One more night

      Чонгук отложил очередной лист бумаги, в который так старательно пытался вчитаться, и устало снял очки, потирая переносицу. Глаза щипало — то ли от многочасового напряжения, то ли от спёртого воздуха, который давно следовало бы выпустить на улицу, но открывать окно не хотелось. За ним шумел Пусан, вечный, никогда не засыпающий, и сейчас этот шум казался лишним, чужим, способным раздражать даже на расстоянии.       Парень потёр переносицу снова, потом надавил пальцами на закрытые веки — достаточно сильно, чтобы в темноте заплясали цветные круги, похожие на далёкие фейерверки, которые когда-то давно он наблюдал с набережной, будучи совсем другим человеком. Очки остались лежать на столе, рядом с грудой бумаг, что расползлась по столешнице неровными стопками. На самом верху темнел отчёт по продажам за последние две недели — сухие колонки цифр, каждая из которых стоила ему часов сосредоточенного вглядывания. Ниже прятались такие же за предыдущие периоды, ещё ниже — сопроводительные документы, накладные, какие-то служебные записки, а довершал эту бумажную лавину босс, который уже под вечер, накинув пальто и бросив взгляд на заваленный стол секретаря, небрежно обронил: «Чон, к завтрашнему обеду».       К завтрашнему обеду. Словно эти слова были простыми. Словно за ними не стояло ещё одной бессонной ночи, ещё одного утра, которое начнётся не с кофе, а с паники, ещё одного дня, который вычеркнет себя из жизни, потому что будет целиком посвящён чужим отчётам, чужим деньгам, чужим проблемам.       Чонгук перевёл взгляд на стопку бумаг и почувствовал, как внутри закипает что-то глухое, безымянное. Злостью это назвать было нельзя — скорее усталостью, достигшей той границы, за которой начинается апатия. То состояние, когда понимаешь: если сейчас не встать и не сделать хоть что-нибудь, так и просидишь до утра, уставившись в одну точку, пока часы на стене будут методично отсчитывать минуты уходящей в никуда жизни.       Он покосился на циферблат. Полпервого ночи. За этим столом он находился с восьми вечера и за пять часов не осилил ни одной строчки, которую можно было бы счесть осмысленной. Пальцы бесцельно перебирали края бумаг, глаза скользили по буквам, не задерживаясь, мозг отказывался переваривать информацию, утомлённый бесконечной чередой рабочих дней, что складывались в недели, недели — в месяцы, месяцы — в год, который прошёл мимо, оставив лишь тёмные круги под глазами и привычку просыпаться раньше будильника, потому что внутри уже сформировалось тревожное ожидание: что-то где-то недоделано, кто-то чего-то ждёт, ты должен, ты обязан, ты нужен, пока нужны твои руки и твоя голова.       Надоело.       Слово вынырнуло из глубины, острое, как заноза, и тут же утонуло в привычном «надо». Надо дочитать. Надо доделать. Надо отнести. Надо не подвести. Надо быть хорошим мальчиком, который не подводит, не жалуется, не просит, просто делает свою работу и не задаёт лишних вопросов. Надо, надо, надо. Его жизнь давно превратилась в сплошное «надо», и Чонгук почти забыл, каково это — делать то, что хочется. Не то чтобы у него остались какие-то хотелки. Работа выела их все, одну за другой, оставив взамен лишь привычку откладывать удовольствия на потом, которое никогда не наступало.       Чон резво встал из-за стола, и стул жалобно скрипнул, отъезжая назад. В пустой квартире этот звук прозвучал оглушительно, как выстрел в тишине или треснувшее стекло, но больше как пощёчина самому себе. Чонгук не обернулся. Прошёл на кухню, где на столе его ждала бутылка с любимым ромом. Она стояла там уже третий день — с вечера, когда он купил её, чтобы выпить после работы, но так и не выпил. Потому что работа, как всегда, оказалась важнее. Потому что в иерархии его ценностей слово «надо» уже давно похоронило слово «хочу».       Он налил янтарную жидкость в стакан, позволив алкоголю подняться почти до краёв. Рука не дрожала, но движения вышли резкими, отрывистыми. Сделал несколько глотков, не останавливаясь, почти залпом, хотя всегда предпочитал растягивать удовольствие, смаковать, чувствовать, как тепло разливается по телу медленно, словно нехотя. Сейчас не до удовольствия. Сейчас нужно было, чтобы алкоголь притупил этот противный голос в голове, который твердил, не переставая: «Ты мог бы больше, ты должен был больше, ты никто, просто мальчик на побегушках, который старается, но никогда не станет тем, кого уважают, кем гордятся, кого запоминают».       Чонгук прислонился к кухонной стойке, чувствуя, как холодная столешница давит в поясницу, и уставился в окно. Там, за стеклом, раскинулся ночной Пусан — неон вывесок, редкие фары машин, тёмные силуэты зданий, которые казались спящими гигантами. Где-то далеко мигала реклама, напоминая о жизни, что течёт параллельно, не требуя его участия. По дороге проехала машина, фары на секунду выхватили угол спальни, и снова стало темно. В квартире царила тишина. Настолько глубокая, что парень слышал, как гудит мотор холодильника, как где-то за стеной едва уловимо шумит вода — сосед моет посуду или принимает душ. Обычные звуки чужой жизни, которая продолжалась, пока его собственная замерла в ожидании какого-то невозможного «потом».       Он подумал, что надо бы проветрить. Или поесть. Или доделать отчёты. Или лечь спать и встать пораньше, чтобы всё успеть. Мысли путались, цеплялись одна за другую, напоминая клубок, в котором невозможно найти конец. Ни одна из них не казалась достаточно важной, чтобы на ней остановиться, и все вместе они создавали тот фоновый шум, который сопровождал его постоянно, даже во сне.       Чонгук допил остатки рома, чувствуя, как тепло разливается по груди, спускается ниже, расслабляет затекшие плечи, отпускает зажатые мышцы, которые он сам не заметил, как свело. Хорошо. Хотя бы на минуту стало хорошо. Он закрыл глаза, позволив себе просто постоять так, ни о чём не думая, никуда не спеша, ничего не решая. Спина расслабилась, голова опустела, стала лёгкой, почти невесомой, и на секунду показалось, что если сейчас открыть глаза, то окажется: это был сон. И отчёта нет, и работы нет, и босса нет, и он просто стоит на своей кухне в три часа ночи, потому что не может уснуть, и это единственная проблема, которая у него есть.       Но телефон, всё это время лежавший в кармане спортивных штанов, начал вибрировать.       Сначала коротко — будто пробуя, на связи ли хозяин. Потом снова, настойчивее. И ещё. Кто-то явно не собирался сдаваться. Чонгук поморщился, но не сдвинулся с места. Может, если не отвечать, отстанут? Наивная надежда, и он сам это понимал. Тот, кто писал, знал его слишком хорошо, чтобы поверить в случайное «не увидел» или «забыл телефон в другой комнате». С этими людьми такие номера не проходили — они чувствовали его настроение на расстоянии, угадывали моменты, когда он особенно уязвим, и всегда появлялись именно тогда, когда меньше всего хотелось, чтобы его видели таким.       Телефон завибрировал в четвёртый раз, и Чонгук невольно представил, как сейчас где-то в другом конце города Тэхён, устроившись на пассажирском сиденье, нетерпеливо стучит пальцами по экрану, пока Юнги ведёт машину, а Хосок закатывает глаза, потому что видел эту сцену уже тысячу раз, и знает, чем она кончится. Знает, что Чонгук сдастся. Потому что он всегда сдавался, когда дело касалось их.       Скорее с привычным раздражением, чем настоящим, потому что настоящего раздражения на них у Чона не было уже много лет, как не было и сил на что-то, кроме работы. Он поставил пустой стакан на столешницу и пошёл в комнату. Нашарил телефон в кармане, вытащил, глянул на экран. Тот ярко вспыхнул, резанул по глазам, заставив зажмуриться, пока пальцы на автомате вводили пароль. Сообщения сыпались одно за другим, словно у них там был конкурс на скорость, и он даже не успевал прочитать первое, как экран уже подёргивался новым.       Парень устало выдохнул, посмотрел на название беседы, которую когда-то давно, в другой жизни, они назвали «вечно молодые», и подумал, что надо было выйти из неё ещё год назад. Или два. Или в тот момент, когда понял, что работа съедает его настолько, что сообщения друзей перестали быть радостью и стали ещё одним пунктом в списке «надо ответить, надо не забыть, надо не обидеть».       Но не вышел. И не выйдет. Потому что если выйти — придётся признать, что Чонгук отдалился от них настолько, что уже не вернуться. А признавать это не хотелось. Или хотелось, но было страшно. Страшно остаться совсем одному, без этих трёх придурков, которые бесили его, доставали, не давали покоя, но были единственным, что напоминало: когда-то он был другим. Когда-то он тоже улыбался, смеялся, пил ром не для того, чтобы забыться, а потому что было хорошо, потому что рядом были они, потому что жизнь казалась огромной и полной возможностей, а не замкнутой в кольцо между домом и офисом.       Он тяжело вздохнул, взял телефон поудобнее, провёл пальцем по экрану, открывая чат. И начал печатать ответ, уже зная, что спорить бесполезно. Что бы он ни написал, они всё равно сделают по-своему. Как делали всегда. Как он позволял им делать. Потому что когда-то это было единственным, что заставляло его чувствовать себя живым.       @minhyung: Ты научишься хоть когда-то брать свой телефон, Чон Чонгук?

@kook: Если тебе нечем заняться в такой час, Мин, это уже твои проблемы.

      @kimchi: Эй, Чонгук-и, не будь таким букой и лучше послушай хёна.       @hobah: В коем-то веке я согласен с Тэхёном. Перестань быть букой.

