пока не погаснет надежда.

напой несколько строк когда-то голос вэй усяня журчал звонким ручьём и отражался от стен гусу, разносился эхом по всем облачным глубинам — таким громким и сильным он был, этот голос. это было так давно, что теперь кажется, словно этого и не было — ведь сейчас всё иначе. ныне голос старейшины — отчаянный крик воронья или хрип мученика в бесконечной агонии — ни за что нельзя приравнять к голосу вэй усяня — весёлому перезвону колокольчиков и журчанию лесного ручья. лань ванцзи думает, что сегодня это не так уж и важно: старейшина илина не способен говорить сейчас, лишь бессвязно и мучительно стонать, будучи вновь преследуемым жестокими кошмарами — кошмарами, самой жуткой особенностью которых является их реальность. лань ванцзи думает, что завтра — послезавтра, через неделю, через месяц, через год — когда в вэй усяне найдутся силы прийти в сознание — это тоже не будет важным: главное, что он будет жив. а спеть, побыть громким и звонким, эхом разнести слова и речи по всем облачным глубинам, ханьгуан-цзюнь может и сам. и смотри, как всё сплелось ладони касаются лица едва-едва — этого хватает, чтобы лоб страдальчески сморщился. ладони несут тепло, чистоту и безопасность — вэй усянь бессознательно отвергает всё это, напуганный жестокостью этого мира и теперь чующий её везде. даже там, где её никогда не было. рука всё равно касается вновь, а вместе с ней — влажная тряпка, промакивая и убирая выступивший из раны гной. кто-то полоснул гнилыми когтями старейшину илина прямо по лицу, прочерчив полосу от брови до уголка губ — лань ванцзи не уверен, что вэй усянь сможет видеть этим глазом. выглядит рана, даже спустя время, неприятно и болезненно: невозможно пошевелить губами, не потревожив её. а она всё никак не заживает — лишь истощает запас мази и лекарств. лань ванцзи не уверен, что у него получится хоть немного уменьшить страдания вэй усяня. (лань ванцзи не уверен, что вэй усянь вообще выживет — но в этом себе признаваться совсем не хочется). из твоих длинных волос и моих долгих дорог. когда-то они были шёлком — даже не касаясь, можно было ощутить их мягкость. лань ванцзи смотрит на обрезанные волосы в своих руках и чувствует, как внутри него скребётся чувство вины. честь вэй усяня не рассыпается в ладонях, как дорогие нити — волосы склеиваются, отягощают руку, липкие, грязные, ломкие. все в крови и гное. это необходимость: на голове у старейшины есть раны, до которых из-за причёски нельзя было добраться. это необходимость: жизнь дороже людских осуждений. «это необходимость», — пытается убедить себя лань ванцзи, но на душе его становится лишь тяжелее, когда ему открывается вид на раны. «это необходимость?» — вопрошает мысленно, размышляя о жертве, которую принёс вэй усянь ради других. спи, пока не слышны шаги тех, кто придёт за тобой, тех, кто войдёт в наш дом — дом без дверей. тысяча восемьсот пятьдесят две. столько палочек благовоний сгорает за то время, что вэй усянь не приходит в себя — лань ванцзи меняет их каждые полчаса, не считая времени его беспокойного сна. сорок восемь дней, девятнадцать часов и двадцать девять минут. и это к лучшему — к лучшему, потому что когда вэй усяню всё же удаётся проснуться, он не приходит в себя. он блуждает на могильных холмах и ступает по горстям праха — и этот прах отвратительного серого оттенка отражается в широко распахнутых глазах, когда старейшина илина просыпается. просыпается, задыхается от переполняющей его боли и страха, цепляется за то, что первым попадется под дрожащие руки: себя, одеяло, бинты, подушку, самого ванцзи. и удивительно, как много силы в этих исхудавших, костлявых руках — или как мало осталось сил у самого ханьгуан-цзюня после тридцати трёх ударов и месяца волнений за милого душе человека, — потому что ни в один из разов вэй усяня не удаётся отцепить сразу. руки хватали его только дважды. первый раз отпечатался на коже синяками, точно сама смерть вселилась в старейшину и пыталась