little chaotic red (and his evil)

***

Реду откровенно не везет — исчерпывающая табличка "закрыто" на двери любимой лапшичной, шипение бродячей кошки под фонарным столбом и тусклые, раздражающие глаза, лампы круглосуточного в двух кварталах от места, где должен закончится его патруль. В моменте и времени, крайне для этого не подходящем, механизм удачи Реда сбоит — привычно, без подтверждения согласия — генерируя критический успех на самом нелепом варианте из возможных. Передатчик трансформатора, который по форме и грустному посмертному писку последнего деления аккумулятора ближе к браслетику дружбы, чем к устройству, шагнувшему технически дальше ракетостроения, предает Реда. Реду, наверное, стоит выбрать путь наименьшего сопротивления — развернуться, пока ноги целы еще и не волочатся по земле плетью, и бежать-бежать-бежать — так быстро, что мысли о долге не успеют прогрызть черепушку, не смогут догнать, но, к сожалению его мертвых предшественников, Ред — полный бескорыстного сочувствия невдупленыш, склонный принимать непопулярные жизненные решения. Ред — человек, который не в силах раздавить зарождающееся в сердце сомнение. Ред — человек, который между рационально здравым гарантом и пятью процентами вероятного успеха всегда выберет второе. Будь то рыхлая мякоть перезревшего арбуза или шаг на встречу незапланированного свидания со злом. Выбор, позволяющий легче дышать. Выбор, судьбу не определяющий. Единственный, в котором он свободен. Занавес поднимается. Цепи гремят от каждого шага полководца Армии Зла. Он явно не в духе — вспышка гнева высекает из-под ног янтарные искры, а в глазах меж-тем зреет обещание трагедии — большой такой, греческой, с обязательными почестями мертвым героям, если таковые не уберутся с дороги при жизни, по собственному желанию, прямо сейчас. Обруч солнца почти спрятался за обрывом дня, но земля за ветхой оградой заброшенного пустыря ещë не успевает остыть. Горячий воздух раздражающе забивается в ноздри, запах нагретого металла убивает в Генерале всë стремление к диалогу — челюсть сводит ошмëтками воспоминаний, воплощением образов — визг сенсорных датчиков и умоляющий скрежет тазобедренного сустава, когда пресс перерабатывающей машины разделяет жизнь его случайной привязанности на до и после — две несвязные половины. Злодею совершенно неведомо, как устроены мозги у людей, но он готов поспорить на свою рабочую должность, что этот конкретный человек к нему пришел с браком — да, все детали на месте, но кто-то явно подшутил, покрутив колесико заводских настроек. Когда Ред принимает удар, можно подумать, что он — представитель другого вида, у которого жизней больше одной, а переломанные кости срастутся к утру. Однако, опыт пережитых встреч помогает Генералу понять, что передовая для человечества скорость регенерации ограничивается костюмом, а вводящая в ступор решимость — в основном театральным самовнушением. И всё же Ред — самое яркое пламя и острие передовой, который всегда подчиняется правилу делать, что должен, но сорока двух секунд оставшегося заряда очевидно не хватает, чтобы вынести последствия плохого дня Генерала. Сорока двух секунд не хватает, чтобы принять решение, чтобы из двух зол — бить или бежать, выбрать меньшее. На исходе проклятой сорок второй секунды пламя Реда догорает, схлопывается в тлеющее ничто, оседая где—то в горле. Настойчивая просьба отложить столкновение на потом умирает, захлебывается в кольце рук и раздраженных ударов хвоста. Без чудотворного латексного костюма и помощи своих сил Ред ожидаемо проигрывает. Поражение ощущается кислятиной на языке и крепким разочарованием в себе. Ред даже начинает слышать в голове рокот обратного отсчета, который почему-то начинается с примирительных двадцати пяти, когда Генерал пережимает его горло звеном огромного хвоста. Чешуя маслянисто переливается в багрянце закатного солнца, и Ред думает, что это не самый плохой конец для кого-то с таким отрицательным коэффициентом удачи, но он — герой с весом благополучия всего человечества на плечах (половина которого, он уверен, об этом даже не в курсе) и на смерть в объятиях врага у него права нет. — Я не могу здесь… — хрипит Ред, откашливая слюну, перекрывшую воздух. — Но тебе придется. Обвивающий талию хвост сминает ребра опасным хрустом, разжигает внутри пламя сверхновой напополам со звенящим воем агонии. Сила — знакомая, но чужая — отзывается, горячей патокой растекается от сердца в направлении легких. В ее власти Ред не более чем ресурс — наполовину пустая канистра топлива, треснувшая от горячего касания льдинка. Внутри Реда разгорается костер. Генерал клянется далекой звезде, что слышит треск сухих поленьев в чужой черепушке. Время останавливается, сужает существование вселенной до масштаба тяжелого дыхания проигрывающей стороны и еще трех кварталов. Запах Реда меняется, окисляет опасностью воздух. Так пахнет последний вздох младенца на руках матери, так пахнет отчаяние старика в его последнем