Фей

Лес встретил его тишиной. Антон вышел из машины, захлопнул дверцу и замер. Воздух был тяжёлым, влажным, пахло прелыми листьями и чем-то ещё — неуловимым, сладковатым, отчего в груди разливалось странное, тревожное тепло. Он оглянулся на дорогу, оставшуюся за спиной, на серую ленту асфальта, уходящую куда-то вниз, к городу. Туда, где осталась работа, встречи, цифры, чужие голоса. Всё это было далеко. И, казалось, не имело значения. Дом достался ему от бабушки — старый, деревянный, с резными наличниками и крыльцом, которое перекосилось ещё в прошлом веке. Антон приезжал сюда редко, раз в год, на пару дней, чтобы проветрить комнаты, проверить, не рухнула ли крыша. Но сейчас он приехал надолго. Устал. Выгорел. Нужно было место, где можно побыть одному, подумать, прийти в себя. Или не думать вовсе. Он занёс вещи в дом, растопил печь, сварил кофе. Сидел на крыльце, курил, смотрел, как солнце садится за деревья, окрашивая небо в багровый и золотой. Лес шумел — негромко, приглушённо, будто шептался о чём-то, чего он не должен был слышать. Антон встал, стряхнул пепел и ушёл в дом, закрыв за собой дверь. Ночью он проснулся от того, что кто-то ходил по крыше. Шаги были лёгкими, почти неслышными, но Антон лежал с открытыми глазами и слушал, как сердце колотится где-то в горле. Мышь? Белка? Он попытался убедить себя, что это просто животное, но звуки были слишком размеренными, слишком… осмысленными. Кто-то прошёлся от конька до края, замер, потом снова. И так несколько раз. Антон встал, подошёл к окну. Луна светила ярко, заливая двор серебристым светом. На крыше никого не было. Только старый флюгер скрипел на ветру, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую. Антон выдохнул, усмехнулся своей глупости и вернулся в кровать. Но уснул только под утро. ••• На рассвете он нашёл его на пороге. Антон открыл дверь, чтобы впустить свежий воздух, и замер. На верхней ступеньке, поджав колени к груди, сидел мужчина. Бледный, неестественно бледный, с кожей, которая светилась в утренних сумерках. Волосы — длинные, светлые, почти белые — падали на плечи, закрывая лицо. На голове, среди прядей, запутались листья и мелкие веточки. — Ты кто? — спросил Антон, и голос его прозвучал глухо, будто он говорил сквозь воду. Мужчина поднял голову. Глаза были невозможными. Слишком яркими, слишком голубыми — такими, каких не бывает у людей. Цвета льда под солнцем, цвета неба перед грозой. Вертикальные зрачки смотрели из-под длинных ресниц, и в этом взгляде не было ничего человеческого — только древний, холодный голод. Лицо — точеное, острое, скулы выступают, губы слишком чётко очерчены, уши чуть заострены, выглядывают из волос. — Ты потревожил мои земли, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой, но в нём слышалось что-то ещё — звон, как от хрусталя. — Что? — Антон отступил на шаг. — Ты приехал. Поставил машину там, где не нужно. Нарушил границу. — Фей встал. Движения были плавными, текучими, будто он не касался земли. Одежды на нём почти не было — только какая-то тонкая ткань, обмотанная вокруг бёдер, и накидка из того же материала, что не скрывала, а подчёркивала каждое движение мышц. — Ты не знал, что нельзя? Не чувствовал? — Я просто приехал отдохнуть. Дом моей бабушки. Я не хотел… — Не хотел, — перебил фей, и в голосе зазвучала насмешка. — Люди никогда не хотят. Они просто берут. Проходят. Нарушают. Он шагнул вперёд, и Антон отступил ещё на шаг, упёршись спиной в дверной косяк. Фей остановился в сантиметре, глядя сверху вниз. Антон чувствовал холод, исходящий от его тела, и запах — лес, мёд и что-то ещё, отчего голова шла кругом. — Что ты хочешь? — выдохнул Антон. — Сделку. Ты нарушил. Я накажу. Или ты дашь мне то, что я хочу, и тогда граница восстановится. Ты сможешь остаться. — Что ты хочешь? — Самое ценное, что у тебя есть. Антон молчал, глядя в эти невозможные голубые глаза. Думал о доме, о машине, о деньгах, о работе. Ничего из этого не казалось ценным. И вдруг понял, что самое ценное — это он сам. Его жизнь, его время, его чувства. — Я