Мёд и молоко

Квартира утопала в сумерках. Шторы были задёрнуты, и только косой луч уличного фонаря пробивался сквозь щель, выхватывая из полумрака массивный деревянный стул с широким сиденьем. На этом стуле восседала Лина. Она всегда казалась больше, чем пространство вокруг неё. Сто сорок килограммов живого, горячего, текучего тела. Её брюнетка с голубыми глазами — редкое сочетание, которое Кирилл называл «северным колдовством». Сейчас её глаза были полуприкрыты, тяжёлые веки подрагивали в предвкушении. Густые чёрные волосы рассыпались по плечам, спускаясь до самой середины спины, и их кончики щекотали ложбинку между лопатками, там, где мягкие складки спины переходили в выпуклость ягодиц. Плоть бедер расползалась по деревянному сиденью, вынуждая дерево тихонько поскрипывать при каждом её вздохе. На ней было только маленькое бикини цвета фуксии — две жалкие тряпочки, которые не столько скрывали, сколько подчёркивали масштаб её форм. Верхняя часть представляла собой два треугольника, соединённые тонкими лямками. Они натянулись до предела, врезаясь в податливую ткань груди пятого размера. Соски, тёмные и крупные, то и дело норовили выскользнуть из-под ситцевого плена, оставляя влажные следы на материале — Лина уже завелась от одной только мысли о том, что должно произойти. Нижняя часть бикини — такая же узкая полоска — тонула в глубине между её мощными бёдрами, едва прикрывая самое сокровенное. Живот — главное украшение Лины, которое она когда-то стеснялась, а теперь полюбила с подачи Кирилла, — ниспадал тяжёлыми валиками. Даже сидя, она чувствовала его вес, тёплую тяжесть, которая лежала на коленях. Кирилл говорил, что этот живот — как мягкая перина, на которой можно утонуть. Она ждала. Сердце билось где-то в горле, а под ложечкой сосало от голода. Не только желудочного, но того, другого — который просыпался всегда, когда Кирилл входил в роль. Шаги раздались из коридора. Мягкие, уверенные. — Ты на месте, — констатировал Кирилл, появляясь в проёме. В руке он держал небольшую кожаную вещь — чокер на широкой застёжке. К нему была прикреплена игрушка: смешная резиновая косточка, с которой обычно играются собаки. Только эта косточка сегодня была не просто игрушкой. Лина молитвенно прикусила губу. Кирилл подошёл сзади. Она ощутила его запах — табак, лёгкий одеколон и что-то мужское, родное. Его пальцы скользнули по её шее, собирая рассыпавшиеся волосы в импровизированный хвост. Лина покорно наклонила голову, подставляя затылок. — Руки, — коротко сказал он. Она медленно, демонстративно потянулась назад, складывая руки замком за головой. Грудь при этом движении качнулась вперёд, и бикини окончательно съехал, обнажив левый сосок. Лина не стала его поправлять. Она знала, что это часть игры — показывать свою уязвимость, свою готовность. Кирилл ловко обмотал запястья мягкой верёвкой — широкой, чтобы не врезалась, но надёжной. Сделал несколько витков и затянул узлом. Лина потянула руки — движение было ограничено. Ей нравилось это ощущение лёгкой беспомощности, когда всё тело становится открытым, а каждый миллиметр кожи — собственностью того, кто стоит за спиной. — Теперь смотри сюда, — голос Кирилла стал тише, почти мурлыкающим. Он обошёл стул и наклонился к её лицу. В руке у него была маленькая баночка с мёдом — липовым, густым, янтарным. Он открутил крышку и окунул в мёд резиновую косточку, вращая её, чтобы сладкая масса покрыла игрушку равномерно, толстым слоем. Капли мёда повисли на кончике косточки, медленно собираясь в одну тягучую каплю. Лина завороженно следила за его руками. Голод внутри неё отозвался острым спазмом. Ей хотелось лизнуть эту косточку, слизать мёд, втянуть его в рот, чувствуя, как сладость растекается по языку. Но вместо этого Кирилл поднёс игрушку к её губам. — Открой рот. Она послушно раскрыла губы и вцепилась в косточку зубами. Мёд тут же начал таять от тепла, заливая