@kook: Весь во внимании — давайте, удивите меня, раз уж отвлекли.

      @minhyung: Распитием твоего отвратительного пойла можно заняться в клубе, так что давай подрывай свой зад и через десять минут мы у тебя.       @kimchi: Возражения не принимаются! Нас ждёт самое лучшее пойло в этом богом забытом Пусане!       @hobah: Ты же родился в Пусане и сам называешь его богом забытым городом?       @kimchi: И что с того? Зато в этом забытом месте можно достать самую лучшую травку, которая уже у меня с собой.       @minhyung: отправил голосовое.       Чонгук выключил экран и отбросил телефон на диван, словно тот обжигал пальцы. Он нахмурился, глядя в потолок, и позволил себе минуту слабости — минуту, когда можно было не принимать решений, не выбирать между «надо» и «очень надо», не чувствовать себя единственным взрослым в компании, где остальные трое, кажется, навсегда застряли в студенческих годах. Ему бы сейчас доделать эти чёртовы отчёты, вычитать каждую цифру, перепроверить каждую строчку, чтобы завтра после обеда положить на стол начальнику новый, безупречный, вылизанный до блеска отчёт по продажам. Потому что если там окажется хоть одна ошибка — с него спустят три шкуры. Босс умел это делать красиво, одной только ледяной интонацией и долгим взглядом поверх очков, от которого хотелось провалиться сквозь землю. И с каждым разом косточки обгладывали всё тщательнее, словно входили во вкус.       Чонгук тяжело выдохнул и смирился. Со своей участью, с головной болью, которая уже который год сидела у него на шее в виде трёх неугомонных друзей, творящих всякую ересь ровно в тот момент, когда ему нужно было работать. Он прошёл в спальню, открыл шкаф и вытащил синие джинсы с дырками на коленях. Потом нашлась простая чёрная футболка. Он по привычке поднёс её к носу, принюхался — пахло свежестью и порошком, ни капли застоявшегося запаха вещей, что годами висят в шкафу и ждут своего часа. Похоже, он всё-таки не окончательно потерял контроль над бытом, и это маленькое открытие почему-то согрело. Он быстро осмотрел квартиру: чисто, минимализм, ни одной лишней вещи, всё по своим местам — ровно так, как Чон и любил, потому что в жизни и так было слишком много хаоса, чтобы терпеть его ещё и в собственном доме.       И в этот момент снаружи раздался машинный гудок. Два коротких, один длинный — их фирменный сигнал, который означал: «Выходи, мы уже здесь». Чонгук недовольно закатил глаза, накинул ветровку и направился к двери, уже зная, что эта ночь пойдёт не так, как изначально планировал. Потому что если уж эти трое вытащили его из дома, значит, так было нужно. И, чёрт возьми, возможно, он действительно в этом нуждался.       Тэхён был самым младшим в их компании, а по мнению Чонгука — ещё и самым любвеобильным и приставучим. Они знали друг друга ещё с младшей школы, и поначалу Чонгук был уверен, что этот парнишка — типичный заучка, который только и делает, что поправляет свои очки да грызёт гранит науки. Тэхён действительно выделялся в классе умом и знаниями, которые, казалось, хранились где-то в потайных уголках его светлой головы. Но всё изменилось на одной из вечеринок в старшей школе.       Познакомившись с ним поближе, Чонгук сперва не поверил своим глазам — перед ним стоял вовсе не тот одноклассник, с которым он сидел за одной партой. Чон помнил это так, будто всё случилось вчера: пепельные волосы Тэхёна, влажные от духоты, что царила в толпе, и он то и дело заправлял их длинными пальцами, открывая взгляду красивое лицо с высокими скулами; между губ была зажата самокрутка, которую тот с удовольствием затягивал, а затем выпускал сизый дым прямо в рот какому-то парню, после чего впивался в чужие губы своими. Именно тогда Чонгук понял, что образ примерного зубрилы и покорного мальчика был лишь прикрытием. Настоящий Ким оказался тем, кто любил всех и вся, а в состоянии лёгкого опьянения и под кайфом мог осыпать лаской лишь того, кто осмелится невзначай коснуться его бедра и плавно погладить.       Хосок появился в его жизни на той же странной вечеринке, которая, как выяснилось позже, проходила у него в доме. Он был, пожалуй, самым адекватным из их троицы — тем, кто мог на равных развлекаться с Тэхёном, а мог просто сидеть в уголке рядом с вечно скучающим Чонгуком. Ему, как и Чонгуку, не особо нравились шумные сборища, но он пытался влиться в компанию, и у него это получилось. Стакан за стаканом — и Хосок познакомился с неким Юнги, который был старше всех и уже сдавал экзамены в музыкальную академию, где планировал проучиться года три, если повезёт. Рукопожатие за рукопожатием — и вот Хосок уже сидит на одной скамье с Чонгуком, обсуждая планы на будущее: окончить старшую школу с отличием, поступить на экономический факультет, а со временем открыть собственную фирму по продажам. Самокрутка за самокруткой — и Хосок обнимает Тэхёна, который строил ему глазки, а после той вечеринки и вовсе влюбился без памяти, увязался следом на экономический, разделяя одну страсть на двоих.       Так они и стали парой в университетские годы. С тех пор они не отходили друг от друга ни на шаг, разлучаясь лишь тогда, когда Ким вспоминал о своей молодости и отправлялся добывать для компании травку, которую потом все с удовольствием курили, запивая холодным пивом в квартире Юнги.       Юнги был самым старшим в их дурной компании, которая сохраняла верность дружбе ещё со времён старшей школы, а для него — с вступительных экзаменов.       Окончив музыкальную академию, он продолжил учиться дальше, всё больше времени уделяя своей душе, которая требовала увлечений в виде музыки. Они все видели, как друг с осторожностью сдувал пылинки с любимого пианино, что стояло в его квартире, и так же трепетно обращался с гитарой, которую друзья подарили ему на выпускном из академии. Они искренне радовались за него, гордились, когда узнали, что его взяли продюсером в одну из крупных музыкальных компаний Кореи. Радовались до тех пор, пока не поняли: Мину суждено покинуть их и уехать в столицу, где он должен был работать. Но Юнги оказался не промах — он стал работать на дому, оборудовав студию прямо в своей квартире, и лишь изредка наведывался в Сеул, где мог засесть на неделю, но возвращался с той же светлой улыбкой.       Чонгук же всегда был благодарен судьбе за то, что у него есть такие друзья, даже несмотря на их странности. В конце концов, у каждого они есть, верно? Да и сам он был не без греха — порочен ровно настолько же, насколько и каждый из них. Он радовался, что у него есть свой личный прилипала в лице Тэхёна, который иногда тайком заявлялся к нему в гости с бутылкой коньяка и начинал жаловаться на их с Хосоком совместную жизнь. Жаловаться на то, как порой бывает сложно с любимым, но при этом повторять, что он безумно любит его и бросать не собирается. Чонгук выслушивал, и у него всегда находились нужные слова.       Чонгук радовался и тому, что рядом был всегда Хосок — тот, кто, как и он сам, когда-то мечтал открыть собственную фирму. В итоге они оба вернулись в родной Пусан, где и устроились работать в одну компанию. Благодаря общей смекалке, Чонгук сумел снискать расположение босса и стал его секретарём, а Хосок получил должность личного помощника, следуя за начальником по пятам и не отступая ни на шаг. Бывали дни, когда они оба, вымотанные до предела, выходили из офиса и молча заворачивали в небольшой ресторанчик неподалёку, чтобы распить по бутылке соджу. А после возвращались по домам ещё более разбитыми, чем до этого, потому что алкоголь не столько расслаблял, сколько позволял хотя бы на несколько часов забыть о бесконечной гонке.       — Чего такой кислый? — прервал поток его мыслей Тэхён, глядя на лучшего друга через зеркало заднего вида.       — Хуй сосал вчера невкусный, — отшутился Мин, прыская в сторону от собственной остроты.       — Если бы сосал, не был бы таким грустным, — парировал Чонгук, даже не поворачивая головы.       Хосок, сидевший на за рулём, зашёлся в громком смехе, и его задорный гогот тут же подхватил Тэхён. Они хохотали так, что перекрывали музыку, лившуюся из динамиков. Чонгук лишь закатил глаза, сложил руки на груди и откинулся на спинку сиденья, уставившись в окно, за которым мерцал ночной город — огни вывесок, тёмные силуэты зданий, редкие прохожие, спешащие по своим делам.       Через полчаса они добрались до какого-то клуба, названия которого Чонгук даже не удосужился прочитать. Он уже мысленно умер и желал не возвращаться обратно в эту реальность, где есть отчёты, босс и бесконечное «надо». Юнги вытолкнул его из машины пинком под зад, и Чонгук недовольно скривил нос, но выходить всё-таки пришлось. На улице его обдало прохладным ветром, и он застегнул спортивную ветровку, поймав на себе скептический взгляд Мина. Вскинул брови, мол, что не так? Тот лишь пожал плечами и крикнул Тэхёну, чтобы доставал травку — они планировали закурить прямо здесь, у входа.       — Будешь? — спросил Хосок, поджигая самокрутку.       Чонгук недовольно цокнул, прекрасно зная: эти трое придурков — лучшие придурки, каких он знал, — не отстанут, пока он не согласится. Он взял самокрутку из железной коробочки, чиркнул колёсиком зажигалки и сделал первую затяжку, тут же закашлявшись. Лёгкие наполнились терпким дымом, голова слегка закружилась, и впервые за долгое время Чонгук позволил себе выдохнуть — не воздух, а именно усталость, которая копилась где-то под рёбрами и не давала разогнуться.       