не знаю, что это, — сказал он честно. — Узнаешь, — фей отступил, и воздух перестал давить на плечи. — Я буду приходить. Каждую ночь. И ты будешь отдавать мне то, что я попрошу. Когда я решу, что долг выплачен, я уйду. — А если я откажусь? — Тогда я заберу это сам. И ты не выживешь. Антон смотрел на него. На бледную кожу, на острые уши, на глаза цвета льда, в которых горел чужой, нечеловеческий огонь. И понимал, что выбора нет. — Хорошо, — сказал он. Фей улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, от чего внутри всё сжалось. — До ночи, — сказал он и исчез. Просто растворился в утреннем свете, оставив после себя только запах — лес, мёд и что-то ещё, отчего голова шла кругом. ••• Антон был сам не свой весь день. Он сидел на крыльце, курил, смотрел на лес. Лес молчал. Ни птиц, ни ветра, ни шороха — только тишина, густая, давящая. К вечеру он перестал думать о том, что случилось утром. Решил, что это был сон, галлюцинация от усталости, что-то ещё. Люди не появляются из ниоткуда и не исчезают в воздухе. Ночью он проснулся от того, что кто-то гладил его по щеке. Антон открыл глаза и увидел его. Фей сидел на краю кровати, свесив ноги, и смотрел на него. В комнате было темно, но его кожа светилась — тускло, серебристо, как луна сквозь облака. Глаза — голубые, невозможные — горели в темноте. — Ты проснулся, — сказал он. Голос звучал тихо, но каждое слово было отчётливым. — Как ты вошёл? — Антон сел, отодвинулся к изголовью. — Дверь не закрыта для меня. Никогда. Фей наклонился, и свет, исходящий от его тела, упал на лицо Антона. В голубых глазах горел тот же чужой огонь, и в нём плескалось что-то ещё — голод. — Ты обещал платить, — сказал он. — Начинаем. Он протянул руку, коснулся щеки Антона. Пальцы были холодными, но от этого прикосновения по телу разлился жар. Антон хотел отодвинуться, но тело не слушалось. — Что ты… что ты будешь делать? — выдохнул он. — Забирать, — фей улыбнулся. — Не бойся. Тебе понравится. Поначалу. Он наклонился и поцеловал Антона в губы. Поцелуй был холодным, как лёд, но внутри этого холода рос жар. Антон чувствовал, как язык проникает в рот, как губы сжимаются, как дыхание перехватывает. Голова пошла кругом, мысли рассыпались, не успев сложиться. Он обнял фея за плечи, притягивая ближе, и тот подчинился, наваливаясь сверху, прижимая к кровати. — Хороший, — прошептал фей, отрываясь от его губ. — Отзывчивый. Легко берёшь. Он спустился ниже, к шее, к ключицам. Кожа горела под его губами, каждый поцелуй оставлял след — холодный, а потом обжигающий. Антон стонал, выгибаясь, вцепившись в плечи фею, чувствуя, как тот стягивает с него футболку, как пальцы расстёгивают джинсы. — Раздевайся, — приказал фей, отстраняясь. Антон подчинился. Стянул футболку, скинул штаны, трусы. Остался голый, лежа на кровати, чувствуя, как взгляд скользит по телу. — Ты дрожишь, — фей провёл пальцем по его груди, по животу. — Холодно? Или страшно? — И то, и другое, — выдохнул Антон. — Правильно. Фей встал, скинул с себя тонкую ткань, и Антон увидел его тело. Бледное, гладкое, без единого волоска. Мышцы перекатываются под кожей, как у хищника. Член — твёрдый, длинный, с идеальной головкой. Антон сглотнул. — Смотри, — сказал фей. — Я хочу, чтобы ты смотрел. Он лёг на Антона, прижался всем телом. Холодная кожа к горячей, и от этого контраста по спине побежали мурашки. Фей целовал его шею, плечи, грудь, спускаясь всё ниже. А когда дошёл до паха, провёл языком по члену, и Антон закричал. — Тише, — фей поднял голову. — Не надо кричать. Ты будешь чувствовать всё, что я делаю, но голоса твоего никто не услышит. Даже ты сам. Антон хотел спросить, что это значит, но не успел. Фей взял его член в рот, и все мысли исчезли. Он сосал медленно, глубоко, каждой мышцей языка обводя головку, проникая в уздечку, спускаясь к основанию. Антон выгибался, сжимал простыни, ловил ртом воздух. Оргазм подступал уже через минуту, но фей оторвался, не давая кончить. — Рано, — сказал он. — Я только начал. Он перевернул Антона на живот, раздвинул его ноги. Провёл