Багованный

Он закрыл на этот недостаток глаза. Но я — нет. Я смотрел, как существо с шипом вместо руки спотыкается о собственные ноги, как его огромный отросток задевает стены, сбивая штукатурку. Как отец морщится — едва заметно, но я научился читать его эмоции. Раздражение. Презрение. Всегда презрение. — Ты никчёмный, — говорил он копии. — Такой же бракованный, как и первый. Первый — это я. Он не называл меня по имени. У меня не было имени. Только код. 1х1х1х1. Набор цифр и букв, который он вписал в пустую строку, когда создавал меня. Как заполняют анкету. Как маркируют посылку. Я стоял в углу лаборатории, прижав крылья к спине. Отец разрешал мне наблюдать. Он говорил, что так я учусь. Но я не учился. Я просто смотрел, как он ломает ещё одно существо, похожее на меня. Копия упала в очередной раз. Шип вонзился в пол, оставив глубокую царапину. Отец подошёл, взял её за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Ты слаб. — Его голос был спокойным, почти ласковым. Это было страшнее крика. — Но слабость можно исправить. Болью. Он ударил её. Не сильно — так, чтобы почувствовала. Копия не издала ни звука. Только вздрогнула. — Хорошо, — сказал отец. — Терпишь. Значит, есть надежда. Он повернулся ко мне. — Смотри, 1х4. Запоминай. Это то, что делает нас сильнее. Страдание. Я смотрел. Я всегда смотрел. В моей памяти не осталось ничего, кроме этих сцен. Лицо матери стёрлось, её голос забылся, но удары, боль, унижения — они врезались в код намертво. Отец подошёл ко мне. Я не отступил. Он положил руку на моё плечо — холодную, сухую. — Ты приемлим. — сказал он. — Но ты тоже бракованный. Слишком тихий. Слишком… пустой. В тебе нет ненависти. Это плохо. — Я такой, каким вы меня сделали, — ответил я. Он убрал руку. — Не умничай. Ты не человек. У тебя нет права на мысли. — У меня нет ничего, — согласился я. Он усмехнулся. Эту усмешку я запомнил навсегда. В ней было всё: власть, презрение, одиночество. — Иди, — сказал он. — Оба. Завтра продолжим. Копия поднялась с пола. Её шип волочился по земле, оставляя глубокие борозды. Я пошёл впереди. Мы вышли из лаборатории — серого бетонного здания без окон, с запахом озона и крови. Снаружи был лес. Тёмный. Как в фильмах про ужасы. Но я не знаю, откуда всё это знаю. Разве я вообще что-то знаю? Копия остановилась. — Зачем? — спросила она. Я обернулся. Она смотрела на меня. В её глазах — пустота. Такая же, как у меня. — Что — зачем? — спросил я. — Зачем он это делает? Зачем мы? Я не знал ответа. Я никогда не задавал этих вопросов. Может, боялся. Может, был слишком сломан, чтобы спрашивать. — Чтобы убивать, — сказал я. — Это всё, что мы умеем. — Я не хочу убивать. — Ты не хочешь. Но будешь. Она опустила голову. Шип коснулся земли. — Ты тоже не хотел? Я промолчал. — Я не помню, — сказал я наконец. — Я ничего не помню. — Я помню. — Её голос дрогнул. Впервые. — Я помню свет. И тепло. Кто-то держал меня за руку. И улыбался. — Это было не с ним. — Нет. Это было до. Я замер. — До — чего? — До того, как он меня сломал. Она посмотрела на небо. Облака плыли медленно, беззаботно. — Я была кем-то, — сказала она. — А теперь я — ничто. — Мы — ничто, — поправил я. — Оба. Она кивнула. Мы стояли в лесу, два сломанных создания. Между нами было что-то, чего я не мог назвать. Не дружба — слишком громко. Не сочувствие — слишком человечно. Просто понимание. Что мы оба — ошибки. И что нас не должно быть. — Как тебя зовут? — спросила она. — 1х1х1х1. — Это не имя. — У меня нет имени. Она помолчала. — Я буду звать тебя… — она задумалась, — Четыре. Коротко. Тебе идёт. Я хотел сказать, что мне ничего не идёт. Но не сказал. — А тебя? — спросил я. — У меня тоже нет имени. — Я буду звать тебя… Пять. Потому что ты — вторая попытка. После меня. Она не возразила. Так мы стали Четыре и Пять. Без имён. Без прошлого. Только код и боль. На следующий день отец снова заставил нас тренироваться. Мы рубились на мечах — мой светящийся зелёный против её шипа. Я был быстрее. Она — сильнее. Я уклонялся, она наносила удары, от которых