Кажется, отчёты по продажам подождут. В конце концов, он не железный.       Сегодня в планах Чонгука было только одно: отвести душу так, как он не делал уже несколько лет.       Чонгук не скрывал от себя, что вымотался до состояния робота, существующего по расписанию: дом — офис — дом. И так по кругу, без просвета. Он даже в выходные не мог толком выспаться, потому что начальнику постоянно что-то было от него нужно. Не от Хосока, который помогал, чем мог. А от него — от чёртова секретаря, который вечно был на побегушках. Надоело. Сегодня Чон был готов полностью довериться старым друзьям и отдохнуть по-настоящему. Покурить на славу той же марихуаны, которую Тэхён умудрялся добывать неизвестно где, выпить лучший алкоголь в клубе — и желательно за счёт Юнги. Тут уж никак иначе: если вытащил его из дома, пускай и платит. Юнги, услышав такое наглое заявление, ничуть не возразил. Он лишь закинул руку на шею лучшего друга и выдохнул дым ему прямо в лицо, после чего они оба странно улыбнулись.       В клубе царила приятная атмосфера.       Они прошли мимо охраны, мило улыбнувшись, и Чонгук с удивлением отметил, что здесь ему не хотелось развернуться и уйти. Тэхён, едва услышав музыку, тут же начал плавно двигаться в такт. Хосок крикнул, что заказывал столик, и его стоит найти, чтобы наконец заказать напитки. Ким на прощание чмокнул своего парня в щёку и растворился в танцующей толпе, развлекаясь на полную катушку. Оставшиеся втроём прошли дальше, нашли заказанный столик и рухнули на диванчики. Заказали бутылку рома и несколько шотов с коктейлями для разнообразия.       Музыка приятно ласкала слух, не раздражала, не давила, и Чонгук вдруг поймал себя на мысли, что, кажется, начал получать удовольствие. Раньше он не любил клубы — слишком много раз они заканчивались тем, что компания заявлялась туда уже пьяной и накуренной, Юнги разносило окончательно, и он неизменно ввязывался в драки. Лет пять назад они с этим завязали. Стали встречаться дома у кого-нибудь, заказывать пиццу, брать пиво и соджу, смотреть фильмы или бейсбол с баскетболом — от них старшего хёна было невозможно оторвать. А сейчас Чонгук сидел в клубе с лучшими придурками в его жизни, слушал музыку и чувствовал, как напряжение потихоньку отпускает.       — Так, — начал Чонгук, оглядывая друзей, — зачем мы пришли в клуб? Могли бы спокойно выпить и у меня дома.       — Ты ему не сказал? — спросил Хосок, удивлённо глядя на Юнги.       В их компании повисла давящая тишина. Она оглушала настолько, что Чонгуку показалось, будто музыка за пределами их столика исчезла вовсе. Он замер с бутылкой рома в руке, не долив в стакан, поставил её на стол и выжидающе уставился на друга. Юнги неловко закусил губу, почесал затылок и явно мучился от того, что не знал, как преподнести новость.       — Переезд в Штаты? — оглушил Мин своим вопросом, и слова эти упали на стол тяжёлым грузом.       — Ты серьёзно? — не поверил Чон.       Чонгук был удивлён. По-настоящему, до онемения в кончиках пальцев. Он никогда бы не подумал, что Юнги, его вечно неугомонный хён, вот так просто согласится уехать куда-то далеко от любимого Пусана. Ведь он даже Сеул променял на родной город, отмазываясь тем, что ему комфортнее работать здесь. Хотя все они знали истинную причину. Первая: здесь были они. Все трое, кого Юнги, сколько бы ни ворчал, всегда был рад видеть и для кого в любой момент распахнул бы дверь. Вторая: в соседнем доме, в квартире, окна которой выходили как раз на окна Мина, жила девушка. За которой он наблюдал уже бог знает сколько времени. Ну как наблюдал — они были знакомы ещё с академии. Хан Юри запала в душу старшему так сильно, что Юнги не был готов вот так просто с этим расстаться.       И Чонгук правда был удивлён. Настолько, что залпом осушил один из шотов, стоявших на столе, и запил его ромом из стакана. Дёрнул подбородком, опустил голову и выдохнул — то ли раздражённо, то ли с обидой, что ему не сказали раньше.       — Мне предложили работу в одной компании, и я подумал, что это неплохой вариант развиваться дальше в музыкальной индустрии, — пожал плечами Мин.       — Ладно мы, — бросил Чонгук, не глядя на друга, — но ты решил бросить Хан Юри?       — Что значит «ладно мы»? — приподнял бровь Юнги. — Не говори так. Вы моё всё, Чонгук.       — Она выходит замуж, верно? — вклинился в разговор весёлый Хосок, на которого уже начала действовать марихуана и несколько выпитых шотов, которые он с удовольствием запивал коктейлем.       Чонгук надул губы, как обиженный ребёнок, и, не сказав больше ни слова, поднялся из-за стола. Ему нужно было выйти. Проветриться. Или просто побыть одному, потому что внутри всё кипело. Он оставил друзей и побрёл сквозь толпу, взглядом выискивая Тэхёна — тот по неизвестной причине уже танцевал на сцене, где крутилось ещё несколько парней и девушек, развлекая публику. Чонгук не пошёл за ним. Вместо этого он подошёл к бару, занял свободное место, поставил локти на стойку и тяжело, по-настоящему устало выдохнул.       Чёрт. Он не думал, что настолько отдалился от друзей. Подозревал, конечно, что работа высасывает из него всё время, оставляя крохи лишь на редкие разговоры с Хосоком, да и то — чаще о делах рабочих или о Тэхёне, который всё загадочно мечтал о свадьбе, с которым тот прожил под одной крышей больше четырёх лет. Но чтобы настолько…       Чонгук устало потёр глаза, пытаясь собраться с мыслями, и не заметил, как перед ним возник бармен.       Мужчина появился будто из ниоткуда — или просто Чонгук был настолько погружён в себя, что не обратил внимания на его приближение. Платиновые волосы, залитые лаком, были гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб и чёткие линии скул. Лёгкий макияж придавал лицу какую-то неестественную, но притягательную безупречность: глаза, подведённые чёрной подводкой, смотрели остро, цепко, словно сканировали каждого, кто оказывался рядом. На губах играла лёгкая, едва заметная надменная улыбка.       На нём был короткий топ-майка, который облегал тело, открывая взгляду живот и руки. Кожаные штаны сидели низко на бёдрах, и из-под пояса выглядывала резинка боксеров. Пальцы украшали кольца, в ухе поблёскивал пирсинг, на шее висела тонкая цепочка с небольшим крестом. А на руках, открытых благодаря коротким рукавам, виднелись мелкие татуировки, которые хотелось разглядывать. Бармен не спешил заговаривать. Он взял шейкер, принялся смешивать что-то, ловко переливая из одного сосуда в другой, и каждое его движение было отточено, словно мужчина делал это всю жизнь. Встряхнул, перелил в высокий бокал, украсил долькой лайма и, не спрашивая разрешения, поставил перед Чонгуком.       Только тогда Чонгук позволил себе встретиться взглядом с барменом.       Карие глаза брюнета скользнули по лицу незнакомца, по его рукам, по открытому животу, по цепочке, поблёскивающей в приглушённом свете. Чонгук сглотнул, и бармен это заметил. Он облокотился о стойку, взял в руки вафельное полотенце, но вытирать ничего не стал — просто держал, теребя колечко в ухе свободной рукой, и смотрел. С прищуром, с интересом, с лёгкой усмешкой на пухлых губах.       — Нравится? — спросил мужчина в лоб.       Чонгук свёл брови, растерянно моргнул и не сразу нашёлся с ответом.       — Коктейль, — пояснил блондин, и в его голосе прозвучало что-то потешное, словно он наслаждался замешательством напротив. — Коктейль нравится?       Чонгук молчал, но бармен не требовал ответа, лишь наблюдал за тем, как приготовленный коктейль придвинули ближе. Незнакомец рассматривал Чонгука медленно, смакуя каждую деталь. Чёрные волосы, аккуратная линия челюсти, чуть выступающие скулы, тонкие губы — и родинка под нижней, которую тот заметил сразу. Глубокие карие глаза, смотревшие настороженно, но уже с пробудившимся интересом. Простая чёрная футболка, которая сидела на теле так, что не оставляла простора для фантазии: она обтягивала плечи, грудь, руки. А руки были красивыми. Такими, на которые хотелось смотреть дольше, чем положено по этикету. Вены, просвечивающиеся под кожей, рельеф, приглушённый свет на котором играл тенями.       Бармен задержал взгляд на его руках дольше, чем следовало, и едва заметно закусил нижнюю губу. Он явно получал удовольствие от того, что видел. И не собирался этого скрывать.       Чонгук неуверенно повёл бровью и сделал глоток. Коктейль оказался неожиданно вкусным — настолько, что он даже прищурился от удовольствия. Алкоголь быстро ударил в голову, явно намекая, что градусов в этом ярко-зелёном напитке было куда больше, чем можно было предположить по его безобидному виду. Вкус обжигал и холодил одновременно — так же, как изучающий взгляд напротив, который не отлипал от его лица ни на секунду.       — Неплохо, — вынес вердикт Чонгук, стараясь, чтобы голос прозвучал ровнее, чем он себя чувствовал.       Бармен вскинул брови, снова провёл кончиком языка по нижней губе — медленно, будто дразня, — и подался вперёд, нависая над стойкой так, что его дыхание опалило чувствительную кожу уха, а вкус арбузной жвачки ударил в нос.       — И всё? — прошептал мужчина сладко, как змей-искуситель.       — Восемь из десяти, — выдавил Чонгук, наслаждаясь жаром, который разливался по телу от этого шёпота.       Бармен хмыкнул, но спорить не стал. Вместо этого он кивнул куда-то в сторону сцены, и Чонгук, взяв бокал в руки, перевёл взгляд туда, откуда доносилась знакомая музыка.       Тэхён и Хосок уже вовсю отжигали в центре зала. Они двигались в такт мелодии, тесно прижавшись друг к другу, и их танец был настолько откровенным, что вокруг то и дело раздавались одобрительные возгласы. Чонгук невольно улыбнулся, глядя на друзей. Каким бы тихим и нелюдимым ни был Хосок в старшей школе, университет всё изменил. Стоило тому понять, что нравится Тэхёну, как понеслось: клубы, тусовки, выпивка, лёгкие наркотики, которые они курили, лёжа в постели, а после долго целовались, переходя к чему-то большему. Сейчас Хосок уверенно держал своего парня за талию, крепко сжимая пальцы на его бёдрах, а Тэхён вилял бёдрами так, что у зрителей перехватывало дыхание. Они были единым целым и наслаждались этим мгновением здесь и сейчас, не думая ни о чём другом.       Чонгук повернулся обратно к бармену, поймал его взгляд и — сам не зная, зачем — весело подмигнул. Потом отставил бокал и вернулся к Юнги, который остался у столика в гордом одиночестве, наблюдая за всей этой вакханалией с философским видом человека, который уже всё понял про эту жизнь.       Они продолжили пить вдвоём, периодически выкрикивая что-то в толпу, которая становилась всё более разгорячённой. Чонгук вдруг поймал себя на мысли, что не злится на друга. Даже наоборот — какая-то тёплая волна поднялась внутри, когда он представил, как Юнги будет покорять Америку со своей музыкой.       — Я рад за тебя, хён! — крикнул Чонгук, перекрывая музыку.       Юнги пьяно улыбнулся, чмокнул его в щёку и хлопнул по колену, говоря одним взглядом: «Спасибо, что не осуждаешь». Чонгук слабо улыбнулся в ответ, осушил очередной обжигающий горло шот и покачал головой в такт знакомой мелодии. К ним подлетел Тэхён, отхлебнул рома прямо из бутылки, тут же закурил самокрутку, сделал пару глубоких затяжек и умчался обратно в руки Хосока, который уже заждался. Чонгук забрал у него почти докуренную самокрутку, сделал ещё пару затяжек, стараясь не привлекать внимания охраны — в клубе курить было запрещено, хотя много кто выпускал сладкий дым, но кому какое дело, когда в тебе уже и ром, и шоты, и этот странный коктейль, и чей-то взгляд, который жжёт затылок.       Парни докурили на двоих, и Чонгук потянул Юнги танцевать.       Тело само отдалось музыке. Алкоголь разжигал кровь, ударял в голову, но это было приятное головокружение. Чонгук чувствовал, как расслабляются плечи, как таз сам начинает двигаться в такт, как руки поднимаются над головой. Он бросил взгляд на барную стойку и чуть не сбился с ритма: бармен всё так же стоял там, опираясь на стойку, и смотрел. Не сводил глаз. Смотрел так, словно раздевал взглядом, разжигал невидимый огонь внутри и тут же пожирал его этим же взглядом — жадным, пьянящим, как самый крепкий наркотик. Чонгук смутился, но отвести глаза не смог. А потом кто-то вытолкнул его на сцену — вместе с ещё несколькими парнями, которых толпа призвала показать себя.       Заиграла мелодия, которую Чон знал наизусть. С одного раза в университете, когда он, напившись в стельку, устроил стриптиз и прославился на весь экономический факультет. Пальцы сами потянулись к подолу футболки.       — Давай, малыш Чон! — заорал Тэхён из толпы.       — Покажи, что ты можешь! — подхватил Мин, отбивая с Кимом пятюню.       Чонгук усмехнулся. Конечно, это их рук дело. Они всегда знали, как его развести на стриптиз-шоу. Но сегодня парень и не думал сопротивляться.       Он стянул футболку через голову и кинул куда-то в сторону Хосока. Девушки в первом ряду взвизгнули. Парни засвистели. На сцене загорелся свет, и Чонгук почувствовал, как его тело вспоминает каждое движение из того танца. А может, не из того. Может, этот танец был где-то в нём всегда — просто ждал своего часа. Музыка обволакивала, текла по телу, заставляла бёдра двигаться плавно и резко одновременно. Чонгук чувствовал на себе чей-то взгляд. И этот взгляд разжигал внутри огонь, заставлял танцевать острее, откровеннее, забывая обо всём на свете. Волосы намокли от пота, несколько капель скатились по лицу, и он запрокинул голову, закусывая нижнюю губу в предвкушении.       Песня сменила бит — и Чонгук улыбнулся. Он знал этот момент.       Плавно покачивая бёдрами, Чон прокрутился вокруг своей оси и опустился на колени, ударив ладонями по прохладному полу сцены. Голова пошла вниз, потом резко вверх, и он провёл пальцами по волосам, зачёсывая их назад, открывая мокрый лоб. Таз двигался сам — в такт, вразрез, снова в такт, заставляя толпу выть от восторга. Он провёл рукой по груди, спустился к паху, сжал там, не стесняясь, и толпа взорвалась новым визгом. Потом закинул руки за голову и задвигал бёдрами из стороны в сторону — быстро, отрывисто, энергично, чувствуя, как на него смотрят сотни глаз.       Но среди них Чонгук искал только одни.       И когда нашёл улыбнулся, не скрывая удовольствия.       Бармен на своём месте замер, не двигаясь, не моргая. В одной руке мужчина держал бокал, но пить из него не собирался. Его взгляд был прикован к сцене, к парню, который сейчас, стоя на коленях в свете софитов, выгибал спину и двигал бёдрами так, что воздуха не хватало. Бармен смотрел, не отрываясь, и его пухлые губы были чуть приоткрыты — то ли от удивления, то ли от того, что дыхание перехватило.       А Чонгук, чувствуя этот взгляд, танцевал только для него.       Песня стихла, и зал взорвался криками, свистом, топотом. Чонгук улыбнулся, всё ещё продолжая двигаться в такт новой мелодии. Он поднимался с колен плавно, не сбивая ритма, — красиво, энергично, с расслабленной грацией хищника, который знает, что на него смотрят. И этот взгляд парень чувствовал затылком, спиной, каждой клеткой разгорячённой кожи.       — Это было нечто! — Тэхён бросился ему на шею, громко смеясь.       — Отлипни, — сказал Чонгук, но улыбка не сходила с его лица.       Юнги протянул футболку, и Чонгук натянул её на влажное тело. Хосок подошёл ближе, шепнул что-то на ухо — слова утонули в шуме, но Чонгук понял смысл, когда друг кивнул в сторону барной стойки. Там, облокотившись и склонив голову набок, стоял блондин и не сводил с Чонгука глаз, а его язык медленно облизнул губы.       Друзья втроём подтолкнули его в сторону бара и растворились в толпе. Чонгук опустился на стул, и перед ним тут же возник бокал с янтарной жидкостью — любимый ром, который бармен, кажется, запомнил с первого заказа. Чонгук сделал глоток. Бармен смотрел на него, чуть прищурившись.       — Неплохо, — повторил блондин его же слова.       — Разве? Народу понравилось, — пожал плечами Чонгук и сделал ещё глоток.       — Кое-кому больше, — бармен навис над стойкой, приблизившись так, что его губы почти коснулись уха Чонгука. Горячее дыхание опалило кожу, заставляя мурашки бежать по шее.       Чонгук выпрямился и протянул руку:       — Чон Чонгук.       — Пак Чимин, — ответил блондин, пожимая ладонь.       Их пальцы сомкнулись. Чимин не спешил отпускать руку — он слегка сжал её, большим пальцем огладил тыльную сторону ладони. Чонгук замер, не дыша. В чёрных глазах напротив плясали черти.       — Куришь? — спросил Чимин, и Чонгук кивнул.       Бармен бросил полотенце на стойку, что-то крикнул коллеге, перекинул ногу через стойку и спрыгнул вниз. На плечи накинул чёрную кожаную куртку, бросил короткий взгляд на Чонгука и двинулся сквозь толпу. Чонгук допил ром одним глотком и пошёл следом, не отрывая глаз от платиновой головы.       Выходная дверь распахнулась, и ночной Пусан встретил их холодным ветром. Чонгук не успел оглядеться — его прижали спиной к кирпичной стене, и чужое колено оказалось опасно близко к его паху. Горячее дыхание обожгло шею, и пухлые губы оставили первый поцелуй на кадыке. Чимин водил влажными губами по чужой шее, иногда целуя, иногда покусывая. Чонгук откинул голову назад, подставляясь, и блондин хмыкнул довольно — нашёл слабое звено. Руки Чонгука сами легли на чужие бёдра, сжали, притягивая ближе.       Их губы встретились.       Чимин целовал напористо, чувственно, сбивая дыхание. Он прикусывал нижнюю губу, тут же зализывал, углублял поцелуй, сплетал языки в медленном, тягучем танце, от которого у Чонгука подкашивались колени. Мягкая ладонь скользнула по щеке, пальцы зарылись в волосы на затылке, заставляя запрокинуть голову ещё выше. Чонгук подчинился, позволяя себя вести. Но только на мгновение. Он запустил руку в платиновые волосы, слегка оттянул, заставляя Чимина остановиться. Тот недовольно нахмурился — дыхание сбито, губы припухли, глаза потемнели.       — Что такое? — спросил Чимин, проводя костяшками пальцев по чужому лицу.       Чонгук смотрел на него — на распухшие губы, на размазавшуюся подводку, на чёрные глаза, которые сжирали его заживо.       — К тебе или ко мне? — спросил парень, и голос прозвучал низко, с хрипотцой.       Чимин замер на секунду, а потом его лицо озарила улыбка. Бармен снова припал к его губам — резко, жадно, сминая и тут же отпуская, облизнулся, будто только что сделал что-то неприличное.       — Ко мне, — выдохнул он. — И я покажу тебе такую ночь, что ты забудешь обо всём.