язык приторной сладостью. Лина застонала — глубоко, гортанно, потому что этот вкус смешался с унизительной и возбуждающей ролью «собачки», которая держит в зубах свою игрушку. Кирилл застегнул чокер, затянув так, чтобы косточка плотно сидела во рту, не давая ей закрыть челюсть. Слюна начала скапливаться мгновенно. Лина не могла её проглотить — мешала игрушка. Тёплая влага потекла по уголкам губ, собираясь на подбородке. Она застонала снова, и звук получился приглушённым, влажным, совершенно неприличным. — Хорошая девочка, — прошептал Кирилл, и от этих слов её тело пронзила дрожь. Он остался стоять за спиной. Лина чувствовала, как его дыхание щекочет шею, как он наклоняется ниже, рассматривая её. Его ладони легли ей на плечи — широкие, тёплые. Пальцы прошлись по ключицам, утонув в ямочках над грудью, и двинулись дальше, к тому месту, где бикини натянулся как струна. — Смотри-ка, — протянул Кирилл, — твои сиськи совсем вылезли. Небось, тесно им в такой маленькой тряпочке? Лина замычала в ответ, дёрнув бёдрами. Стул жалобно скрипнул. Кирилл накрыл её грудь ладонями. Они не помещались — мясистые полушария выпирали между пальцами, переливаясь под кожей тяжёлой, маслянистой плотью. Он сжал их, и Лина выгнулась дугой, вынуждая стул заскрипеть громче. Соски окончательно выскользнули из бикини, тёмные, напряжённые, покрытые мурашками. Кирилл взял один между большим и указательным пальцем и сжал. Стон сквозь кляп стал похож на скулёж. Слюна уже стекала по подбородку не просто каплями — ручейком. Она собиралась в ямочке над ключицей, застаивалась там, чтобы потом, переполнившись, скатиться по ложбинке между грудями. Лина чувствовала, как влажная дорожка пробирается к животу, скользит по мягкому валику, собравшемуся под грудью. Кирилл продолжал мять её груди — грубо, уверенно, погружая пальцы в мягкую плоть и наблюдая, как она восстанавливает форму. Его руки скользнули ниже, обхватили бока. Там, под рёбрами, у Лины были самые чувствительные места — мягкие, тёплые складки, которые он любил сжимать, поглаживать, пощипывать. Он делал это сейчас, стоя сзади, прижимаясь к её спине всем телом. Лина чувствовала его возбуждение через джинсы, и это заставляло её внутренности сжиматься в сладкой судороге. Его ладони переместились на живот. Огромный, податливый, он покоился на её коленях. Кирилл запустил пальцы в складки, разминая их так, будто тесто. Лина застонала громче — от этого прикосновения, от того, как его ладони утопали в ней, как он гладил её, тяжело дыша в затылок. Слюна уже залила всю грудь, смешиваясь с мёдом, который постепенно вытекал изо рта вместе с ней. Кирилл отстранился. Лина дёрнулась, издав жалобный звук — она не хотела, чтобы он уходил. Но он отошёл к двери, бросил короткое: «Сидеть». Она осталась одна. Руки за головой, во рту — косточка, по телу текут слюни и мёд. Тишина комнаты давила. Лина прислушивалась к звукам из кухни — звон посуды, жужжание блендера. И голод — неутолимый, первобытный — поднимался из желудка, смешиваясь с желанием. Она представила, что он готовит для неё. Наверняка тот самый коктейль — густой, сладкий, калорийный. Представила, как он будет вливать его в неё, а она будет пить, давиться, пачкаться, и от этих мыслей слюна потекла ещё обильнее. Она смотрела на своё тело — распластанное на стуле, залитое слюной, с торчащими сосками. Живот тяжело вздымался, бёдра дрожали. Она чувствовала себя огромной, желанной, бесстыдной. Кирилл вернулся не через пять минут, а через десять, и эти минуты растянулись в вечность. Он нёс высокий стакан, доверху наполненный тёмно-коричневой жидкостью. Шоколадный коктейль — Лина уловила запах какао, молока и что-то ещё, химически-сладкое. Гейнер. Она сглотнула, насколько позволяла игрушка, и слюна хлынула с новой силой. Кирилл поставил стакан на пол и подошёл к ней. Его пальцы легли на застёжку чокера. — Хочешь есть? — спросил