трескался пол. — Хорошо, — сказал отец. — Продолжайте. Он любил смотреть. Это было его развлечение. Я не хотел причинять ей боль. Но я не мог ослушаться. Я полоснул её по плечу. Кровь — чёрная, густая — потекла по белой рубашке. Она не вскрикнула. Только посмотрела на меня с пустотой. — Не сдерживайся, — сказал отец. — Она не чувствует. Я знал, что чувствует. Я сам чувствовал. Каждый удар, каждое унижение. Но я продолжал. Потому что у меня не было выбора. --- Прошли недели. Или месяцы. Я потерял счёт. Пять стала сильнее. Она научилась контролировать свой шип, двигаться плавнее. Но в её глазах что-то изменилось. Огонь надежды, который я видел вначале, погас окончательно. Осталась только пустота. Такая же, как у меня. — Ты стала как я, — сказал я однажды. — Разве это плохо? — Не знаю. Я не знаю, что такое "хорошо". Она усмехнулась. Впервые за долгое время. — Мы с тобой одинаковые. — Нет. Я — первый. Ты — вторая. — Это ничего не меняет. Я посмотрел на неё. На её светло-русые волосы, спутанные, грязные. На шип, который светился в темноте. — Ты права, — сказал я. — Ничего не меняет. Мы сидели на крыше лаборатории. Отец не знал, что мы сюда забираемся. Это был наш маленький секрет. Единственное место, где мы могли говорить. — Я хочу сбежать, — сказала она. — Не получится. Он найдёт. — А если мы убьём его? — Не получится. Он сильнее. — Откуда ты знаешь? Я не знал. Но я чувствовал. Спектр — он был не просто человеком. Он был чем-то большим. Или меньшим. Я не мог объяснить. — Мы — его творения, — сказал я. — Мы не можем противиться создателю. — Можем. Если перестанем быть его творениями. Она встала, посмотрела на звёзды. — Я забуду его. Всё, что он сделал. И стану свободной. — Забыть не значит стать свободной. — А что тогда? — Не знаю. Я не знал многого. Но одно я понимал точно: мы никогда не будем свободны. Потому что нас создали для одной цели. И мы не сможем ей изменить. Пять ушла. Она спрыгнула с крыши, приземлилась на шип, как на трость, и ушла в лес. Я остался. Смотреть на звёзды. --- На следующий день отец вызвал меня. — Твоя копия сбежала, — сказал он. — Знаю. — Ты знал и не сказал? — Вы не спрашивали. Он ударил меня. По лицу. Я устоял. — Ты ответишь за это. — Я не виноват. — Виноват. Ты — первый. Ты должен был следить. Он ударил снова. Потом ещё. Я терпел. — Найди её, — сказал он. — Верни. Или я уничтожу вас обоих. Я кивнул. Я пошёл в лес. Я искал её долго. Три дня. Четыре. Потом нашёл. Она сидела у ручья, смотрела на воду. — Он хочет, чтобы ты вернулась. — Я не вернусь. — Тогда он убьёт нас. — Пусть. Она подняла голову. В её глазах была решимость. — Я не хочу больше убивать. Я не хочу быть его марионеткой. — А кем ты хочешь быть? — Собой. Но я не знаю, кто это. Я сел рядом. — Ты — Пять. Это всё, что у нас есть. — Этого мало. — Я знаю. Мы сидели в тишине. Ручей журчал, птицы пели. Впервые за долгое время я почувствовал что-то, кроме боли. Спокойствие. — Я не вернусь, — повторила она. — Тогда беги. — А ты? — Я останусь. Кто-то должен отвлекать его. — Ты умрёшь. — Я не жил. Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом обняла. Неловко, неумело. Как робот, который пытается изобразить человечность. — Спасибо, Четыре. — Не за что. Она ушла. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась в лесу. А потом вернулся к отцу. — Я не нашёл её, — сказал я. Он не поверил. Но не наказал. Только посмотрел с тем же презрением. — Ты слаб, 1х4. Слаб и бесполезен. — Знаю. Он отвернулся. А я остался стоять. Один. В пустой лаборатории. С мечом в руке и пустотой в груди. С тех пор я не видел Пять. До того самого дня. До того, как очнулся в лесу. До того, как встретил её снова — у развалин, у особняка. Она не узнала меня. Или сделала вид. Но я узнал её. По шипу. По русым волосам. По пустоте в глазах. Она тоже стала машиной. Таким же орудием, как и я. И теперь мы оба здесь. В этом странном месте. Где нет отца. Где нет приказов. Только мы. И тишина. Но я не помню её так, как помнил. Я вообще ничего не помню. --- Конец воспоминания.