Кажется, нам пора поговорить

      — Кажется, нам нужно поговорить…       Илья точно не знал, что люди испытывают перед своей смертью, но был уверен, что нечто подобное. Потому что так плохо себя чувствовать не должен никто, ни один чёртов человек на этой планете. Всё началось два года назад, когда он впервые увидел высокого русского фигуриста с длинными волосами и фамилией, которую выучил на третий день знакомства. Эти два года были лучшими в его жизни, жаловаться было не на что, но последние несколько недель превратились в ад, который Илья сам для себя и построил, когда постоянно видеться перестало быть возможным. Естественно, что первые их ночи на расстоянии сопровождались бабочками в животе, а после и спазмами, подкрепленными быстрыми оргазмами с приглушенными ладонью стонами. Оставаться на связи с русским фигуристом хотелось постоянно, Малинин нуждался в этом настолько отчаянно, что был готов спать всего по паре часов за несколько дней, вырывая моменты для этого в переездах на такси между тренировками и домом. Сделать выбор в пользу такси при наличии собственной машины было непросто, но чуть не съехав на встречку из-за слипающихся глаз однажды, Илья принял ответственное решение не садиться за руль, если нормального сна в этот день не было. А его не было уже последнюю пару месяцев, когда Илья совсем перестал спать.       Конечно, Петя пытался вмешаться. Пытался укладывать спать младшего грозными смсками, просил его звонить в другое время, но если Малинин что-то вбил себе в голову, то он не откажется от этой навязчивой мысли даже под дулом пистолета, пока желаемого не добьётся. А желаемым был его парень, Петя Гуменник, который хотелось чтобы находился с ним рядом, на одном континенте, в одной стране, городе и желательно в одной кровати. И вот сейчас была очередная бессонная ночь. Илья сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел на экран телефона, который крупно показывал Петино лицо. Тот был в раздевалке спортивного центра в Питере — уставший, с синими тенями под глазами, но всё равно пытался улыбаться ради своего парня.       — Илья, я клянусь. Я перестану отвечать на звонки, если ты продолжишь звонить мне по ночам.       — Не посмеешь, ты меня любишь.       — Люблю, да. И именно поэтому так говорю. Мне не плевать. Я вижу, как твоё лицо изменилось, и мне больно видеть тебя таким.       — А мне больно видеть тебя через экран, а не рядом со мной.       — Милый...       Илья готов был вот-вот расплакаться, если бы ореховые глаза старшего, так внимательно разглядывавшие его, не смотрели с такой грустью и переживанием, которые интерпретировались уставшим мозгом фигуриста как брезгливость и отвращение. А это последнее, чего он ждал от Гуменника.       — Я стал хуже look and you're not interested in me anymore, are you?       — Чушь не неси. При чём тут это, я люблю тебя не за внешность, ты прекрасно это знаешь.       — А зачем ты тогда про это говоришь мне сейчас?       — Потому что в Вирджинии уже четыре утра, а ты не спишь! Я волнуюсь за тебя, вот и всё! Ты когда в последний раз спал положенные спортсмену и нормальному человеку полноценные восемь часов?       Илья лишь глухо хмыкнул, отводя взгляд от болезненно яркого экрана телефона, который был единственным освещением в темной комнате на данный момент. Глаза защипало с новой силой — то ли от усталости, то ли от того, как сильно Петя сейчас был похож на солнце, которое нельзя было потрогать, но по которому он так соскучился в дождливой и пасмурной реальной жизни. Пальцы Малинина судорожно сжали край одеяла, комкая дорогую ткань без всякой жалости. Ему хотелось провалиться сквозь кровать, пол, этот чертов океан, который разделял их, и оказаться там. В любой точке, лишь бы рядом с ним.       — Илья...       — Всё нормально, я успеваю отдыхать тоже. — Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Илья и сам не поверил собственным словам, но отступать было некуда. Он подтянул колени к груди, обхватывая их свободной рукой, и уткнулся подбородком в коленную чашечку. Поза ребенка, который пытается стать маленьким и незаметным, хочет исчезнуть и перестать быть проблемой для всех.       — А что твои папы говорят про это?       — Ничего. Они уверены, что я сижу в компьютере допоздна, ругают, конечно, и...       — Ты им не рассказал, да?       Конечно нет. Конечно, не рассказал, не расскажет и не сделает этого в ближайшем будущем тоже. Он шумно выдохнул, чувствуя, как в груди разливается тяжесть. Он слишком хорошо помнил эту историю с самого детства. Родительскую историю. Илья Розанов и Шейн Холландер — два хоккеиста, которые почти десять лет разрывались между льдом и друг другом, соперничеством и запретным влечением, страхом и единственным шансом на счастье. Десять лет игры в одни ворота с собственной гордостью. Десять лет, пока они наконец не перестали бояться. Илья вырос на этих болезненных воспоминаниях родителей и знал их наизусть — какой болью далось каждое расставание и как они жгли мосты снова и снова, чтобы через годы возвращаться. Знал, как папа Шейн переводил дух, когда его жених наконец получил американское гражданство, потому что у Ильи-старшего к тому моменту уже не осталось ничего в России: ни семьи, ни дома, ни причин возвращаться. Только его дорогой канадец и их чувства. И именно поэтому у них всё получилось. Но прямо сейчас Илья-младший уверен, что у него всё было иначе.       Петя — не просто парень из другого города. Гуменник — это Россия, его семья, его друзья, его тренеры, его жизнь, в которую Илья не мог просто так войти. А мир за последние годы и так стал слишком жестоким к тем, кто пытается держаться за такую любовь, особенно через границы. Визы, разрешения, бесконечные «нет» и «невозможно» — всё это складывалось в стену, которую Илья не знал, как пробить. Каким бы ни был он тараном на льду, здесь его напор не работал и был абсолютно бесполезен, как и он сам.       И самое страшное — он знал, что папы поймут. Именно поэтому и молчал.       Они посмотрят на него своими усталыми, всё видевшими глазами и увидят себя двадцать лет назад. Им не нужно будет ничего объяснять, ведь они сами прошли через этот ад. И они не захотят для сына такой же судьбы. Не потому, что не примут Петю, а потому, что слишком хорошо знают, каково это — любить кого-то, кто живет в другой стране, когда мир вокруг рушится и у тебя нет гарантии, что завтра ты сможешь просто сесть в самолёт и прилететь в объятия любимого. И потому что у Пети есть семья в России. Есть люди, которых он не сможет бросить. А значит, у них нет того выхода, который нашли папы — когда один из них отрезал все пути назад и остался только ради любви.       — Илья, они нормальные у тебя, понимающие, плюс сами являются… геями, — Петя запнулся, подбирая слова и не зная, как правильно сформулировать, но Илья уже мысленно всё равно поправил его: папа Шейн — гей, а папа Илья — бисексуал, и хотя для большинства людей эта разница была несущественной, Розанов всегда бесился на интервью и поправлял каждого, кто задавал столь деликатные вопросы, где были нужны эти ярлыки ориентации, но даже не удосуживались изучить вопрос конкретнее, — поэтому это не станет для них огромным ударом, я думаю.       — Как ты это себе представляешь, а? Сделать каминг-аут, а потом рассказать про парня, который на другом континенте живёт и которого я никогда больше в жизни не увижу, возможно? — Голос младшего сорвался на хрип, и он почувствовал, как предательская влажность снова застилает глаза. Он ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел за то, что не может просто взять и выключить телефон, заставить себя заснуть и проснуться нормальным человеком, который не цепляется за чужие голоса через океан как утопающий за спасательный круг и не должен чувствовать себя таким жалким от своих чувств.       — Солнце...       — Я лучше знаю своих родителей! И я знаю, что рассказывать им не стоит!       — Как скажешь, просто... — Гуменник огляделся по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто ненароком, и Илья заметил, как его пальцы нервно теребят край худи. Старший выглядел измотанным — под глазами залегли синие тени, плечи опущены, но он все равно держал спину прямо, пытаясь казаться сильным ради них двоих. — Я очень тебя люблю и волнуюсь, когда вижу тебя таким разбитым. Ты убиваешь себя, а от того начинаю медленно умирать и я. Давай завтра лучше я наберу тебе ночью, хорошо? Чтобы ты в этот раз поспал хотя бы немного, Илья, тебе это необходимо.       — Нет! Пожалуйста... — глаза младшего заслезились, а голос дернулся на всхлип. Слезы, которые он сдерживал последние несколько недель, вдруг хлынули потоком, и Илья даже не пытался их вытирать. Они падали на колени, оставляя мокрые пятна на домашних штанах, и каждый следующий выдох вырывался из груди с тихим, надрывным звуком, похожим на скулеж раненого зверя. — Я всё равно не могу заснуть без тебя.       Тишина, повисшая в трубке, позволила Малинину услышать собственное сердцебиение — частое, неровное, испуганное. Он закрыл глаза на мгновение и представил, что старший рядом. Вот сейчас опустится на край кровати, обнимет за плечи, уткнется носом в макушку и скажет что-то успокаивающее, от чего внутри всё перестанет сжиматься в тугой, болезненный ком.       Но Петя был далеко. Он был там, за экраном, в своей раздевалке, и расстояние между ними измерялось не милями даже, а пропастью, которую младший не знал, как и преодолеть.       — Слушай меня, — голос Гуменника вдруг стал тверже, от чего Илья невольно замер. — Ты сейчас ложишься и укрываешься одеялом, а я не кладу трубку и остаюсь на связи столько, сколько тебе будет нужно. Но ты закрываешь глаза и дышишь, окей?       — No, I can't, — прошептал Малинин, но все же послушно вытянул ноги и упал на подушку, чувствуя, как та быстро намокает от слез. Телефон он поставил на зарядку и прислонил к игрушке на тумбочке, чтобы свободно видеть лицо старшего — размытое, уставшее, но такое родное.       — Сможешь. Давай-давай, закрывай глаза, а я тебе расскажу пока кое-что.       Илья всхлипнул в последний раз и зажмурился, вцепившись пальцами свободной руки в край наволочки. Он слышал, как Гуменник выдохнул глубоко и ровно, будто пытался успокоить не только его, но и себя, и начал рассказывать про всё подряд. Их первую встречу на катке и то, как он сам упал на задницу от одного только вида четверного акселя от американского фигуриста. Потом делился воспоминаниями об их лингвистическом барьере и о том, как по началу ни тот, ни другой не могли выстроить разговор, ведь у каждого из них иностранный язык был на уровне плинтуса, поэтому они болтали каждый на своём, но сопровождали это жестами и слишком активной мимикой, что смешило их каждый раз до боли в животе. Ещё были истории о первом свидании, о первой ночёвке и первом кофе в постель.       — Ты даже не знал тогда, люблю ли я кофе с молоком и cinnamon, — прошептал младший, не открывая глаз.       — Ну, а теперь знаю, что любишь. — Голос Пети стал тише, мягче, почти невесомым.       Илья кивнул, чувствуя, как напряжение начинает понемногу отпускать мышцы плеч. Старший дышал ровно, спокойно, и этот ритм постепенно подхватывало его собственное тело, втягиваясь в чужой, но такой необходимый сейчас темп.       — Дыши со мной. Вдох. И выдох. Медленнее.       Слова Пети становились тише, становились всё более расплывчатыми и теряли свою чёткость, от чего парень чувствовал, как проваливается в темноту, но не в ту, пугающую, из которой он так боялся не вынырнуть, а в другую, которая была мягкой и убаюкивающей. Но где-то на границе сна и яви, прежде чем окончательно потерять сознание, он услышал, как голос на другом конце тихо сказал:       — Мы справимся. Слышишь? Мы обязательно что-нибудь придумаем.