он. Лина отчаянно закивала. Глаза её, голубые, влажные, умоляюще смотрели снизу вверх. — Тогда будешь пить всё до капли. Он отстегнул чокер, и резиновая косточка выскользнула изо рта вместе с потоком слюны и остатков мёда. Лина судорожно вздохнула, облизав пересохшие губы. Челюсть ныла, но она уже забыла об этом. Кирилл взял со стола воронку — широкую пластиковую, которую обычно использовал для перелива жидкостей. Он встал перед Линой, взял её за подбородок, заставляя запрокинуть голову. — Открой. Она открыла рот. Кирилл вставил её глубже, так что край упёрся в нёбо, и Лине пришлось приоткрыть рот шире. — Пей. Он поднял стакан и начал лить. Коктейль хлынул в воронку, заполняя рот. Лина глотала жадно, шумно, чувствуя, как густая жидкость обволакивает горло, стекает в желудок. Вкус был приторно-сладким, с привкусом протеина, и она пила, давилась, но не могла остановиться. Часть коктейля не успевала проходить в глотку. Она выплёскивалась изо рта, переливалась через край воронки, заливая подбородок, шею, грудь. Лина чувствовала, как тёплые потоки стекают по ложбинке между грудями, собираются в пупке, застаиваются там, чтобы затем двинуться дальше, к животу, к натянутой ткани бикини. Она вся была в шоколадной сладости — липкая, грязная, пахнущая молоком и калориями. Кирилл лил не спеша, наблюдая за тем, как её тело покрывается коричневыми разводами. Грудь пятого размера, облепленная мокрым бикини, блестела в полумраке. Живот — огромный, мягкий — был уже залит коктейлем, капли скатывались по складкам вниз, к промежности. Лина стонала сквозь глотки. Каждый новый глоток наполнял желудок, и она чувствовала, как он расширяется, как тяжесть внутри нарастает. Но она не хотела останавливаться. Ей нужно было больше. Она хотела быть полной до отказа, чтобы коктейль переполнял её, чтобы она не могла больше пить, но продолжала, потому что Кирилл этого хочет. Стакан опустел. Последние капли упали в воронку, и Лина проглотила их с жадностью. Кирилл вынул воронку, и она, тяжело дыша, откинула голову на спинку стула. Тело гудело. Живот, налитый тяжестью, туго выпирал вперёд, покрытый коричневыми подтёками. Грудь вздымалась, и капли коктейля дрожали на сосках. Лина смотрела на Кирилла мутным взглядом. — Мало, — выдохнула она. Голос был хриплым, умоляющим. — Кирилл, пожалуйста... ещё... Он усмехнулся, провёл пальцем по её шее, собирая остатки коктейля, и сунул палец ей в рот. Лина жадно облизала, втягивая щёки. — Ещё, — повторила она, когда палец вышел. Кирилл снова взял чокер. Но теперь он не надел его, а снова обмакнул резиновую косточку в банку с мёдом. Мёд был густым, тёмным, и он щедро покрыл игрушку, натекая каплями на пальцы. — Открой, — сказал Кирилл. Лина послушно открыла рот, и косточка вернулась на место. Чокер защёлкнулся на шее. Теперь слюна, смешанная с мёдом и остатками коктейля, потекла с новой силой. Лина застонала, чувствуя, как сладкая влага стекает по подбородку, по шее, смешиваясь с уже засохшими разводами. Кирилл вышел. Она осталась ждать. Время тянулось мучительно. Живот тяжелел, в желудке булькало. Лина чувствовала, как коктейль переваривается, как калории начинают разливаться по телу теплом. Ей хотелось ещё — она была голодна тем голодом, который никогда не утоляется до конца, который требует всё больше и больше. Она не могла пошевелиться. Руки затекли, но она не жаловалась. Она просто сидела, пускала слюни и ждала. Слюна текла по груди, по животу, капала на бёдра, впитываясь в ткань бикини. Она чувствовала, что вся горит, что кожа под слоем сладости натянута и чувствительна, что каждый миллиметр её огромного тела просит прикосновения. Кирилл вернулся с новым стаканом. На этот раз коктейля было больше — литр, если не полтора. Лина застонала сквозь кляп, дёрнув бёдрами. — Соскучилась? — спросил он, ставя стакан на пол. Но вместо того чтобы сразу взять воронку, он подошёл сзади. Его