пристанище. Так пахнет обреченность загнанного в угол. Генерал отступает на два шага назад, проржавевшие железные прутья врезаются в кожу. Совсем рядом, за защитой ограды тускнеет фасад старой прачечной, а дальше — вниз по улице, в окошках пастельных одноэтажек лениво зевают кошки. Коснуться Реда — задачка без звёздочки, но что делать, если вероятный ответ на касание — взрыв сверхновой с вопросительным радиусом поражения? От плотности маны в воздухе путаются мысли, разжигая в Генерале желание переломить хребет источнику головной боли. Выражение пустой убежденности искажает лицо Реда — борозды ступней волочат комья земли, на кончиках пальцев зарождаются искры шаровой молнии. Кажется, будто это и не Ред вовсе, а кто-то другой. Кто-то опаснее и злее, кто-то с прахом сожженных врагов под подошвами, живущий ради программно вшитой под кожу цели. Цели первой и единственной — уничтожить угрозу, испепелив на месте. Быть угрозой человечеству для Генерала — давно уже часть ежедневной рутины, где-то между печатью под заполненным отчетом и литром молока в магазине рядом с домом. Быть угрозой человечеству для Генерала — пройденный этап принятия инородности, но почему-то спину холодит испуг. Вспоминается сразу, что они ни разу не заканчивали бой силой. Чужое вмешательство, изменение местности, внезапный конец рабочего дня. И никогда — решающая победа одной стороны. Ред атакует — пальцы расходятся в стороны, как лучики морской звезды — вспышка света разделяет все на видимое и невидимое, удары молнии вспахивают землю, а заброшенная парковка стремительно разрастается в эпицентр пятибалльного. Красиво, думает Генерал, силой слепой удачи избегая прямого попадания высоковольтного разряда. Искры плавленого золота ошпаривают кожу, волдыри ожогов раздирают запястья. Где-то между треском поваленных деревьев и запоздавшей острой болью Генерал раздраженно заключает, что оценкой уровня угрозы Реда занимались идиоты, увольнительную которых он подпишет лично и без сожаления. Если, конечно, выживет. Задача Генерала маячит перед глазами — вероятнее всего невменяемая, а потому достаточно простая, но с текущим уровнем повреждений — недостижимая. Лучшее решение, доступное злодею в его шатком положении сводится к тому, чтобы доверится опыту своих инопланетных предков — обратить бесконтрольную ярость страхом неизвестности. Пробудить в Реде детскую, обезоруживающую беспомощность, желательно — привести в чувство, опционально — довести до слёз. — Как поживает твоя розовая подружка? С ногой все хорошо? — ядовито интересуется Генерал. Невозможно сложить легенду хуже, но он с этой невозможностью отлично справляется: — Забыл сказать при встрече, красный ей к лицу. Блеф наипозорнейший. Один к десяти, что мальчишка в таком состоянии станет слушать, и плюсом ещё столько же, что хотя бы на секунду допустит мысль, что Генерал встречает других рейнджеров так же часто, как и Реда. Блеф наипозорнейший, но результат — превосходящий ожидания, просто отличный. Ред реагирует: руки трясутся, как у смертника перед казнью, молния закономерно дает осечку, гул поваленного столба и визг автомобильной сигнализации сливаются воедино. — Что, правила изменились? Или тебе это нравится? — Генерал медленно поворачивает голову. Взгляд скользит вниз по холму, задерживаясь на покосившейся калитке, заросшей мхом, на трехколесном велосипеде, брошенном у крыльца. Его губы растягиваются в улыбке, не предвещающей хорошего конца. — По гражданским в жилом квартале тоже разрядом долбанешь? Ред замирает — искры на кончиках пальцев медленно гаснут, дорогают фитилем забытой свечи. Генерал не ждет. Бросается вперед — смазанное угольное марево и столп поднявшейся пыли в закатном солнце. Пальцы путаются в завязках красной толстовки, торопливо тянут за ворот. Он кусает мальчишку — со всей оставшейся силы, с сердцем, отравленным горечью, с отчаянием побежденного, рассчитывающего выжить. Клыки рассекают кожу в выемке между плечом и шеей. Кровь покидает Реда медленно, нехотя — язык Генерала обжигает горячая ржавчина, которая на пути к горлу быстро остывает, превращается в сладость. Ядовитая, тошнотворная, губительная для иноземца — сладость человеческой магии. Она растекается по телу неразбавленным концентратом, потоком бездонной энергии сдавливает ребра, распадается в глазах роем черных мушек. Еë много, так много, что кажется, сердце такого издевательства может не выдержать — схлопнется от скачка напряжения, как перегоревший предохранитель. Генералу стоило бы задуматься о своем решении — светлом будущем или предполагаемом ущербе, но он только сжимает покрепче зубы и упрямо глотает отраву. Нечеловеческий звук разрывает нутро — что-то между шипением раскаленного железа, опущенного в воду и предсмертным звериным хрипом. Ред понимает, что что-то пошло не так, когда в источнике своей опоры находит Генерала Армии Зла. В точках переплетения их запястий кожа горит огнем. Опора исчезает так же быстро, как он её обнаруживает. Дрожь (причина которой Реду не ясна) складывает Генерала пополам. Падая на колени, он давится кашлем, сплевывая на землю то, что точно не было частью правильного питания — черная лужа растекается на асфальте — кровавая густота, розовая пена и жидкий мазут вместо слюны. Ред понимает, что что-то явно идет не так, когда семь бедствий не уничтожают мир за то время, что отсутствует его сознание. На соседней улице грохочет мусоровоз, дверной колокольчик звенит от ветра, кто-то заливисто хохочет. Цена ошибки Реда ограничивается милосердием чужой воли — глаза слезятся от запаха сгоревшей травы и пыли, поднятой сражением, а в число очевидно пострадавших входят только расплавленный фонарный столб, несколько поваленных дряхлых деревьев и один-не-человек. Ред не тратит время на диалог с долгом и совестью. Тяжело отказать последней, когда скрюченный у его ног не-человек вот-вот выблюет свои инопланетные внутренности или (что, вероятнее, произойдет раньше) расцарапает горло острыми когтями. Поясная сумка, доставшаяся Реду от Блю под предлогом слишком детского дизайна, выглядит не очень хорошо — ткань рисунка потрескалась от перепада температур, отделив мультяшные головы уток от их мультяшных тел, проездные жетоны выпали из внутреннего кармана, смешавшись с лекарствами и скидочными купонами. Напряженно провозившись с заевшим механизмом аптечки, Ред извлекает нужный флакон со дна, с облегчением заключая, что тот выглядит так же, как в день инструктажа на случай чс — жидкость в стекле переливается ядовито фиолетовым, формируя ожидаемо неверное представление. — Выпей, пожалуйста. Это поможет. — говорит Ред (не до конца уверенный в разнице между физиологией людей и иноземцев), присаживаясь рядом. Подставляя плечо, на которое Генерал может опереться, если захочет. В ответ на протянутую ампулу без опознавательных знаков у Генерала зрачки расширяются предостерегающе. Подступающее безумие вытапливает золото за края радужки как масло. — Это поможет, — повторяет Ред, слишком уставший, чтобы спорить.        Следующие тридцать секунд в корне ничего не меняют — отравы и крови в организме Генерала становится значительно меньше — губы перемазаны черным, глаза затянуты пьяной дымкой, тяжелое дыхание прерывается булькающими хрипами. — Будет не так больно. — обещает Ред. Бездействие убивает в нем человека, и он беспомощно хватает Генерала за руки, чтобы тот пожалел свое разодранное когтями горло. Наверное, осевшая в желудке человеческая магия заодно разъела и что-то в мозгу Генерала — ту важную часть, которая отвечает за принятие рациональных решений. Потому что нежности, с которой Ред переплетает их пальцы, не хочется сопротивляться. Потому что в ответ в сердце Генерала просыпается что-то теплое и чужое. Потому что всего за примерно секунду Генерал принимает тот факт, что Ред не причинит вреда ему — заклятому врагу в безвыходном положении. Подозрительное лекарство на языке не имеет вкуса, запаха, и как—будто бы положительного эффекта — до момента, пока земля с небом не меняются местами, пока спазм, скручивающий желудок не обращается в ничто, пока звуки и краски не сливаются в немом черно-белом калейдоскопе, а потом вдруг не встают на правильные места. На глазах Реда Генерал делает вдох — глубокий и свободный, почти безболезненный — и они разделяют его на двоих. Но, конечно, Реду этого мало, Ред — идеалист чертов. — Как мне тебе помочь? Как позвать на помощь? — уточняет Ред, медленно и четко, доказывая себе или кому-то ещё, что вот он — образец для подражания, квалифицированный спасатель чужих жизней. Что не его, а какого-то другого трясёт от подступающей черноты в глазах Генерала. И того, что за ней ожидает. Того, что придëт с холодом ночи и самым тяжелым вздохом, если яд не будет нейтрализован. Хватка Реда на руках Генерала не становится слабее, поэтому он просто поднимает одну из них повыше, чтобы Ред лучше видел. На запястье, где пересечение вен болезненно вздулось, тикают часы — механические, старой модели, на вид самые обыкновенные. — Нажми на кнопку, за стеклом. — просит Генерал. Этой просьбе, сколь бы сомнительной она не была, Ред не отказывает — делает так, как сказано. Крышка легко снимается, а за ней действительно прячется кнопка — в маленьком гвоздике, соединяющем стрелки часов. Нажатие отзывается мягким щелчком, метки циферблата загораются, под удивленный вздох Реда принимая иную форму. Форму языка, на котором захватчики отдают приказы и изрыгают проклятья. Языка, который обещает Реду смерть. Языка, который в системе координат Реда не лишает носителя права быть спасенным. Под руководством Генерала Ред посылает сигнал бедствия, механизмом заводного колеса переводя стрелки часов. Символы дрожат, пляшут под давлением пальцев, складываясь в комбинацию, от которой у Реда болит голова. Что-то проходит сквозь него — быстрое и бестелесное, на частоте, неуловимой для человеческого слуха. Ожидание изводит не хуже комариного писка, открывая для Генерала