***

      Чимин провернул ключ в замочной скважине, толкнул дверь и пропустил Чонгука вперёд. Сам вошёл следом, неторопливо, и закрыл за ними обоими — щелчок замка прозвучал в тишине как точка, после которой возврата уже не будет. Мужчина небрежно стянул кроссовки, даже не нагибаясь — просто скинул их у порога, и на секунду вытянулся всем телом, по-кошачьи расправляя плечи с явным наслаждением. Чонгук замер в прихожей, глядя на него, и почувствовал, как внутри что-то снова сжалось от предвкушения.       Потом Чимин ушёл в глубь квартиры, не оборачиваясь, и Чонгук остался на мгновение один, чтобы оглядеться.       Квартира оказалась маленькой, но уютной. На стенах висели фотографии в деревянных рамках: какие-то пейзажи, чёрно-белые портреты, несколько ярких абстрактных картин, которые, кажется, были написаны акварелью. На подоконнике стояли фигурки, на полке стопка книг, корешки которых зачитали до мягкости. Всё здесь дышало, имело историю, хранило чьи-то воспоминания. Чонгук вдруг поймал себя на мысли, что в такой квартире хочется остаться. Не на ночь даже — просто остаться, выдохнуть, раствориться в этом тёплом, обжитом пространстве.       Чонгук прошёл дальше, в крошечную кухню, где Чимин уже колдовал над стойкой. Бармен двигался быстро, уверенно, а каждое движение казалось отточенным, естественным. Он достал из холодильника бутылку водки, нашёл вишнёвый сок, кубики льда, и всё это полетело в шейкер. За считаные секунды жидкость смешалась, и Чимин разлил её по двум высоким бокалам.       — Будешь? — спросил мужчина, приподнимая один из них, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка.       Чонгук отрицательно качнул головой. Ему не хотелось пить. Ему хотелось смотреть. Наблюдать за тем, как Чимин двигается, как переливается свет на его открытых плечах, как блестят кольца на пальцах, когда он подносит бокал к губам. Чимин пожал плечами, сделал большой глоток, почти осушив бокал за раз, и поставил его на стойку. Он улыбнулся, облизал губы, подошёл к парню вплотную и взял за руку. Пальцы у него оказались тёплыми, сухими, и Чонгук позволил вести себя, не сопротивляясь.       Чимин толкнул дверь в спальню — свет включать не стал, только уличные неоновые блики просачивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, выхватывая из темноты силуэты, край кровати, угол подушки. Он подтолкнул Чонгука, и тот послушно опустился на постель, не успев даже осмотреться, как Чимин уже оказался сверху, оседлал его бёдра и прижался к нему, медленно, дразняще двигаясь в такт какому-то внутреннему ритму. Чонгук выдохнул, зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, Чимин уже стягивал с него ветровку, небрежно отбросив её куда-то в сторону. Потом пальцы нашли край футболки, потянули вверх, и Чонгук послушно поднял руки, позволяя снять и её.       Тёплая ладонь легла на его грудь, скользнула по животу, по рёбрам, изучая, оглаживая, заставляя мышцы непроизвольно напрягаться и расслабляться под этим настойчивым касанием.       — Что ты делаешь? — спросил Чонгук, и голос прозвучал хрипло, не так, как он задумывал.       — Ш-ш-ш, — Чимин наклонился, его губы коснулись уха, горячее дыхание опалило кожу. Он взял руки Чонгука, поднял их и положил себе на ягодицы, удерживая чужие пальцы своими, заставляя их сомкнуться на своём теле. — Вот так, милый.       Чонгук сжал, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как Чимин выгибается от этого прикосновения, и внутри у него всё перевернулось.       Чимин начал целовать его шею — медленно, тягуче, оставляя влажные дорожки от уха до ключицы, иногда прикусывая, иногда просто касаясь губами, дразня. Бёдра при этом двигались плавно, мерно, в такт лишь ему одному слышной музыке, и Чонгук чувствовал, как под ним всё плывёт, как теряется опора, как мысли улетучиваются одна за другой, оставляя только ощущения.       — Нравится? — шепнул Чимин, и его дыхание пахло водкой, вишнёвым соком и сладкой арбузной жвачкой — так нелепо, так по-детски, что у Чонгука что-то сжалось в груди. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и Чимин довольно улыбнулся, прижимаясь к нему сильнее, заставляя мир вокруг сузиться до размеров этой комнаты, этой кровати, этих рук, которые сжимали его бёдра.       Чимин взял его ладонь и медленно положил себе на живот, заставляя чужие пальцы коснуться обнажённой кожи. Чонгук выдохнул, ощутив под пальцами горячую кожу, гладкую и такую живую — мышцы играли под его прикосновениями, и это было завораживающе. Он провёл ладонью выше, оглаживая бок, чувствуя, как Чимин выгибается от этого движения, а потом потянул край топа вверх, открывая взгляду ещё больше кожи. Чимин не сопротивлялся — лишь смотрел сверху вниз полуприкрытыми глазами, позволяя снять с себя майку и отбросить её куда-то в сторону.       Теперь Чимин сидел на нём обнажённым по пояс, и Чонгук мог разглядывать его столько, сколько хотел. Плавные линии плеч, ключицы, на которых блестела тонкая цепочка с крестом, едва заметные тени мышц, татуировки, что вились по предплечьям, — всё это хотелось изучать пальцами, губами, языком. Но Чонгук был полностью во власти Чимина, который не спешил и продолжал плавно двигать бёдрами, медленно, дразняще, и даже сквозь ткань джинсов Чонгук чувствовал его жар, его возбуждение. Чимин чувствовал его ответное желание и довольно улыбался, с прищуром, как кот, который знает, что добыча никуда не денется.       Он взял руку Чонгука, поднёс её к своему лицу и, не раздумывая, приоткрыл губы. Чонгук смотрел, затаив дыхание, как Чимин обхватывает его пальцы своими губами, как язык скользит между ними, влажный и горячий. Он облизывал их медленно, вбирая в рот по фалангу, обсасывая, касаясь кончиком языка подушечек, и делал это так искусно, что у Чонгука перехватило дыхание. Он позволил — позволил всё, потому что от этого зрелища кровь вскипала и стучала в висках. Чимин выпустил его пальцы, улыбнулся краем губ и повёл влажной ладонью по своей челюсти, оставляя блестящий след. Ниже — по шее, по ключице, по груди, заставляя Чонгука следить за каждым движением. Когда его пальцы коснулись сосков, он слегка закусил губу, и Чонгук понял жест без слов. Он сжал их — мягко, но уверенно, и услышал тихий, сорвавшийся с чужих губ выдох.       Этого оказалось достаточно, чтобы потерять остатки самообладания.       Чонгук потянулся вперёд, припал губами к чужой груди, покрывая поцелуями горячую кожу, лаская соски языком, сжимая их, дразня, заставляя Чимина выгибаться и сжимать его волосы пальцами. Тот двигал бёдрами в такт, и от этого ритма у Чонгука темнело в глазах — каждый толчок отдавался где-то глубоко внутри, заставляя дыхание сбиваться и срывать с губ тихие стоны. Чимин выгибался в его руках, то прижимаясь плотнее, то отстраняясь, дразня, не давая привыкнуть к ощущениям, и от этого бёдра двигались всё быстрее, всё откровеннее.       А потом Чимин резко потянулся куда-то в сторону, и в его руках оказался самый обычный галстук, он, видимо, лежал на кровати с самого начала. Чимин схватил запястья Чонгука, поднял их над его головой и за считаные секунды, ловко и быстро, обмотал галстук вокруг них, затягивая узел. Чонгук не сопротивлялся — он смотрел на него снизу вверх, тяжело дыша, и чувствовал, как внутри разгорается что-то нетерпеливое. Чимин толкнул его в плечи, и Чонгук послушно упал на спину, простыни охладили разгорячённую кожу.       — Что же ты делаешь, дьявол? — прошептал парень, глядя в чужие чёрные глаза, в которых плясали отсветы неона.       Чимин не ответил, лишь довольно растянул губы в улыбку, от которой у Чонгука подкосились колени, даже несмотря на то, что он лежал, и склонился к его шее. Губы касались кожи, оставляя влажные следы, язык скользил по кадыку, по ямочке у основания, покусывал, зализывал, заставляя Чонгука выгибаться навстречу. Движения бёдер при этом не останавливались ни на секунду — Чимин продолжал ёрзать, чувствуя чужое возбуждение сквозь ткань джинсов, и это сводило с ума. Он провёл рукой по чужому паху, сжал, и Чонгук издал гортанный, низкий стон, закатывая глаза.       — Хватит, — выдохнул он, не понимая, просит ли прекратить эту пытку или, наоборот, не останавливаться никогда. — Пожалуйста…       Чимин наклонился к его губам, почти касаясь, и прошептал, опаляя горячим дыханием:       — Всё, что тебе останется после, малыш Чон, дрочить на меня по памяти каждый раз. Потому что лучше меня это никто тебе не сделает.       — Не сделает что? — выдохнул Чонгук, глядя в глаза напротив, и голос его сорвался на хрип.       Чимин не ответил, усмехнулся — хищно, довольно — и впился в его губы поцелуем, резким, жадным, сминающим. Пальцы тем временем скользнули к ширинке брюк, расстегнули пуговицу и молнию. Чонгук дёрнулся, когда чужая рука проникла внутрь, оттягивая резинку боксеров, сжимая его там, где всё горело от напряжения. Чимин отстранился от его губ, скользнул вниз, съезжая с кровати, и Чонгук приподнялся на локте, чтобы видеть.       