Пускай все люди забудут о боли, даже те, кто ее причинял

Воздух над Йокогамой все еще пах гарью и страхом, но уже не кровью. Все кончилось. Все наладилось. Все жертвы не напрасны. Но от этого нелегче. Сегодня был его день рождения. День, который он обычно отмечал с размахом, с дорогим вином и шумной компанией. Но не сегодня. Сегодня он чувствовал лишь усталость, тяжесть потерь и странное, непривычное опустошение. Вид из окна не изменился: панорамные окна светят ярким алым закатом в светлую квартиру. Солнце уходит за горизонт, медленно погружая город в сумерки. Как всегда красиво. Негромкий шорох заставляет напрячься. Чуя резко обернулся, готовясь к новой угрозе. Но на пороге стоял не враг. На пороге стоял Дазай. Он выглядел… как всегда. Небрежно, с легкой улыбкой на губах, которая никогда не достигала глаз. Правда, вместо светлого пальто был пиджак. Чуе про себя подумал, что так даже лучше. Накахара сверлит взглядом гостя, Осаму почти неловко хлопает глазами. — И? — не прям уж он не хотел видеть бывшего напарника, скорее, тот не вызывал ровным счетом никакой реакции. Осаму стоял со слишком ровной спиной, слишком спокойным выражением лица, слишком официальный и слишком… не такой. — И тебе привет, Чиби, — Дазай наконец отмер, сразу натягивая улыбку шире, — придаешься самокопаниям? — Чуя закатил глаза, наблюдая, как недо-напарник протопал сначала на кухню, завозившись там, а затем к подоконнику, где восседал Чуя. Секундная заминка. — С днем рождения, Чуя, — произнес Дазай, и его голос, как всегда, был ровным, без единой дрожащей нотки. Тот самый редкий тон, когда Осаму действительно искренен, — я подумал, что даже после апокалипсиса стоит соблюдать традиции. Чуя уставился на него, не веря своим глазам. Дазай. Здесь. С тортом. В его квартире. Это было настолько абсурдно, что он чуть не рассмеялся. Или не заплакал. — Что ты здесь делаешь, чертов суицидник? — прорычал Чуя, но в голосе не было обычной злобы. Только удивление. И самую малость непонимание. Тот немного помялся и все-таки сел напротив. Оранжевое пламя свечей отбрасывало причудливые тени на его лицо, делая то еще более острым. — Я пришел, чтобы ты задул свечи и загадал желание, — умиротворенно ответил Дазай, словно это была самая бытовая вещь в его мире. Чуя смотрел на него, и в его голове проносились смазанные картинки. Сколько людей этот человек, сидящий перед ним с тортом, прикончил жестоким образом? Пускай даже не своими руками. Пускай ради благой цели. Пускай даже в свое время во имя мафии. Сколько жизней он оборвал, сколько судеб сломал, сколько боли причинил? Его руки, которые сейчас держали бокал (и когда он успел залезть в бар), были залиты кровью. Его невероятные способности к мышлению, с помощью которых он сейчас придумывал эту нелепую сцену, были способны на самые изощренные пытки. Наперекор этим фактам Чуя вспомнил, как Дазай смотрел на него в те нечастые моменты, когда маска сползала. Как в порыве каких-то своих терзаний, когда они были еще напарниками, он мог сказать что-то такое, что Чуя прокручивал в голове еще очень долго, пытаясь сложить слова мумии с его личностью. Не получалось. Как Дазай иногда в самом деле аккуратно, быстро, но откровенно улыбался. Вспомнил, что он сам, Чуя, испытывал боль, когда Дазай ушел. Дазаю, наверное, тоже было всегда больно. Он просто молчал. Запирал это чувство глубоко внутри, прятал за шутками и цинизмом, за маской безразличия. Наверное, его боль была столь же глубокой, чем та, которую он причинял другим. Возможно, даже глубже, потому что он нес ее в одиночку. Кажется, Накахара слишком долго думал о порыве напарника. — Задуй свечи, Чуя, — повторил Дазай, и в его голосе прозвучала нотка, которую Чуя не мог распознать. Усталость? Надежда? Чуя неспешно наклонился к свечам. Огоньки танцевали, отражаясь в голубых радужках. Он закрыл глаза. Чуе не нужно было ничего материального. Загадывать что-то несбыточное не было смысла. Поэтому он пожелал, чтобы все люди забыли о боли. Даже о той, которую причиняли остальным. О той, что заставляла их хвататься за оружие. Чтобы даже те, кто заставлял других тонуть в страданиях, смогли найти в себе силы отпустить все это. Чтоб сердца исцелились, а руки больше не знали крови. Тогда, может, мир, который они так отчаянно пытались спасти, наконец-то обретет покой, а люди смогут жить без страха и ненависти. Чуя открыл глаза и глубоко вдохнул, затем выдохнул, задувая свечи. Дым поднялся вверх, растворяясь в воздухе, унося с собой его желание. Дазай смотрел на него, и на его губах появилась легкая, почти незаметная улыбка. На этот раз она, кажется, даже достигла его глаз. — Что загадал? — спросил он, возвращаясь к своей обычной манере, — надеюсь, ты попросил вырасти хотя бы на пять сантиметров? Чуя посмотрел на него. На человека, который был его самым большим разочарованием и его самым верным союзником. На того, кто был способен на невероятную жестокость и на неожиданное проявление человечности. — Не скажу, — тихо ответил Чуя с легкой улыбкой, наконец расслабляясь, — а то не сбудется. Дазай разочарованно скривился, но кивнул. Он не сказал ни слова, но в его взгляде Чуя увидел что-то, что раньше никогда не замечал. Что-то похожее на понимание. Интересно, Дазай когда-нибудь загадывал желание, задувая свечи? Если да, то что просил? Чуя на секунду задумался. Например, огромный паяльник, чтобы пленных одним взмахом плавить на несколько частей? Или, может, чтобы на следующее утро Мори проснулся абсолютно лысым? Шутки шутками, но Накахара уверен, что там было бы что-то, с чем смог бы потом спокойно смотреть на напарника. Нет, пожалуй, он все-таки не хочет знать, что загадал бы Дазай. Да и вряд ли тот верил в чудо. Они сидели в тишине. Торт остался нетронутым, но его присутствие было символом чего-то большего, чем просто праздничного атрибута. Чуя поднял взгляд на Дазая, который щурился, бегая глазами по звездному небу. Наверное, искал созвездия. Он часто так делал. Возможно, его желание уже начало сбываться. Потому что сейчас, рядом с человеком, который причинил многим, в частности, ему самому столько боли, он чувствовал не ненависть, а лишь странное, непривычное спокойствие. И это было уже очень много.