уникальную возможность. Целую бездну времени на формирование отчета, для которого чистый лист будет отличным результатом, а наличие хотя бы одного пункта — непозволительной слабостью. Приговором, в котором он распишется сам. Будь у Генерала чуть меньше чести — он бы сбежал. Оставил бы мальчишку один на один с ленточным червем бесконтрольной силы, жрущей его изнутри. Мальчишку, задыхающегося от беспомощности перед лабиринтом плана эвакуации, перед гулом накренившегося фасада, перед хаосом стихийного бедствия, причина которых — он сам. Будь у Генерала чуть меньше чести и чуть больше амбиций — он бы солгал Реду во всëм. Вызвал бы группу штатных убийц, а не спасателей. Передал бы проблему в руки узкопрофильных специалистов, профессионализм которых не позволяет сердцу разрываться от противоречий. Будь у Генерала чуть больше амбиций, он бы здесь не оказался. В положении едва сидя, окруженный удручающим ландшафтом городской окраины, в луже содержимого собственного желудка, наедине с заклятым врагом. Наверное, что-то во взгляде Генерала выдает неутешительность заключительных выводов, потому что Ред, с видом крайне обеспокоенным, прячет ладони Генерала в карманах своей красной толстовки — медленно растирая занемевшие от бездействия кисти, мягким трением согревая палец за пальцем, заражая незнакомым, приятным жаром под сердцем. Генерал этот странный акт почти супружеской нежности никак не комментирует — злодейская броня и шпионская невозмутимость сегодня работают сверхурочно. Ненавязчиво проверяя содержимое чужого кармана, он ожидает нащупать гладкий глянец шпаргалки линий метро, бережно смятой вчетверо, или, на худой конец, горсть шуршащих конфет для зеленых малявок, но встречает на дне только плюшевую мягкость, которая почему-то вводит в ступор. Секретное оружие человечества или постыдная слабость героя-номер-один? Генерал сжимает находку в ладони — маленькую и круглую, на что Ред ойкает, почувствовав давление острых когтей, и торопливо помогает еë достать. Ухо подпалено, мех на пузе свалялся от частного трения, но в глазках-пуговках и очаровательной круглости все равно легко узнается плюшевая панда — та самая, которую Генерал так хотел получить из дурацкого автомата. — Я слышал, что вам очень нравятся панды. Придерживая артефакт за хлипкую цепочку, Ред приподнимает его на уровень глаз. Кажется, раскрытая тайна Генерала его сильно забавляет — веселье румянит щеки даже в уставшем расфокусе. Готовый ответ насмешкой жжется на языке, но яду лучше знать. Генерал скалит зубы — отрава кипит в крови, раздражает слабостью, разрывая последнюю связь между мыслью и словом — получается только грустный булькающий звук. — И это твоя благодарность. — выплевывает Генерал, цепляя карабин длинным ногтем, сжимая, сдавливая в кулаке до полумесяцев — только бы смахнуть пелену с глаз, сбросить тяжесть подступающего морока. Ред подается вперед — предлагает помощь, подставляет плечо с готовностью верного пса, за которую убивают. Генерал не отказывается, кивает. Ноги дрожат в коленях, путаются под весом тел. Генерал позволяет себе слабость и некоторое злорадство — опирается поудобнее, напирает посильнее, хватается за плечо — когти впиваются и сминают, чертят по ткани бледные полосы. Ред поднимает уставший взгляд, в осуждающем молчании проверяя пострадавшее место — то самое, с отпечатком зубов под подсохшей корочкой. То самое, от которого волнами расходится сигнал, громко объявляя о торжестве. На частоте, доступной только ушам иноземцев. В глазах Генерала тлеет огонек интереса почти животного характера. Что—то явно идет не так. Крови на красном не разглядеть, но запах стоит такой, будто зверя забили. Закололи ритуальным ножом или наслали ведьмино проклятие — чтобы растереть, размазать по коже то, что было чужим, чтобы впитать по капле, чтобы связать договор кровью. Кровь горячая, кровь густая, не его, чужая — ее много, так много, что он слышит шепот. Она говорит с ним на языке вечных клятв и родовых проклятий. На языке, что старше рождения и строже матери. На языке, что чтит союзы, волею носителя связывая души так, что не понять, где начинается одна и заканчивается другая. В поисках ответа Генерал минует сопротивление ткани, касается места укуса пальцами — голая кожа, полукруг зубных выемок, жар сопротивления инородности. И видит, как пустота под пальцами отвечает, воплощается физически — натягивается звенящей нитью и послушно плавится, растекается жидким золотом — таким же, как его глаза. Паника расползается от сердца к легким, сжимает хребет у основания, разъедая нутро вслед за тем, что не пожрала отрава. Яд только наполовину, а на другую — клятва. Метка на плече человеческого мальчишки, завершившая почти проигранный бой. Древний ритуал, скрепляющий влюбленные души веками и упрощенный настолько, что только Генерал Армии Зла мог провести его неверно. Священный договор, в условиях которого точно есть пункт про явное согласие и вменяемость двух сторон, а также