — позвал он. Никакого ответа. Минхо встал, включил настольную лампу. Свет упал на лицо Джисона. Оно было спокойным, бледным, губы чуть приоткрыты. На подушке расплылось алое пятно, а рядом лежал цветок. Белый, с розовой сердцевиной. Минхо опустился на колени у кровати. Взял его руку — она была холодной и тяжелой — и прижал к своей щеке. Он не плакал. Не мог. В груди было пусто, и только где-то глубоко пульсировала тупая, ноющая боль. — Нет, — прошептал он. — Нет, пожалуйста. Ты не можешь. Ты обещал, что я справлюсь. Но я не справлюсь. Я не знаю, как. Он смотрел на лицо Джисона. Оно было таким спокойным, таким тихим. Без боли, без напряжения. Минхо понял, что Джисон ушел с улыбкой. В углу губ застыла едва заметная улыбка. Он поднял цветок с подушки. Положил на ладонь. Цветок был легким, почти неосязаемым, и на одном лепестке осталась капля крови. Минхо сжал цветок в кулаке, прижал к груди. И тогда слезы пришли. Он плакал, сжимая цветок, и чувствовал, как лепестки мнутся, ломаются, прилипают к коже. Он не знал, сколько просидел так. За окном встало солнце, и первые лучи упали на лицо Джисона, делая его почти живым. Но он не проснулся. Минхо разжал кулак. Цветок был раздавлен, лепестки смялись, но он все равно положил его на тумбочку, рядом с банкой, где было около сотни таких же. Потом взял руку Джисона, поднес к своим губам и поцеловал. Долго, нежно, прижимаясь губами к холодной коже. Слезы текли по щекам, падали на простыню. — Я буду помнить, — сказал он в тишину. — Я буду помнить тебя всегда. Каждый цветок, который я увижу, будет напоминать мне о тебе. Каждый закат, каждое утро. Я буду жить за нас двоих. Он остался сидеть на полу, рядом с кроватью, где лежал Джисон. И смотрел на его лицо, пока солнце не поднялось высоко, пока в квартире не зашумели соседи, пока не приехала скорая. Он не отпускал его руку. И только когда тело Джисона накрыли белой простыней, Минхо разжал пальцы. Он стоял в пустой комнате, где все еще пахло лекарствами и цветами, и смотрел на смятый цветок на тумбочке. Он взял его, положил во внутренний карман куртки, на грудь. И вышел на улицу, где все еще цвела весна. Солнце светило ему в лицо, люди шли по своим делам, кто-то смеялся, кто-то спешил на работу. Мир не остановился. А для Минхо теперь цветы всегда будут пахнуть по-другому. Он будет вдыхать этот запах и вспоминать, как Джисон смотрел на него в парке, как улыбался сквозь боль, как шептал «спасибо» в последнюю ночь. Он шел по улице, сунув руки в карманы, и чувствовал, как смятый цветок бьется о грудную клетку в такт сердцу. Джисон хотел, чтобы он жил дальше. Минхо будет жить. Потому что смерть — слишком лёгкий выход, а он никогда не выбирал лёгких путей. The end. «Память — это единственный рай, из которого нас нельзя изгнать.» — Жан Поль Рихтер «Когда теряешь кого-то по-настоящему важного, мир не рушится. Он просто становится пустым. И ты учишься жить в этой пустоте.» — Харуки Мураками «Самое страшное — не смерть. Самое страшное — это продолжать жить, когда каждая минута напоминает о том, кого больше нет.» — Эрих Мария Ремарк «Мы не перестаём любить тех, кого потеряли. Мы просто носим их в себе, как цветок, который вырос внутри и никогда не завянет.» — Андре Асиман.