руки легли ей на плечи, спустились по спине, собирая кожу в складки. Пальцы прошлись по рёбрам, сжали бока — там, где мягкость была особенно податливой. Лина замычала, и слюна полилась ручьём. — Какая ты мокрая, — прошептал он ей в ухо. — И вся в шоколаде. Ну как, наелась? Лина мотнула головой, отрицая. Нет, она не наелась. Она хотела больше. Ей нужно было больше. Кирилл засмеялся, и его ладони скользнули ниже, обхватили её живот. Он сжал его, погружая пальцы в мягкую плоть, покрытую липкой глазурью. Лина застонала громче, выгибаясь. — Раздвинь ноги, — приказал он. Она послушно развела колени, насколько позволяли бедра, расползающиеся по стулу. Кирилл просунул руку между ними, нашёл пальцами натянутую ткань бикини. Там, под ней, было влажно — и не только от коктейля. Он надавил, и Лина взвизгнула сквозь кляп — высоко, отчаянно. — Тихо, — сказал он, продолжая давить и круговыми движениями тереть ткань о её клитор. Лина задёргалась, стул заходил ходуном, грозясь развалиться. Слюни летели во все стороны. Она визжала, мычала, не в силах сдерживаться. Кирилл убрал руку. Лина повисла на верёвках, тяжело дыша, сотрясаясь всем телом. — А теперь пей, — сказал он, появляясь перед ней с воронкой. Он снял чокер, и косточка выпала вместе с фонтаном слюны. Лина жадно раскрыла рот, не вытираясь, не глядя на то, как её слюни и мёд заливают грудь. Воронка вошла в рот, и коктейль хлынул снова. Это было ещё слаще, ещё гуще. Лина пила, давилась, кашляла, но не останавливалась. Коктейль заливал её лицо, шею, грудь, живот, стекал по бёдрам на стул и на пол. Она была вся в нём — липкая, грязная, пахнущая шоколадом и молоком. Живот вздулся, натянулся, кожа на нём блестела от пролитого. Грудь тяжело колыхалась при каждом глотке. Кирилл лил не торопясь, наслаждаясь зрелищем. Он видел, как её тело впитывает коктейль, как она становится ещё больше, ещё тяжелее, как каждый глоток делает её полнее, круглее, желаннее. Наконец стакан опустел. Лина пила последние капли, всхлипывая, и когда воронка вышла изо рта, она просто сидела, закрыв глаза, тяжело дыша. Живот урчал, переполненный. Она чувствовала, как внутри всё плавает, как тяжесть тянет вниз. — Всё, — сказал Кирилл. — Нет, — прошептала Лина. Губы её были липкими, язык едва ворочался. — Не всё. Я хочу ещё. — Хватит. Ты лопнешь. — Пусть, — она открыла глаза. В них стояли слёзы — не от боли, от неутолённого голода. — Я хочу быть полной. Полной тобой. Полной едой. Кирилл посмотрел на неё долгим взглядом. Потом наклонился и начал развязывать верёвку на её запястьях. — Иди в душ, — сказал он жёстко. — Ты вся перемазанная. Пол весь залила. Лина опустила руки, массируя затёкшие запястья. Она чувствовала, как кровь приливает к пальцам, как тело гудит от напряжения. Но вместо того чтобы встать, она капризно надула губы. — Не хочу. — Что? — Кирилл нахмурился. — Не хочу мыться, — сказала Лина, отворачиваясь. — Я устала. Я хочу лечь и спать. Так. Она знала, что это его раздражает. Он любил порядок, любил, когда всё было чисто, особенно после таких игр. Но сейчас ей было всё равно. Её огромное, налитое коктейлем тело требовало только одного — покоя. Мыться, стоять под душем, тереть себя мочалкой — на это не было сил. — Лина, — голос Кирилла стал ниже, опаснее. — Ты вся в липком. Ты испачкаешь диван. И кровать. — Ну и что, — буркнула она, чувствуя, как в ней поднимается глухое упрямство. — Потом постираешь. Она попыталась встать со стула, но ноги не слушались. Тело было слишком тяжёлым, живот мешал, и она только тяжело перевалилась, едва не упав. Кирилл схватил её за плечо, разворачивая к себе. В его глазах горел холодный гнев. — Ты забыла, кто здесь главный? — спросил он тихо. — Я сказал — мыться. — А я сказала — нет, — Лина упрямо выпрямилась, насколько позволял живот. Она была выше его, тяжелее, и сейчас это ощущение силы, смешанное с усталостью и сытостью, делало её