необязательная часть с прошением благословения у предков и свидетельством родственников до последнего колена. Генерал отступает — в ужасе перед тем, что сделал, осквернив неразрывно вечное заговором на крови заклятого врага. Заговором, который определит его судьбу при любом подходе — будь то отрицающий, с разрывом связи наживую или полная принятия, но совершенно иррациональная попытка убедить Реда в необходимости временного союза (с крысиным умалчиванием всех вытекающих). Ред не чувствует себя побежденным или отравленным. Тяжесть ста процентов магии больше не сковывает тело, не притупляет сознание, остается только ноющая боль в ребрах — результат душевных объятий с хвостом, да остаточное жжение в плече. Кожа гудит от зуда и раздражения, и Ред тянется проверить, ведомый всплывающими в памяти страшилками последствий заражения. Рука замирает на полпути, обломанные ногти неприятно за что-то цепляются. Ред дергает посильнее, хватает пальцами. Оказывается — нитка, красная и тонкая, от толстовки. Другой конец уходит наверх — к Генералу и панде — скатавшись с синтепоном, обвивает плюшевую лапу. Ред знамению улыбается — снизу вверх, беззлобно и непонятно — так, что от этого непонятно у Генерала в голове ревом из оправданий и противоречий поднимается. И глохнет тут же — под шорох натяжения нити — не красной, а другой. Живой, едва ощутимой, пульсирующей на том конце нежностью и вопросом. Это почти приятно. Почти достаточно, чтобы поддаться, потянуться навстречу, отбросив сценарную грубость, оторвав на живую вшитый под кожу долг. Звук приближения подмоги — гул мотора и шорох шагов — хоронит на губах все вопросы Реда и последующие признания Генерала, за которые обоим было бы стыдно. — Уходи. — Генерал отталкивает Реда от себя, выдыхает обреченно, добавляет принимающе — Я найду тебя. Плюшевый брелок исчезает в складках пальто. Ред прослеживает это движение глазами, но понимания в них больше ни на грамм. Шум мотора становится громче. — Беги. — командует Генерал, привалившись к основанию поваленного столба, срываясь на рычание тут же — Сейчас. Ред ощущает его боль почти физически, так сильно, что царапает горло. Как ни странно — это отрезвляет, возвращает ноги выжженной земле. Он отшатывается, давясь подступающей к горлу паникой, спотыкаясь о высокие пороги, тупики и строительный мусор незнакомых улиц. Захлебываясь чувствами, которые ему не принадлежат.

***

Рейнджеры патрулируют улицы по очереди, но Ред — единственный, для кого каждое второе такое дежурство заканчивается переломанными ребрами и ободранными коленями или, что во много раз хуже — чувством легкой тоски и улыбкой человека, который прячет в карманах солнце. Ред — единственный, кто с впечатляющим постоянством сталкивается с Генералом Армии Зла. Блю шутит, что ему везет, как утопленнику. Муги и Сора, взволнованно нахохлившись, подглядывают через дверную щель, хотя давно должны видеть сладкие сны. Блэк хмурит брови устало, но обнимает Реда за плечи, кивком головы подзывая двойняшек. В их пухлых ладошках — цветастый конверт, перетянутый красной нитью. Ред опускается перед ними на колени, по очереди клюет малышню в лоб, с благодарной улыбкой принимая талисман на удачу. Перед тем, как подняться, тянется к карману, под удивленные визги протягивая взамен круглую зверушку из автомата — ту самую, которую так сильно хотели дети. Они смотрят на него, как на героя — счастливо и неверяще, но Ред только жмурится виновато, не выдавая секретов невероятной удачи, и чувствует, как даже от такой маленькой лжи внутри плавится сердце. Пинк — единственная, кто молчит, поджав губы. Пока всеобщее внимание захвачено радостью двойняшек и подвеской в руках Соры, нечитаемый взгляд Пинк прикован к Реду. К смазано-лиловому, обручем опоясывающему его горло. Ред с порога пытается спрятаться за капюшоном вечно красной толстовки, но Пинк — как начинающий сталкер и человек, который придает значение мелочам — наблюдает. Запоминает. Нервозную скованность движений, чрезмерную осторожность в рассказе о рутинном патруле и внезапную пропажу аптечки только-для-тяжелых-случаев со своего места на верхней полке. Когда Блю укладывает близнецов, а Блэк в компании неспокойных мыслей отправляется на ночное дежурство, Пинк с тяжелым сердцем пробирается в комнату Реда — без стука, тихонько закрывая за собой дверь. Толстовка Реда — смятая и поношенная — оставлена им на спинке кровати. Пинк осматривает её — внимательно, но безрезультатно — в очередной раз проклиная красный, на котором крови не разглядеть. Ред обнаруживается на подоконнике — сидящий на скрещенных ногах, застывший и сгорбленный. В кривой линии его плеч — неразрешимый конфликт и разъедающая сердце тоска, причину которой Пинк обязана выяснить. Блю как-то попросил Реда из прошлого — не сомневающегося в своих решениях, солнечного мальчишку — никогда не меняться, но в тусклом комнатном свете его голая спина служит для Пинк очередным доказательством несостоятельности таких