пальцами по ягодицам, по промежности, по входу. — Сейчас я буду готовить тебя, — сказал он. — Расслабься. Первый палец вошёл легко — Антон был так возбуждён, что тело принимало без сопротивления. Второй — чуть туже, но фей двигал ими медленно, находя простату, массируя, заставляя Антона сжиматься вокруг пальцев и просить большего. — Хватит, — выдохнул Антон. — Рано. Третий палец добавил ощущений. Фей растягивал его долго, методично, находя каждую чувствительную точку, доводя до исступления. Антон плакал в подушку, сжимал простыни, чувствуя, как внутри нарастает пустота, которая требовала заполнения. — Пожалуйста, — выдохнул он. — Войди. — Скажи, чего ты хочешь, — голос фея прозвучал над самым ухом, холодный, вкрадчивый. — Назови это. — Я хочу тебя внутри. Я хочу, чтобы ты вошёл в меня. — Хорошо. Фей приставил член ко входу и вошёл одним движением — медленно, но настойчиво, заполняя, растягивая, проникая всё глубже. Антон закричал, но крик застрял в горле, не выходя наружу. Фей замер, давая привыкнуть. — Чувствуешь? — спросил он. — Как я внутри тебя? — Да… — Сейчас ты почувствуешь больше. Он начал двигаться — медленно, глубоко, почти не выходя. Антон стонал, сжимался вокруг члена, чувствуя, как приближается оргазм. Но фей вдруг остановился и прошептал: — Смотри. Антон открыл глаза и замер. В комнате, вокруг кровати, стояли они. Десятки фей, такие же, как тот, что был внутри него. Те же бледные тела, те же светящиеся глаза, те же острые уши. Они смотрели на него — все, с одинаковым голодом, с одинаковым желанием. Глаза у всех были голубые — цвета льда, цвета неба перед грозой. — Что… — начал Антон. — Мои копии, — фей усмехнулся ему в спину. — Они помогут мне. Не бойся. Одна копия подошла к изголовью, наклонилась, поцеловала Антона в губы. Холодные, но живые, с такими же невозможными голубыми глазами. Вторая легла рядом, провела рукой по его груди, сжала сосок. Третья опустилась на колени, взяла его член в рот. Антон закричал, чувствуя, как его трахают со всех сторон. Член внутри двигался быстро, глубоко, а губы и руки копий ласкали каждую клетку тела. Он чувствовал себя разорванным на части, собранным заново, разорванным снова. — Ещё, — прошептал фей ему на ухо. — Ты можешь больше. Он ускорился, и копии ускорились вместе с ним. Антон кончил с криком, заливая спермой рот того, кто был перед ним, и чувствуя, как фей кончает следом, глубоко внутри, заливая его горячим. Несколько мгновений он лежал, не в силах пошевелиться. Копии исчезли, комната снова была пуста. Фей вышел из него, лёг рядом. — Это только первая ночь, — сказал он. — Ты выдержал. — Я… — голос сел. — Что это было? — Начало. Ты отдал мне часть себя. Твоей жизни, твоего времени, твоих чувств. Завтра я возьму больше. — Сколько… сколько это будет длиться? — Пока я не решу, что долг выплачен. Фей встал, накинул ткань. У двери обернулся. Голубые глаза в темноте горели мягче, чем обычно. — Спи, — сказал он. — Завтра будет тяжелее. И исчез. ••• Ночь за ночью он приходил. Каждая была тяжелее предыдущей. Фей использовал свои копии всё чаще, создавая иллюзию, что Антона касаются десятки рук, что в него проникают десятки членов, что он растворяется в этом бесконечном, всепоглощающем удовольствии. Время растягивалось, часы казались годами, и каждый оргазм длился так долго, что Антон терял сознание, просыпался, терял снова. Он чувствовал, как силы уходят. Просыпался утром разбитым, едва мог встать с кровати. Ел через силу, пил воду, смотрел в окно на лес, который молчал. Фей приходил на закате, уходил на рассвете, и каждый раз забирал с собой часть Антона. На пятую ночь он принёс с собой шёлковые ленты. — Ты будешь лежать неподвижно, — сказал он, связывая запястья Антона над головой. — Смотреть и чувствовать. Не пытайся говорить. Просто позволь. Он привязал его к кровати так, что двинуться было невозможно. Потом создал копии — и те начали свою работу. Антон чувствовал, как его целуют, лижут, гладят. Как пальцы проникают внутрь, как член входит в рот, как другой член входит в него