дерзкой. Кирилл сжал челюсти. Потом, не говоря ни слова, схватил чокер с пола и застегнул его у неё на шее. Косточка, всё ещё липкая от мёда, снова оказалась у её губ. — Открой, — приказал он. Лина сжала губы, но его пальцы надавили на щёки, заставляя рот раскрыться. Игрушка вошла внутрь, и она снова стала немой, покорной. — На четвереньки, — скомандовал Кирилл, и в его голосе было что-то, что не терпело возражений. Лина медленно опустилась на пол. Колени утонули в липкой луже коктейля, разлитого вокруг стула. Живот тяжело повис между бёдер, почти касаясь пола. Грудь качнулась, и соски оставили мокрые следы на линолеуме. Она стояла в позе догги-стайл, грязная, мокрая, с игрушкой во рту, и слюна снова потекла по подбородку. Кирилл встал позади. Она слышала, как он расстегивает джинсы, и её тело отозвалось дрожью. Он наклонился, приподнял её живот, чтобы освободить проход, и его руки скользнули по её влажным бёдрам. — Так, значит, не хочешь мыться? — прошептал он, и она почувствовала, как его член касается её сзади, скользит по влажной ткани бикини. Лина застонала сквозь кляп. Он отодвинул узкую полоску ткани и вошёл в неё резко, одним движением. Лина вскрикнула, но звук утонул в резиновой игрушке. Он начал двигаться, держа её за бёдра, вбиваясь в неё с каждым толчком. Лина мычала, сотрясаясь всем телом. Живот качался из стороны в сторону, грудь ходила ходуном, слюни летели на пол, смешиваясь с коктейлем. Она чувствовала, как он наполняет её, как каждое движение отдаётся в переполненном желудке, заставляя его урчать и булькать. Кирилл дышал тяжело, его пальцы впивались в её мягкие бока, сжимая их, разминая. Он наклонился вперёд, прижимаясь к её спине, и его рука обхватила её грудь, сжала сосок, выкручивая его. Лина взвыла, вцепившись пальцами в липкий пол. Он пользовался ею грубо, не сдерживаясь. Шлепки тел смешивались с её приглушёнными стонами и его рычанием. В комнате пахло шоколадом, мёдом и сексом. Лина уже ничего не соображала. Она была просто телом — огромным, грязным, полным, которое имеют, которым наслаждаются. Каждый толчок посылал волну удовольствия от клитора до макушки. Ей казалось, что она сейчас взорвётся — от переполненности, от сладости, от тяжести, от этого грубого вторжения. Кирилл кончил первым, глубоко внутри неё, и его тело на мгновение замерло, прижав её к полу. Лина почувствовала, как он пульсирует в ней, и это стало последней каплей. Её собственный оргазм накрыл её волной, заставив сжаться вокруг него, выгибаться и биться в конвульсиях. Она закричала сквозь кляп, и слюна хлынула изо рта потоком. Потом всё стихло. Кирилл вышел из неё, тяжело дыша. Лина осталась лежать на полу, в луже коктейля, слюны, мёда и спермы. Живот тяжело распластался под ней, грудь сплющилась, и она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Кирилл отстегнул чокер, и косточка выпала из её рта. Лина даже не пошевелилась. Она просто лежала, закрыв глаза, и слышала, как он возится рядом — вытирается, поправляет одежду. — Лина, — позвал он. — Иди в душ. Серьёзно. Она не ответила. Она уже проваливалась в сон — тяжёлый, густой, как тот коктейль, который она выпила. Кирилл вздохнул. Наклонился, подсунул ей под голову какую-то тряпку, накрыл её плечи пледом. Пол был холодным, но её тело излучало тепло, и вскоре она перестала дрожать. Она заснула так — на полу, грязная, отодранная, с переполненным животом и липкими волосами. И когда Кирилл сел рядом, прислонившись спиной к стулу, он посмотрел на неё и подумал, что нет ничего красивее этого зрелища: её огромное, щедрое тело, которое он мог наполнять, мучить, ласкать и которым мог владеть. Он знал, что утром будет ругаться, что ей придётся отмывать пол и стирать всё, что они испачкали. Но сейчас он просто смотрел, как она спит, и тихо улыбался. Лина вздохнула во сне, и её живот тяжело перекатился, издав тихий, довольный булькающий звук.