соглашений. Протоптанные борозды старых шрамов — что-то вроде опознавательных меток или счетчика, фиксирующего тяжесть совершенных ошибок. Неприглядная часть ежедневной рутины рейнджеров, о которой в субботнем шоу про девочек-волшебниц вряд ли расскажут. Конечно, Пинк видела такие и раньше — у отца, у Блэка, и даже у Блю, но в сумме с чужеродным следом на шее это — что-то новое и пугающее. Пугающее страшно, до тошнотворного калейдоскопа под веками и решительного желания обнять, сдавить Реда до хруста в ребрах. Прямо сейчас. Пинк даже делает шаг, но замирает, растеряв всю решимость тут же. В моменте, когда лунный свет обнажает то, что Ред прятал так старательно и неумело. Открытую шею клеймят стройные ряды чешуйчатых контуров. Пугающе отчетливые, проступающие кругом из багряного частокола. Мог ли он двинуться? Мог ли сделать вдох? Лишенный воли, зажатый между зубцами костяных гребней хтонического хвоста и вечно голодными ожиданиями общественности, между невозможностью победы и неизбежностью поражения. Пинк делает вдох. Потом второй. И ещё. Образы того, что произошло с вероятностью почти абсолютной, вспыхивают на сетчатке искрами производящего торможение поезда, встряхивают с силой падения грузового состава на расколотые камни. Спина Реда остается неподвижна — так, словно он не чувствует момента. Не замечает раздевающего до костей взгляда, случайно или намеренно. Обнимает себя за плечи и мелко подрагивает — от холода или плача. Но, стоит только половице под ногой Пинк предательски скрипнуть, дергается, стыдливо пряча обруч на шее. Худшие подозрения Пинк подтверждаются, и она в ужасе закрывает рот ладонью, глушит рвущийся наружу скулеж. Там, где только что были руки Реда — на правом плече, под родинкой — отвратительно четкий отпечаток ряда акульих зубов. Пинк готова дать клятву создателю, что их оставило не животное. И не человек. Дьявол. Она знает одного такого в лицо. — Ты этого хотел? — спрашивает Пинк, негромко и настойчиво, отбрасывая жалкое как-дела и избегающее ты-уже-ел как последнюю хрень во вселенной, о которой стоит говорить прямо сейчас. Ред мог бы солгать, но Пинк знает, что в словаре правильного до скрипа зануды этого слова просто не существует. — Чтобы меня задушили? — Ред смеется. В его голосе — треск бутылочной крошки и бессилие, знакомые Пинк так хорошо, что кулаки сжимаются до болезненных полумесяцев. Не закричать. Не напугать. — Смерти от удушья? — Нет, Ред, я говорю про след на плече. Про укус. Их пятиминутно—одностороннее таинство больше походит на раздражающую перепалку с Блю за завтраком, на переговоры со злодеем в допросной, чем на разговор с самым отзывчивым человеком на свете, и Пинк в ужасе от Реда, которого не знает. — А разве похоже на то, что делают от большого желания? — Ред касается воспаленной кожи с осторожностью, от которой у Пинк сжимается сердце. — Думаю, это вполне … совместимо с жизнью? Пинк чувствует невысказанное. Слышит, как он тяжело сглатывает, давится тускло—вымученным "нормально". Вырванным из контекста космически необъятных целей победы над вечным злом и времени, которого на две жизни точно не хватит — придется выбрать одну. Пинк не помнит, как душит ржавый хрип, застрявший в горле. Как пересекает разделявший узор ковра на неверных ногах. Как притягивает, прижимает Реда к себе крепко-крепко — как хотелось с порога — зарываясь в волосы на макушке пальцами. Пинк заполняет воспоминания образами. Отчаянием, с которым Ред подается навстречу. Запахом жженого сахара, осевшим на кончиках алых волос. Размеренным тиканьем часов и сбитым дыханием. Для Пинк этот момент — переломный. Сколько таких было у Реда?        — Я прошу тебя не испытывать судьбу. Хватит. Когда Пинк тянет его за плечо, Ред не сопротивляется, уступает сразу. Его глаза — дешевое вино, разбавленное водицей — смирение в мутных разводах сомнения, осадок пережитого испуга на дне стакана. — Наша работа не в том, чтобы умирать, — продолжает Пинк (с полным пониманием возможных последствий) — Не дерись. Обмани, заговори зубы и беги. Просто беги, не оглядываясь. Внезапный протест Пинк — концентрированный яд, идеологическая отрава укоренившегося порядка. Долгожданное подтверждение того факта, что он не сошел с ума, что сражаться на перевес с раздробленным коленом и вывихом плеча не должно быть пределом мечтаний студента колледжа чуть за двадцать. — Ты не получишь сверхурочных, если умрешь. — Реда убаюкивает нежность, с которой Пинк переплетает их пальцы. — Обещай мне, что попытаешься. Говорят, что невозможно вырвать сердце голыми руками, минуя паутину ребер и мышц, но, кажется, Пинк — квинтэссенция доброты человеческой — уставшим выдохом и поцелуем в макушку воскрешает в Реде веру в чудо. — Обещаю, — соглашается Ред с легкостью, присущей самым мерзким лжецам. Благодарность разливается теплом под ребрами, но то, что надламывает Пинк сильнее всего — это (включая ложь ради всеобщего блага и едва совместимые с жизнью стычки) повторится.