сзади. Он не мог различить, где реальность, где иллюзия. Всё было настоящим, всё было слишком реальным. — Ты любишь это, — прошептал фей, наклоняясь к его лицу. — Я чувствую. Каждую ночь ты ждёшь меня. — Это ты забираешь мою волю, — выдохнул Антон. — Я забираю твою жизнь. Но ты отдаёшь её сам. Фей создал ещё одну копию, и та легла на Антона сверху, входя в него так же глубоко, как настоящий. Антон кончил, даже не коснувшись члена, чувствуя, как сперма выплёскивается на живот, на грудь, на подбородок. Копии исчезли, фей развязал его руки. — Спи, — сказал он. — Завтра я приду снова. ••• На десятую ночь Антон почти не мог ходить. Он сидел на крыльце, курил, смотрел, как солнце садится. Лес молчал, но внутри этой тишины росло что-то — ожидание, страх, желание. Он не знал, чего хочет больше — чтобы фей пришёл или чтобы он исчез навсегда. Фей появился из леса, как всегда, неслышно. Подошёл, сел рядом. Антон чувствовал его холод даже на расстоянии. Голубые глаза смотрели на него — уже не хищно, а почти задумчиво. — Ты умираешь, — сказал фей. — Знаю. — Ещё несколько ночей — и я заберу всё. Ты не выживешь. — И ты уйдёшь? — Уйду. Антон затянулся, выпустил дым. — Ты можешь… не забирать всё? — Могу. Но долг не будет выплачен. — Тогда… что? Фей повернулся к нему. В голубых глазах горел тот же чужой огонь, но в нём было что-то ещё — то, что Антон не мог назвать. — Ты можешь стать одним из нас, — сказал фей. В его голосе не было насмешки, только тихая правда. — Отказаться от человеческой жизни, от человеческого тела. Стать феей. Тогда долг исчезнет. — И я буду жить вечно? — Вечно. — С тобой? Фей улыбнулся. Впервые за эти ночи — не хищно, не холодно, а почти тепло. В голубых глазах плескалось что-то, похожее на свет. — Со мной. Антон затушил сигарету. Посмотрел на лес, на дом, на свои руки, которые уже начали терять цвет. — Я согласен, — сказал он. ••• В последнюю ночь всё было иначе. Фей пришёл не один. За ним шли другие — светящиеся, полупрозрачные, с глазами цвета льда и бездонной древностью во взглядах. Они окружили кровать, взяли Антона за руки, за ноги, и он чувствовал, как его тело начинает меняться. Фей — его Арсений ( он наконец прошептал ему свое имя)  — стоял рядом, смотрел. Голубые глаза сияли мягче, чем обычно, и Антон впервые увидел в них не голод, а нежность. — Закрой глаза, — сказал он. — И не открывай, пока я не разрешу. — А когда разрешишь? — Когда ты станешь таким, как я. Антон закрыл. Он чувствовал, как холод проникает в него, разливается по венам, заполняет каждую клетку. Как сердце начинает биться медленнее, как дыхание замирает, как мысли растворяются в этом холоде. Потом пришла боль. Не та, что он чувствовал ночами — острая, сладкая, желанная. Другая. Глубокая. Та, что перестраивает тело заново, ломает кости, выжигает всё человеческое. — Терпи, — услышал он голос Арсения. — Ты просил этого. Ты хотел этого. Не останавливай себя. Когда боль утихла, Антон открыл глаза. Мир был другим. Каждая тень, каждый луч света обрели глубину, цвет, смысл. Он видел пылинки в воздухе, слышал, как растёт трава за окном, чувствовал запах мёда и леса, который шёл от него самого. И видел того, кто стоял рядом — бледного, светящегося, с глазами такого же льда. — Теперь ты один из нас, — сказал Арсений. Антон подошёл к зеркалу. Из отражения на него смотрел незнакомец — другой, нечеловеческий, с кожей, светящейся в темноте, и глазами, в которых горел тот же древний огонь. Глаза были голубыми. Такими же, как у Арса. — Что теперь? — спросил он. — Теперь ты будешь жить вечно. В лесу. Со мной. Антон повернулся к нему. В груди разливалось что-то новое — не страх, не желание, а что-то глубже, древнее. — Я хочу тебя, — сказал он. — Я знаю. — Фей шагнул ближе, коснулся его щеки. Пальцы были холодными, но теперь этот холод не пугал. — Сегодня ты почувствуешь всё. Что я делал с тобой все эти ночи. Но теперь это не будет смертельно. Теперь это будет вечно. Он поцеловал Антона, и в этом поцелуе не было холода. Только лес, мёд и свет, который никогда не гаснет.