Чимин опустился на колени прямо перед ним, стягивая джинсы и боксеры вниз, открывая взгляду то, от чего у Чонгука перехватило дыхание. Он смотрел снизу вверх — чёрные глаза блестели в полумраке, губы были приоткрыты, влажные, и в этом взгляде было столько обещания, что Чонгук забыл, как дышать. Чимин взял в рот его член медленно, словно пробуя на вкус, и Чонгук выгнулся на простынях, хватая ртом воздух. Галстук натянулся, запястья дёрнулись в плену, но Чимин не позволил бы ему освободиться, даже если бы тот захотел, — не сейчас, когда он только начал.       Язык скользил по головке, обводил, надавливал, спускался ниже по стволу, снова возвращался, дразня, не давая привыкнуть. Чимин брал его глубоко, насколько мог, расслабляя горло, и Чонгук чувствовал, как кончик касается мягкого нёба, как чужие губы плотно смыкаются вокруг, создавая вакуум. Он зажмурился, потому что смотреть на это было невыносимо — на платиновые волосы, которые рассыпались по лицу, на припухшие губы, растянутые вокруг него, на чёрные глаза, что смотрели снизу вверх с вызывающей, пьянящей наглостью.       Чимин водил головой вверх-вниз, задавая ритм, и одна его рука легла на бедро Чонгука, придерживая, а пальцы другой руки начали медленное путешествие по его телу. Они скользнули по напряжённому животу, очерчивая кубики пресса, задержались на рёбрах, провели по чувствительной коже у талии, и Чонгук дёрнулся от этого прикосновения. Чимин усмехнулся, не отрываясь от своего занятия, а его пальцы продолжили путь — ниже, к выступающим тазовым косточкам, оглаживая их, дразня, оставляя влажные следы от слюны, которая стекала по члену и капала на кожу. Он рисовал круги на внутренней стороне бедра, близко-близко к паху, но не касаясь того, чего Чонгук ждал с каждой секундой всё нетерпеливее.       — Чимин, — выдохнул Чонгук, не узнавая собственного голоса.       Чимин оторвался от него на секунду, облизнул влажные губы и усмехнулся, глядя на то, как лихорадочно горят полные желания глаза напротив.       — Что, малыш Чон, уже сдаёшься? — спросил мужчина, проводя кончиками пальцев по чужому члену, от головки до основания, медленно, почти лениво. — А я ведь только начал.       Он наклонился и вместо того, чтобы снова взять член в рот, начал покрывать поцелуями живот Чонгука. Медленно, мучительно медленно, спускаясь от солнечного сплетения к пупку, задерживаясь на каждом сантиметре, прикусывая, тут же зализывая, оставляя влажные дорожки. Его пальцы тем временем обхватили член, сжимая и отпуская, дразня, не давая сосредоточиться ни на чём, кроме этого двойного нападения. Чонгук выгибался навстречу его губам, но Чимин отстранялся каждый раз, когда становилось слишком хорошо, снова возвращался, водил языком по напряжённым мышцам, опускался всё ниже, к паху, и снова поднимался, заставляя Чонгука дрожать от бессилия.       — Ты просто… — прохрипел Чонгук, запрокидывая голову, — ты издеваешься надо мной.       — Может быть, — прошептал Чимин ему в кожу, и его дыхание обожгло низ живота. — Но тебе ведь нравится.       Он провёл языком по тазовой косточке, медленно, с явным наслаждением, и Чонгук застонал, сжимая пальцы в кулаки. Чимин довольно улыбнулся, чувствуя его реакцию, и опустился ещё ниже, целуя внутреннюю сторону бедра, прикусывая нежную кожу, оставляя след, который будет напоминать о себе ещё несколько дней. Пальцы тем временем продолжали работать — медленно, ритмично, оглаживая член, сжимая у основания, поглаживая головку большим пальцем, размазывая прозрачную смазку.       — Посмотри на меня, — приказал Чимин, и Чонгук послушно открыл глаза.       Чимин сидел между его разведённых ног, платиновые волосы растрепались и падали на лицо, глаза с чёрной подводкой блестели в полумраке, губы были припухшими и влажными. Он не спеша, демонстративно облизал кончик чужого члена, взял в рот головку, втянул щёки, создавая вакуум, и Чонгук выгнулся, не в силах сдержать стон. Чимин выпустил член изо рта, усмехнулся и снова наклонился к его бедру, оставляя на нём новый след, потом на другом, целуя, покусывая, зализывая, поднимаясь всё выше, пока его дыхание не стало обжигать мошонку.       Он взял яички в рот, осторожно, нежно, обводя языком, вбирая их в тепло, и Чонгук застонал сквозь зубы, чувствуя, как всё внутри сжимается. Чимин играл с ними, посасывал, отпускал, снова брал в рот, и его пальцы при этом не останавливались ни на секунду — они скользили по члену, сжимали, гладили, дразнили, доводя до исступления.       — Чимин, я сейчас, — выдохнул Чонгук, чувствуя, как напряжение достигает предела.       Чимин отстранился. Просто убрал руки, оторвался от него и сел, глядя сверху вниз с улыбкой, от которой хотелось убивать и целовать одновременно. Чонгук смотрел на него, тяжело дыша, и чувствовал, как пульсирует член, оставленный без внимания, как всё тело горит от неудовлетворённости.       — Ты… — начал он, но голос сорвался.       — Что я? — переспросил Чимин, проводя пальцем по его животу, собирая капельки пота и слюны, поднося палец ко рту и облизывая его медленно, наслаждаясь. — Ты хотел кончить? Слишком быстро, малыш Чон. Я же сказал — я только начал.       Он снова наклонился, и его губы накрыли член, вбирая глубоко, почти полностью, и Чонгук закричал — не смог сдержаться, выгибаясь на кровати, чувствуя, как реальность распадается на куски. Чимин работал быстро, ритмично, его голова двигалась вверх-вниз, язык давил на самые чувствительные места, руки гладили бёдра, сжимали их, приподнимали, открывая доступ, и каждый раз, когда Чонгук был уже на грани, он замедлялся, сжимал пальцами основание, не давая кончить, дразнил, мучил, наслаждался каждым его стоном, каждым движением, каждой попыткой толкнуться глубже.       — Не смей, — прохрипел Чонгук, когда Чимин в очередной раз отстранился, обводя кончиком языка головку. — Не смей останавливаться.       Чимин поднял на него глаза, и в них плясали черти. Он медленно, нарочито неспешно облизал губы, смакуя, и сжал пальцами основание чужого члена, не давая кончить.       — А если остановлюсь? — спросил он, чуть наклоняя голову набок. — Что ты сделаешь, Чон Чонгук? Руки-то у тебя заняты.       Он усмехнулся собственной шутке и снова наклонился, но на этот раз не к члену — он провёл языком по внутренней стороне бедра, по чувствительной коже, почти у самого паха, и Чонгук дёрнулся так, что кровать скрипнула. Чимин оставил влажный след, прикусил, тут же зализал, поднимаясь всё выше, и Чонгук чувствовал каждое прикосновение, как удар тока.       — Я сейчас сам кончу, даже не прикасаясь к себе, — прошептал Чимин ему в живот, и его голос был низким, хриплым, полным желания. — Ты такой красивый, когда не можешь ничего с собой сделать.       Чимин снова взял его в рот, и на этот раз не останавливался. Двигался быстро, ритмично, глубоко, заставляя Чонгука выгибаться и сжимать бедра, пытаясь то ли отстраниться, то ли, наоборот, толкнуться глубже. Чимин позволял — расслаблял горло, брал его почти полностью, и Чонгук чувствовал, как головку плотно охватывает узостью, как чужие пальцы сжимают его ягодицы, приподнимая, открывая доступ. Он кончил с хриплым, сорванным стоном, выгибаясь на кровати, и Чимин принял всё, не отрываясь, проглатывая, пока Чонгук дрожал под ним мелкой, судорожной дрожью. Он держал его в себе до последнего, пока тот не обмяк, обессиленный, и только тогда отстранился, облизывая губы.       Чонгук смотрел на него сквозь полуприкрытые веки — на размазанную подводку, на припухшие, влажные губы, на довольную, почти хищную улыбку. Чимин медленно поднялся с колен, навис над ним, опираясь руками по обе стороны от его головы, и Чонгук потянулся к нему, забыв о связанных руках, о галстуке, о том, что вообще существует что-то за пределами этой комнаты.       — Развяжи, — попросил он, и голос его был низким, хриплым, но в нём слышалась не мольба — требование.       Чимин наклонился, касаясь губами его губ, и прошептал:       — А ты попроси красиво.       Чонгук посмотрел на него снизу вверх — связанные руки затекли, но он не чувствовал ничего, кроме желания. Губы напротив были влажными, припухшими. Чёрные глаза блестели в полумраке, и в них застыла самоуверенная улыбка.       — Пожалуйста, — сказал Чонгук, и голос его прозвучал низко, с хрипотцой. — Развяжи меня. Я хочу прикасаться к тебе.       Чимин медленно потянулся к узлу, пальцы его замерли на шёлковой ткани, и он наклонился так близко, что их губы почти соприкоснулись.       — Хороший мальчик, — прошептал Пак и одним движением развязал галстук.       Чонгук схватил Чимина за бёдра, сжал, опрокидывая на себя, и перевернулся, меняя их местами. Теперь Чимин лежал под ним, светлые волосы разметались по подушке, глаза расширились на секунду от неожиданности, а потом в них снова заплясали черти.       — Ах, — выдохнул Чимин. — Решил взять дело в свои руки, малыш Чон?       — Заткнись, — прошептал Чонгук ему в губы и поцеловал — глубоко, жадно, вкладывая в этот поцелуй всё, что накопилось за вечер.       Чимин ответил тем же — его руки обвили шею Чонгука, пальцы запутались в волосах, языки сплетались в медленном, мокром танце. Чонгук вжался в него бёдрами, и они оба застонали в поцелуй. Чонгук оторвался от его губ и начал спускаться поцелуями вниз по подбородку, по шее, по ключицам, туда, где на тонкой цепочке поблёскивал крест. Он взял его в рот, потянул зубами, и Чимин подался навтречу, тихо засмеявшись.       — Тебе нравится? — спросил Чонгук, поднимая на него глаза.       — А тебе? — парировал Чимин, но смешок сорвался на стон, когда Чонгук прикусил его сосок.       Он ласкал его грудь губами, языком, зубами, не забывая про вторую, сжимая её пальцами, и Чимин извивался под ним, запуская руки в его волосы. Чонгук спускался всё ниже, языком очерчивая кубики пресса, задерживаясь чуть дольше на талии, и эти незатейливые ласки заставляли Чимина дёргаться сквозь стоны.       — Ты дразнишь меня, — выдохнул Чимин, и в его голосе слышалось нетерпение.       — А ты думал, я не умею? — усмехнулся Чонгук, проводя языком по линии кожаных штанов. — Ты мне показывал, как это делается.       Чон поднялся на локтях, глядя на Чимина снизу вверх, провёл рукой по чужому животу, задержался на поясе штанов, и Чимин нетерпеливо подался бёдрами навстречу.       — Сними их, — попросил он, и в его голосе не было прежней самоуверенности — только желание. — Сними, пожалуйста.       Чонгук медленно, нарочито неспешно, расстегнул пуговицу, вжикнула молния, и Чимин приподнял бёдра, помогая стянуть с себя и штаны, и боксеры. Чонгук отбросил их в сторону и замер, разглядывая открывшееся тело.       — Нравится? — спросил Чимин, и в его интонации отчётливо звучало самодовольство.       — Очень, — ответил Чонгук.       Парень наклонился, намереваясь опуститься ниже, но Чимин перехватил его за плечи, остановил.       — Не надо, — сказал мужчина, и голос его сел на полуслове. — Не надо дразнить. Просто возьми меня.       Чонгук замер. Чимин смотрел открыто, без игры, грудь его тяжело вздымалась, пальцы впивались в чужие плечи, бёдра подались навстречу.       — Ты уверен? — спросил Чонгук.       — Более чем, — ответил Чимин и кивнул в сторону стоящей рядом с кроватью тумбы.       Чонгук потянулся к мебели, нашарил в ящике тюбик и упаковку. Их пальцы соприкоснулись, когда он взял всё необходимое, и Чонгук задержался на секунду, сжимая чужую ладонь.       — Смотри на меня, — попросил он, и Чимин послушно открыл глаза.       Чонгук выдавил гель на пальцы, вновь опустился ниже, и когда его прохладные пальцы коснулись горячей кожи, Чимин выдохнул, расслабляясь. Чонгук вводил пальцы медленно, осторожно, растягивая, подготавливая, и Чимин двигался навстречу, постанывая.       — Достаточно, — выдохнул Чимин, хватая его за запястье. — Я хочу тебя.       Чонгук убрал пальцы, разорвал упаковку, надел презерватив. Он приподнял бёдра Чимина, устраиваясь поудобнее, и посмотрел в его полные дикого желания глаза.       — Смотри на меня, — повторил Чонгук, и Чимин кивнул, закусывая губу.       Чон медленно вошёл, чувствуя, как узкое тепло обхватывает его, как Чимин выдыхает, запрокидывая голову. Он замер на секунду, давая обоим привыкнуть, но Чимин нетерпеливо дёрнул бёдрами.       — Двигайся, — прошептал он, и Чонгук подчинился.       Он начал двигаться медленно, но глубоко — так, что каждый толчок отдавался в теле Чимина дрожью, заставляя его выгибаться и хватать ртом воздух. Он входил размеренно, позволяя себе наслаждаться каждым сантиметром, чувствовать, как узкое тепло сжимается вокруг него, не отпускает, требует большего. Чимин стонал сначала тихо, сквозь зубы, но Чонгук ускорился, и стоны перешли в хриплые, откровенные выдохи, которые разрывали тишину комнаты.       — Да… вот так, — выдохнул Чимин, запрокидывая голову, и его пальцы вцепились в простыни.       Чонгук навалился на него сильнее, закинул его ноги себе на плечи, и новый угол открыл доступ глубже, острее. Он входил резко, почти грубо, и Чимин закричал, не сдерживаясь, не пытаясь приглушить себя, срывая свой голос. Каждый толчок заставлял его тело подскакивать на кровати, и он ловил ритм, двигался навстречу, царапал предплечья Чонгука, оставляя на них красные полосы.       — Чонгук… — простонал Пак, и в его голосе слышалось и умоляющее, и требовательное одновременно.       Чонгук спустил его ноги с плеч, наклонился, переплетая их пальцы, прижимая руки Чимина к кровати по обе стороны от его головы. Так он двигался быстрее, жёстче, и Чимин извивался под ним, ловя каждый толчок, выгибаясь навстречу. Их пальцы были плотно сцеплены, и Чонгук сжимал ладонь так сильно, что чувствовал, как бьётся пульс на запястье Чимина.       — Смотри на меня, — прохрипел Чонгук, и Чимин послушно открыл затуманенные глаза.       Чонгук резко остановился, замер внутри, и Чимин застонал от потери, дёрнув бёдрами.       — Не смей… — начал он, но Чонгук перекатился на бок, не выходя из него, согнул ногу Чимина и закинул её себе на бедро.       Новая поза позволила ему двигаться иначе — глубже, медленнее, чувствуя каждое движение, каждую дрожь. Чимин повернул голову к нему, потянулся для поцелуя, и Чонгук подхватил его губы. Они целовались медленно, не сбивая ритма, и Чонгук чувствовал, как Чимин дрожит в его руках, как его пальцы впиваются в плечо, как бёдра двигаются навстречу каждому толчку. Рука Чонгука скользнула по груди Чимина, пальцы нашли сосок, сжали, оттянули, и Чимин застонал в поцелуй, выгибаясь. Чонгук играл с ним, лаская, сжимая, отпуская, и Чимин ловил каждое прикосновение, царапая его бедро, сжимая его так сильно, что на утро там наверняка останутся синие следы.       — Ты оставляешь метки, — прошептал Чонгук ему в губы, и в его голосе слышалась усмешка.       — Чтобы помнил, — выдохнул Чимин, и его рука скользнула вниз, к собственному члену.       Он обхватил его, провёл несколько раз, и Чонгук почувствовал, как мышцы вокруг него сжались, как Чимин напрягся, приближаясь к краю.       — Я сейчас, — выдохнул Чимин, и голос его сорвался. — Я сейчас кончу, я не могу больше…       Чонгук наклонился, прикусил его плечо, не сильно, но достаточно, чтобы оставить след, чтобы Чимин почувствовал, как зубы впиваются в кожу. И в этот же момент он начал двигаться быстро, жёстко, входя глубоко, не давая опомниться, не давая отдышаться. Бёдра Чимина подались навстречу, и их движения слились в едином, отчаянном ритме. Чимин кончил первым — с хриплым, сорванным стоном, выгибаясь дугой, сжимаясь вокруг чужого члена так сильно, что у Чонгука потемнело в глазах. Его собственное тело напряглось до предела, и он сделал ещё несколько толчков входя до конца, чувствуя, как волна накрывает его с головой. Он кончил следом, с низким, гортанным стоном, уткнувшись лицом в изгиб чужой шеи, чувствуя, как Чимин дрожит под ним, как его пальцы впиваются в спину, не отпуская.       Они замерли, тяжело дыша, покрытые потом, со сбитым дыханием, разбитые и целые одновременно. Чонгук чувствовал, как сердце Чимина колотится где-то за его грудной клеткой, как их дыхание постепенно выравнивается, как мир медленно возвращается на своё место.       Чонгук медленно вышел из него, чувствуя, как последняя дрожь пробегает по телу Чимина. Он стянул презерватив, завязал его тугим узлом и бросил в сторону. Сейчас он хотел только лечь рядом, чувствуя, как мышцы постепенно расслабляются, как тяжесть наполняет тело. Чимин растянулся на кровати, вытянувшись всем телом, — плавно, по-кошачьи, с наслаждением, которое читалось в каждом движении. Он прикрыл глаза, и в полумраке комнаты его кожа казалась фарфоровой, платиновые волосы раскинулись по подушке, губы припухли и покраснели, а грудь всё ещё тяжело вздымалась. Чонгук замер, разглядывая его, и подумал, что никогда не видел ничего более красивого.       — Нравится? — прошептал Чимин, не открывая глаз, и его рука сама нашла лицо Чонгука, пальцы коснулись щеки, скулы, губ, будто проверяли, что парень всё ещё здесь.       — Десять из десяти, — ответил Чонгук вяло, и голос его прозвучал хрипло, сонно, но он нашёл в себе силы улыбнуться и коснуться чужой щеки в ответ. Пальцы скользнули по влажной коже, по скуле, по губам, и Чимин поймал их, задержал на мгновение, поцеловал кончики.       — Не уходи, — прошептал Чимин, придвигаясь ближе, устраиваясь на груди Чонгука, и его голос был тихим, почти детским, без привычной самоуверенности, что он излучал всё это время. Он положил голову на чужое плечо, руку опустил на грудь, ногу перекинул через бедро, и все эти движения были таким естественным, словно они делали так сотни раз.       Чонгук обнял его, прижимая к себе, чувствуя, как чужое тепло разливается по его телу, как дыхание Чимина постепенно становится ровным, как его пальцы находят удобное место на его плече и замирают там, сжимая кожу.       — Хорошо, — выдохнул Чонгук, закрывая глаза, и поцеловал его в макушку, чувствуя запах пота, духов и чего-то своего, чему он пока не мог подобрать название. — Но уйду через пару часов. Работу никто не отменял.       Чон сказал это скорее себе, чем Чимину. Ответа не последовало. Чимин уже спал — дыхание его стало глубоким, ровным, пальцы разжались, тело расслабилось, прижимаясь к нему всем весом, доверчиво, без остатка. Чонгук осторожно поправил одеяло, укрывая их обоих, и замер, слушая, как бьётся сердце под его рукой. Он не знал, сколько пролежал так, глядя в потолок, чувствуя, как тяжесть в теле смешивается с чем-то тёплым, тягучим, похожим на надежду. Работа. Отчёты. Босс. Всё это было где-то там, за стенами этой маленькой квартиры, за этим окном, за этим городом, который никогда не спит. А здесь был Чимин, который спал на его груди и даже во сне улыбался краем губ.       Чонгук закрыл глаза, позволяя себе провалиться в темноту. У него было ещё два часа.