***

Пока жадность зла неизбежно растет, неудача Реда, кажется, стабильно подталкивает его к поездке-падению в один конец. Не проходит и месяца, как Пинк пересекает чужой порог. "Математика", фыркает Пинк — абсолютный перфекционист и круглый отличник, у которой единственная проблема с момента поступления — ранний подъем, хлопая дверью у Блю перед носом. Пинк находит Реда на кровати — без движения, под защитой кокона из одеял и маленьких плюшевых панд. Он отвечает на ее присутствие тут же — приоткрывает завесу теплого плена, тянет на себя — резко, как будто наугад. Пинк позволяет себе дышать только несколько смазанных касаний спустя. Все ребра Реда на месте, а под ними — тревожно и часто — бьется сердце. Дыхание неровное и прерывистое, горячая кожа покрылась испариной, но он живой. Живой прямо сейчас — со своим христианским всепринятием, помятый и немного не в себе, но, кажется, не собирается рассыпаться прямо сейчас. — Прости, сбежать не вышло. — сдаётся Ред, оттягивая горловину ужасного рождественского свитера. — Что мне делать? Укус дьявола на плече Реда никуда не исчезает, только становится глубже, пускает корни, как болезнь. — Я не знаю, Ред. — шепчет Пинк. Слова царапают глотку терновыми ветвями, перемалывают уверенность под мерзкий скрип жерновов. — Я не знаю. Когда Пинк протягивает руку, Ред подставляется послушно — клонит голову так, чтобы она поймала его взгляд, чтобы оставила ладонь на щеке. В его глазах — замешательство человека, застрявшего на перепутье двух дорог без единого указателя. — Почему… почему ты не сказал никому? — спрашивает Пинк, поглаживая скулы подушечками пальцев. Глаза Реда оживают — загораются оскорбленно—вызывающе, как будто вопрос Пинк щелкнул переключатель на единицу. Он никогда не говорит: "У меня не было выбора", но иногда произносит — после затянувшейся стычки, едва слышно скуля в четырех стенах больничной палаты, разочарованный в пути праведного добра и собственной слабости, с засохшей грязью под треснувшими ногтями и горящими от боли ребрами. Да, возможно он знает ответ, но в этот раз назвать его правильным язык не повернется. — Потому что страшно. — выдыхает Ред, пока стыд тает на языке и стекает по горлу тошнотворной плесенью. — Страшно признать. Всплеск яркого месива на периферии привлекает внимание Пинк. Костюм Реда — ворох неизменно красного супергеройского латекса и самая правдивая история, которую она сможет сегодня услышать. Ткань пыльная, немного растянутая, с хаотично торчащими нитками от зацепок на плечах, но цельная совершенно — ни подпалин, ни порезов. Это что-то личное, неправильное, собственническое. Опасное, как зараза или болезнь, магический сглаз или родовое проклятие. — Потому, что не знаю, что чувствую. Потому, что знаю, чего чувствовать точно не должен. Потому что хотел сдаться. Разжать кулак и больше не пытаться подняться, — признается Ред, нисходя до покаянно-стыдливого бормотания, чувствуя себя невыносимо жалко — как будто он не мешок с костями на двух ногах. Пинк не тешит себя надеждами: старого Реда — с проблемами на поверхности и улыбкой ребенка из рекламы семейного застолья. Того Реда, которому она не верила ни дня, уже не вернуть. Единственно верно видимое решение — сказать ему то, чего другие никогда не скажут. — Будь честен с собой и осторожен с теми, кому твоя смерть только на руку. — предостерегает Пинк, обнимая Реда со спины. Мягкий свитер, поцелуй куда-то в макушку – молчаливое "я здесь". — Если он чужак с далекой звезды — научи его тому, что знаешь сам. Тому, как с врагом не поступят. Тому, как хотел бы сам. Возьми его за руку и прижми к ребрам. Крепко-крепко. Там, в тепле рук и переплетении пальцев стук твоего человеческого сердца будет доказательством того, что вы одинаковые. Даже если его сердце чернее ночи, а кожа холоднее… Пинк замолкает неожиданно — касается кожи в месте, где Генерал любезно оставил уникальный опознавательный номер — неровные пятна воспаления, запекшаяся корочка, отпечаток зубного ряда — хоть сейчас загружай слепок в список примет враждебных