вытянуть жизнь из лань ванцзи. напрасно: всю жизнь, что он мог, он уже пожертвовал вэй усяню. второй раз оказался страшнее: когтистые лапы, в тот момент больше походящие на ветви деревьев, не нанесли ему новых ран. они надавили на старые, через ткань ханьфу и бинты разодрали не полностью зажившие полосы наказания — и лань ванцзи, тяжело дыша, едва смог дотянуться до струн гуциня и сыграть успокаивающую мелодию. вэй усянь обмяк и ослабил хватку. и остался таким же обмякшим и по сей день, не приходил более в сознание — лишь изредка стонал от боли, морщился, бормотал несвязно бледными губами и плакал. спи, пока мы так далеки от выстрелов и орденов, пока мы верим, что жизнь — это... сорок восемь дней, девятнадцать часов и тридцать минут. в соседней — в комнату с больным лань ванцзи их не ставит: опасается, что станет хуже, — комнате гаснут благовония. прерывается мелодия струн, слишком громко в тишине цзинши шуршат «траурные» одежды. слишком громкими кажутся и шаги ханьгуан-цзюня, идущего по направлению к выходу. он оборачивается. старейшина лежит живым трупом, не размежав веки. мерные шаги становятся быстрее и громче — лань ванцзи сбегает от гнетущего ощущения безысходности. привычным бездумным жестом меняет палочки благовоний в курильнице, смахивает пепел. разматывает бинты на пальцах — царапины и мозоли уже не кровоточат, лишь саднят, — наносит мазь и заматывает обратно: бинты сложно достать сейчас, в послевоенное время, и большая часть их тратится на вэй усяня. ещё несколько минут уходит на едва имеющие смысл рутинные действия — действия, которые он выполняет лишь для того, чтобы не сойти с ума — действия, которые оттягивают момент возвращения в пропахшую лекарствами комнату. но дела неумолимо подходят к концу, и приходит пора возвращаться туда, где его не ждут — но он там жизненно необходим. ткань дрожит на ветру, и всё рождается вдруг из твоих протянутых рук и моих непорванных струн. когда лань ванцзи входит, первое, что он видит — руку поверх покрывала. руки вэй усяня, даже страдающего от тяжёлой болезни, оставались беспокойными, точно в них перетекла вся жизнь, что теплилась в его теле — точно сейчас тело остынет окончательно, превратится в холодный труп, но руки, еле-еле тёплые, будут живы, оторвутся от тела и убегут. но в этот раз с рукой было что-то не так. обычно они шарили по постели в спешке и панике, хватались за первые попавшиеся предметы и сжимали их изо всех скудных сил, что были доступны. или просто лежали на кровати вдоль тела. но они никогда ещё не скользили так плавно и медленно, аккуратно — и пальцы, все в мелких шрамах, не прощупывали пространство рядом... второе, что видит лань ванцзи — это глаз. серые тучи в чужом зрачке, напоминающие хмурное небо над могильными холмами — но не сами могильные холмы, нет, не было в них больше того пепла, грязи и пыли... в глазах вэй усяня появилось что-то светлое, и это — осознание происходящего. осознание самого себя. сорок восемь дней, девятнадцать часов и тридцать пять минут потребовалось на то, чтобы в едва живом теле стали теплиться отголоски осознания происходящего. в соседней комнате горит тысяча восемьсот пятьдесят третья палочка благовоний, когда лань ванцзи подходит вглубь комнаты и присаживается у кровати. — не пытайся сейчас встать: сил не хватит и голова закружится, — предупреждает он, накрывая чужую руку своей. секунда — и уже сплетая их пальцы, еле-еле тёплые, вместе. — ты можешь говорить? если нет, сожми мою руку. я принесу воды и похлёбки. вэй усянь недовольно фырчит. но от похлёбки не оказывается — и впервые за долгое время лань ванцзи может наблюдать, как обветренные уголки губ растягиваются в улыбке. повторную он увидит не скоро, ведь впереди их ждут бесчисленные разговоры о произошедших событиях, погибших заклинателях и разрушенных зданиях. но, так или иначе, какими бы громкими не были слова обвинения и редкими — слабые улыбки, лань ванцзи не отступиться. продолжит заботиться о вэй усяне.