***

      В кафетерии, куда Чонгук зашёл буквально пару минут назад, для субботнего обеда было слишком мало народу. Обычно в выходной день подобные места оказывались забиты до отказа, и ему никогда не удавалось спокойно выпить холодный латте, сидя у окна и наслаждаясь прохладной погодой. Но сегодня перерыв выпал всего на один час, и он решил вырваться из душного офиса сюда, в эту тишину. За окном на небе сгущались тучи — скорее всего, собирался дождь. В этом году дождливый сезон пришёл раньше обычного, и это никого уже не удивляло.       Чонгук сидел за столиком, потягивая холодный напиток через бумажную трубочку, и смотрел в телефон, не видя ни экрана, ни уведомлений, которые давно потеряли свою важность. Прошёл месяц. Ровно месяц с той ночи, когда его жизнь разделилась на «до» и «после». Он проснулся тогда в чужой кровати, в чужой квартире, где всё пахло незнакомым запахом сладкого парфюма, вишнёвым соком и сладкой арбузной жвачкой. Рядом на тумбочке лежала записка, аккуратно сложенная пополам. Чон прочитал её, щурясь от утреннего света, и перечитал ещё раз, а потом — снова.       «Нужно бежать на работу, малыш Чон. Спасибо за ночь, не забывай меня. Завтрак на столе».       Завтрак действительно был на столе. И стопка свежих полотенец рядом с ним. Чимин предусмотрительно оставил для него чистое, будто знал, что Чонгук захочет привести себя в порядок перед выходом в мир, который ждал его с отчётами, звонками и вечно недовольным начальником. В тот день Чон опоздал на работу. Сильно. Потому что сначала нужно было заехать домой, переодеться, забрать оставленные документы. Но Чонгук не переживал. Впервые за долгое время ему было всё равно.       Он знал адрес, знал, в каком доме, на каком этаже, в какой квартире живёт человек, который перевернул его привычный мир за одну ночь. И весь этот месяц парень прокручивал в голове варианты: приехать, позвонить, сказать… что? Что он помнит каждую секунду? Что не может перестать думать о том, как платиновые волосы рассыпались по подушке, как Чимин выгибался под ним, как шептал его имя? Что хочет повторить? Или не повторить даже — просто увидеть, просто услышать, просто знать, что это было не только для него особенным?       Но каждый раз, когда он вызывал такси, когда оказывался в двух кварталах от нужного дома, что-то останавливало. Страх? Гордость? А может, понимание, что для Чимина это была просто ночь — таких в его жизни, наверное, было много. Чонгук не знал правил этой игры. Он не знал, можно ли возвращаться туда, где тебе не оставили даже номера телефона.       И он просто ушёл в работу. С головой, с отчаянием, с одержимостью, которая раньше помогала ему забывать обо всём. Только теперь забыть не получалось. Вечерами, возвращаясь в пустую квартиру, он ловил себя на том, что прислушивается к запахам. Аромат чужого одеколона давно выветрился с собственной кожи, растворился в пространстве, оставив после себя только воспоминания. А воспоминания были слишком яркими, чтобы их можно было просто отодвинуть в сторону.       Чимин оказался прав.       Чонгук действительно остался ни с чем, кроме памяти о той ночи. Ему оставалось только возвращаться к ней снова и снова, прокручивать в голове каждое прикосновение, каждый стон, каждое слово. Дрочить на воспоминания о человеке, которого, возможно, больше никогда не увидит. Это было похоже на пытку, но он не мог остановиться. Не хотел. Потому что даже такая память была лучше, чем пустота, которая наполняла его жизнь до этой встречи. Он сделал глоток латте, поставил стакан на столик и посмотрел в окно. За стеклом начинался дождь — первый в этом сезоне, холодный, серый, будто сама природа решила, что его настроению нужны соответствующие декорации. Чонгук провёл пальцем по влажному следу на стакане и подумал, что через месяц, через два, через год он всё равно будет помнить каждую деталь. И, наверное, это не так уж плохо.       @kimchi: Я всё ещё не понимаю, почему ты не вернёшься и не возьмёшь его номер. Что в этом такого?       Чонгук нахмурился, читая сообщение друга, и закатил глаза, принимаясь печатать ответ надоедливому, но такому любимому Ким Тэхёну.

      @kook: Тебя это сейчас так волнует? Ты каждый раз затрагиваешь эту тему, и, знаешь, ответ всё ещё не поменялся, Тэ.

      @kimchi: Хочешь, я пойду и найду его?

      @kook: Твоё «найду» закончится тем, что ты опять попрёшься в тот клуб без Хосока, ведь вы с ним снова в ссоре, верно? Он всю неделю как в воду опущенный ходит.

      В ответ, как и ожидалось, повисла тишина.       Сообщение, отправленное Киму, осталось прочитанным, но без ответа. Чонгук уже не удивлялся — привык к этому. Но в который раз пожалел о том, что рассказал друзьям, куда пропал в тот вечер и с кем провёл свою жаркую ночь. Парни тогда лишь пожали плечами, мол, взрослый мальчик, но каждый раз подкалывали его тем, что он так и не взял номер телефона и не вернулся в чужую квартиру, где ему любезно оставили завтрак. А это, казалось, было прямым намёком.       Чонгук думал: не судьба.       Думал, что не судьба вновь встретить тот похотливый взгляд и вдохнуть аромат сладкой жвачки и одеколона.       Думал, но судьба оказалась злой шутницей.       Чимин словно ни в чём не бывало зашёл в кофейню, пропуская кого-то вперёд, и весело засмеялся, прикрывая рот ладошкой. От смеха его глаза превратились в узкие полумесяцы, на правой щеке появилась впалая ямочка, которая шла ему так прекрасно, а сам смех лился с этих целовательных губ сладкой, завораживающей мелодией.       На нём была лёгкая белая рубашка, верхние пуговицы которой расстегнулись, открывая взгляду ключицы. Тёмные брюки красиво обтягивали его широкие бёдра, сапоги с чуть острым носком и небольшим каблуком дополняли образ, а на плечи была накинута та чёрная кожаная куртка. Волосы оказались аккуратно уложены, а в ушах не было ни единого намёка на пирсинг. Рядом с ним стоял мужчина европейской внешности. Они непринуждённо переговаривались на английском, пока заказывали кофе. Встав недалеко от стойки, они ждали свой заказ, а Чонгук не мог отвести взгляда от Пак Чимина, который так красиво говорил на иностранном языке и посмеивался своим волшебным смехом.       — Спасибо, — сказал Чимин и передал другу кофе.       Они развернулись и двинулись к выходу, так и не заметив Чонгука, который сидел словно статуя и не мог пошевелиться. Когда они покинули кафе, брюнет растерянно заморгал и услышал, как на телефон пришло сообщение. Но ему было всё равно.       Чонгук схватил пиджак, выбежал из кафетерия и огляделся по сторонам. Увидел, что они ещё недалеко ушли, и, секунду поколебавшись, окликнул:       — Чимин!       Чимин удивлённо хлопнул глазами и посмотрел на своего друга, который взглядом указал за его спину. Он повернулся на носочках и увидел совсем недалеко от себя Чон Чонгука, который так же растерянно моргал и явно не знал, что делать дальше. Улыбнувшись, Чимин снова решил сделать первый шаг: сказал что-то другу, передал ему свой стакан и направился к брюнету, который смущённо улыбнулся в ответ.       — Привет, малыш Чон, — произнёс мужчина с улыбкой и засунул руки в карманы брюк. — Ты куда это пропал? Думал, ты вернёшься, появишься на пороге, чтобы узнать мой номер, ну или…       — Сходим на свидание? — перебил его Чонгук, выпалив это в лоб.       Чимин улыбнулся своей милой улыбкой и слегка рассмеялся. Он подошёл ближе, положил руки на чужие плечи, слегка сжал их и вдохнул чужой аромат одеколона, по которому, если честно, тоже скучал.       — Куришь? — спросил блондин, придвигаясь ближе.       Чонгук кивнул.       — Сегодня в шесть подойдёт? — снова кивок. — Тогда я заеду за тобой. Встретимся у этого кафе?       Чимин придвинулся ближе и совсем невесомо, будто собираясь что-то прошептать на ухо, коснулся губами мочки. Горячее дыхание обожгло кожу, оставляя лёгкий, призрачный поцелуй, а потом он слегка прикусил ухо, оттягивая кожицу, и услышал приглушённый стон.       @minhyung: Случайности не случайны, знали про это? Я тут нифига себе кого встретил!       Сообщение так и осталось непрочитанным на телефоне Чонгука… потому что, кажется, он и так уже знал ответ на послание своего лучшего друга.       Случайности и правда не случайны.

The End