иномирцев. — Но всë всегда должно быть по любви, Ред. Ред дергается — плечо в месте укуса ожидаемо сводит волной разъедающего зуда, но от повадок галантного животного, оставившего его, внутри не разгорается даже искры ненависти. Ред дергается ещё раз — под боком больно тычется острым уголком книга, забытая Пинк в складках одеяла. Яркий корешок отсчитывает пятую часть романа-бестселлера, сказочные завитки букв рисуют хронику запретной любви — двух заклятых врагов, жертв непримиримой вражды, влюбленно танцующих в глянце страниц. Так сладко, что на зубах скрипит. Ред закатывает глаза — совсем как Блю, думает Пинк. Источник почерпнутых истин не оставляет сомнений, компетентность Пинк как сердечного советчика оказывается под вопросом. Не то чтобы Ред придерживался всех наставлений ученицы старшей школы — всего—то к половине из них, к его чести. — Знаешь, — начинает Пинк с заговорщическим блеском в глазах — я хотела добавить что—то в духе: "Покажи ему, как прекрасны опадающие лепестки сакуры на закате и гребни аквамариновых волн на рассвете. Позволь шуму прибоя растопить его черное сердце." — но подумала, что это как-то чересчур.        — Драматично? — уточняет Ред. Ред знает, что всë это — дурацкие планы, воздушные замки, вальс врагов-любовников в главной зале и тепло-тепло-тепло, так много тепла, что только принимать кажется уже неприличным — для него. Для того, чтобы там, где у Реда скребётся виной и долгом, под куполом из нежных слов и объятий — наконец расцвело. — Потому что ты с первой то частью не справишься. — отмахивается Пинк, шутливо щипая Реда за щеку, когда тот дочитывает главу. Страсть невозможного дуэта кружит голову и завистью першит в горле. Сказочная сладость проникает под кожу быстрее и навязчивее любого яда, ею приятно обманываться и тяжело сопротивляться. Пинк бесконечно права, ну а Ред, кажется — безнадежно потерян для общества.

***

В чудесном настоящем Ред выбирает быть счастливым — знакомится со всеми районными кошками на (не всегда) ночном дежурстве с Блэком, без труда забирает первенство Блю в марио карт, смущается откровенности вопросов Пинк и наслаждается их вечерами-на-двоих, когда она слушает каждое его слово. Всё хорошо, но что-то явно идет не так — Ред никогда раньше не держал в руках джойстик, а Блэк не выбирался из кровати раньше полудня. Реда по спине царапает незакрытый гештальт вражды со звездочкой, а его семью скручивает змеиным клубком подозрений — долгие взгляды за обеденным столом, аномальное внимание к источникам новых ссадин, количество объятий и поцелуев в лоб вместо благодарности, кратно превышающих недельную норму. Пинк — единственная, кто знает правду о том, что встречи заклятых врагов заканчиваются не только увечьями, и Ред искренне верит, что посвящение в его проблемы с чувством самосохранения бережно сведены к необходимо безопасному минимуму. Больше семейных встреч, меньше влияния извне. Что можешь быть лучше? — думает Ред. Однако, вселенная явно не уважает его желаний. Они разделяются. Всего на пару смертельных минут, как в гребаном дешевом ужастике — Ред уносится в круглосуточный за "чем-то холодным", Пинк — с опозданием, нарастающей паникой и вывихом лодыжки — хромает следом за ним. Забытый пакет льда тает на кассе, а Ред — пока-пора и пиши пропало — исчез с высоким мужчиной в черном. Пинк оседает, сползает по металлическому шиферу ограды на перекрестье двух дорог — горло царапает хохот, голову разрывают проклятия. Пинк набирает номер — по памяти, на грани истерики и принятия, с тлеющим углем надежды под ребрами — гудок, два — и заспанно-хриплое недоумение на том конце ясно дает понять, что она не обозналась. Блэк — не единственный высокий мужчина в черном, который с легкостью может увести Реда под руку. Дрожащие пальцы трусливо отбивают по кнопке сброса. — Надеюсь, что поговорить с тобой он хочет больше, чем сожрать. Кажется, Пинк нужна передышка, первая медицинская помощь и путеводитель по местам свиданий с абсолютным злом. Тяжело поспевать в кошки-мышки, когда ты третий лишний.