Один день из жизни римского гончара

      Меня зовут Луций Валерий Вер. Я гончар, и моя мастерская находится на Эсквилине, в четвертом квартале Рима, недалеко от Сервиевой стены. Мне сорок три года, и двадцать из них я посвятил ремеслу. Когда-то я был рабом, но хозяин отпустил меня на волю, оценив мое мастерство. Теперь я вольноотпущенник, член коллегии гончаров, и у меня есть собственная мастерская с двумя рабами-учениками.       Еще до рассвета меня разбудил крик петуха. Я вышел во внутренний дворик, где стоит мой гончарный круг. Небо на востоке только начинало светлеть, но работа не ждет. Мой ученик, юный фригиец Агатоп, уже развел огонь в печи и готовит глину. Старый раб Филокл чистит инструменты.       «Сегодня нужно закончить амфоры для виноторговца Секста», — напомнил я себе. Неделю назад он заказал тридцать сосудов для отправки в Галлию, обещая по одному денарию за каждый.       Варрон в трактате «О сельском хозяйстве» писал, что «земледельцу следует быть бережливым и не допускать праздности». То же правило применимо и к ремесленнику. Я сам готовлю глину, смешивая ее с песком и мелкими камнями для прочности. Глина для амфор должна быть жирной, но не слишком. Я научился этому мастерству еще мальчишкой, работая в мастерской бывшего господина.       С первыми лучами солнца я сел за круг. Деревянный диск вращается, и ком глины поднимается в моих руках. Через несколько минут бесформенная масса превращается в очертания амфоры: широкое тулово, узкое горло и две ручки.       Мой учитель, старый грек Эвтихид говорил: «Глина помнит руки мастера. Если работаешь с душой, сосуд получится ровным и звонким. Если спешишь, то треснет при обжиге». Я стараюсь работать неспешно, но уверенно. Каждая амфора приносит четыре сестерция прибыли, если повезет. Но бывают неудачные дни. Агатоп подает мне влажную губку, я сглаживаю стенки и прохожусь резцом по краю. Филокл ставит готовую амфору на стеллаж, где она будет сохнуть три дня. Моя печь высечена в скале, сводчатый вход позволяет загружать крупные сосуды, а топливо подают по пандусу. В Александрии нашли такую же печь, она была в ходу еще при жизни моего отца.       Около полудня в мастерскую заходит виноторговец Секст Ливий Приск. Он осматривает высохшие амфоры и стучит по ним, проверяя звонкость.       — Хороши, Луций, хороши, — говорит он. — Но я слышал, что в Капуе делают амфоры с более тонкими стенками. Ты можешь так же?       Я отрицательно качаю головой:       — Тонкие стенки — это риск. При перевозке по Адриатике они не выдержат. Мои амфоры проверены годами. Спроси у Гнея Манлия — в прошлом году я отправлял масло в Лондиний, ни одной разбитой!       Секст улыбается и прибавляет к заказу еще десять амфор. Мы ударяем по рукам. Сделки у нас не оформляют письменно, но закон позволяет требовать поручителей: если кто заключает сделку в присутствии пяти свидетелей и весовщика, слова, которые произносятся при этом, почитаются ненарушимыми. Мы с Секстом старые знакомые, а коллегия гончаров следит за порядком.       В шестом часу дня я делаю перерыв. Филокл приносит хлеб, оливки и кислое вино. Мы едим вместе: я и оба раба. Я всегда обходился с низшим так, как бы хотел, чтобы со мной обходился высший. Я не жесток: Агатоп учится, а Филокл стар и немощен. Зато они стараются, и я надеюсь когда-нибудь отпустить их на волю.       После обеда я занимаюсь отделкой. Тонким резцом выцарапываю на горлышке клеймо — L VAL VER. В Риме и провинциях мастера ставят клейма на амфоры, чтобы покупатель знал, кому доверять. Я видел амфоры с клеймом знатного рода Сестиев: их мастерские в Тоскане известны по всей Италии. Я горжусь своим знаком.       Агатоп пытается повторить, но у него выходит криво. Я терпеливо поправляю его. Обучение ремеслу — дело долгое. В папирусе из Оксиринха, найденном в Египте, говорится, что отец отдал сына в обучение ткачу на год, и тот должен был «делать все, что ему прикажут в отношении всего ремесла, насколько сам учитель его знает». Так и я учу Агатопа: сначала месить глину, потом ставить на круг, потом отделывать. Через год он сможет делать простые горшки.       К закату я заканчиваю четвертую амфору. Филокл зажигает масляную лампу — темнеет быстро. Мы убираем инструменты, закрываем ставни, и Агатоп уходит в комнату для рабов. Я проверяю печь для обжига. Завтра предстоит большой обжиг. Нужно подождать, пока ветер будет дуть с севера — тогда огонь будет ровнее. Варрон писал, что работы в поле нужно распределять по сезонам и погоде. Если пойдет дождь или изменится температура, глина может дать неожиданный цвет, вроде того оранжевого оттенка, что видели мастера в Британии.       На форуме я встречаю ремесленников: у колодца стоят медник и кожевник, обсуждают цены на медь; у храма Весты я вижу сукновала, который жалуется на мало заказов — знатные семьи уехали из Рима. Коллегия сукновалов ставила статую своему благодетелю за то, что он завещал им дары и хранилище для одежд. Значит, и у них бывают трудные времена.       Домой я возвращаюсь затемно. На пороге меня встречает жена. Она ставит на стол горячую похлебку и хлеб. Мы едим молча. Сегодня я сделал четыре амфоры, осталось двадцать шесть. Если обжиг пройдет хорошо, к календам августа закончу заказ. Он принесет восемьдесят денариев. Двадцать отдам на взносы в коллегию и содержание мастерской, десять — за глину и дрова. Остальное — моя прибыль.       Я доволен жизнью. Я свободен, у меня есть дело и уважаемая коллегия.