***

      Илья не помнил, от чего именно проснулся, но солнечные лучи ярко освещали комнату, а значит было не меньше одиннадцати утра. Телефон всё еще стоял на тумбочке на зарядке, экран погас, но в наушнике продолжало идти ровное, размеренное дыхание. Кажется, Петя не отключился, а просто заснул сам, убаюканный собственной речью и, наверное, бесконечной усталостью после сборов и горой долгов по учёбе. О чёрт, он же говорил, что ему надо готовиться к какому-то зачёту, который будет уже на следующей неделе! Парень лежал неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить старшего. Смотрел в потолок и слушал дыхание Пети, которое было спокойным и глубоким. Таким, какое бывает только в настоящем, крепком сне без тревоги и бессонницы.       И в этой тишине, когда не нужно было улыбаться, не нужно было делать вид, что всё нормально, гадкий голос в голове проснулся с новой силой.       «Ты видишь, что ты с ним делаешь? — шептало подсознание мерзко и так разрушающе въедливо. — Он учёбу запускает, сборы пропускает, двадцать часов в сутки на связи с тобой, не спит ночами, чтобы успокаивать тебя. А ты? Ты просто воронкой тянешь его вниз. Ему нужен кто-то более стабильный рядом. Кто-то, кто не будет устраивать истерик в любое время дня и ночи и кто-то, кто будет рядом. Кто-то... кто-то вроде Лизы».       Илья зажмурился, будто это могло заглушить голос.       Лиза Туктамышева. Малинин знал, что между Петей и ней ничего нет. Знал, что они просто друзья и тренируются в одном дворце, максимум — иногда пьют кофе после тренировок. Но голос в голове тут же подсовывал картинки, как они стоят у бортика, Петя смеётся, пока Лиза поправляет ему воротник, они разговаривают на русском, понимают друг друга с полуслова. А главное, что она рядом с ним, в том же городе, в той же стране, в одной временной зоне.       «А ты за океаном. Ты — проблема, от которой хочется избавиться. Ты — бессонные ночи и сорванные сборы. Ты — это раздражающие сообщение с очередной истерикой».       Илья открыл глаза под бешено бьющееся сердце, последний раз посмотрел на экран телефона, где спал бедный, разбитый и уставший фигурист, и пальцы сами потянулись к экрану.       «Ты это делаешь. Выматываешь его. Он заслуживает кого-то, кто будет рядом и кто не будет его мучить».       Горло младшего сдавило, дыхание перехватило. Он посмотрел на время — почти полдень. Вирджиния уже давно проснулась и близилась к обеденному перерыву, а на другой стороне земного шара Петя спал и не видел, как его парень смотрит на него с таким отчаянием, будто прощается.       «Напиши ему. Сейчас, пока он спит и пока ты не струсил. Скажи ему, что так будет лучше для него».       Пальцы дрожали, когда он открыл чат. На экране висела вчерашняя переписка в приложении — последнее сообщение от Гуменника, отправленное ещё до звонка: «Я люблю тебя. Мы всё решим. Просто дай нам время». Илья смотрел на эти слова и чувствовал, как что-то разрывается у него в груди, поэтому решил действовать быстрее, чтобы как с пластырем, когда за раз легче оторвать, чем цедить эту боль снова и снова.

«Нам нужно расстаться. Тебе будет лучше без меня. Пожалуйста.»

      В наушнике всё ещё было слышно ровное, спокойное дыхание фигуриста. Он ещё ничего не знал и даже не догадывался о столь необдуманном или, наоборот, чересчур надуманном решении фигуриста и продолжал спать. А Илья сидел на кровати, кусая губы, и смотрел в одну точку, чувствуя, как мир рушится. И почему-то казалось, что так и должно быть. Что он делает правильно. Что Петя проснётся, прочитает, сначала разозлится, а потом... поймёт и ему будет легче. Гораздо легче, чем с ним, Ильей, который не может спать по ночам, который боится признаться родителям, и который тянет его вниз, как камень, привязанный к ногам утопающего. Последним шагом стал выключенный телефон, выброшенный на пол.       Пластырь сорван. Только вот, возможно, срывать его не было такой острой необходимости?       Телефон он включил только через двое суток, снова выныривая в реальность, когда желание узнать реакцию старшего взяло верх над желанием скрыться навсегда от него самого и ото всех. На экране горели десятки пропущенных звонков и сообщений. Он не читал их. Не мог. Но видел каждое уведомление, которое было как удар, но отвечать было страшнее. Сначала шли злые, потом буквально пара растерянных, плавно перетёкших в отчаянные и обеспокоенные. Не мог и ответить на звонок, потому что, если бы он услышал голос Пети, он бы сломался. Он бы сказал, что это была ложь, что он не хочет расставаться, что он просто испугался.       Но голос в голове шептал снова и снова: «Ты делаешь это ради него и его счастья».       Последнее сообщение пришло от старшего в пять утра этого дня по Вирджинии. Короткое, без знаков препинания, будто пальцы дрожали так сильно, что грамотность в моменте становится последним, что тебя волнует.

«Я прилечу и буду у твоего дома пожалуйста не наделай глупостей»

***

      Ближе к двум часам четвертого дня интернет отшельничества фигуриста, хотя Илья, если честно, уже окончательно потерялся во времени, прорыдав всю ночь, в доме раздался дверной звонок. Он не планировал открывать. Не планировал до тех пор, пока спустя пару минут легкий стук и звонки не превратились в дикую долбежку по двери, такую упорную и настойчивую, будто тот, кто там стоит, собирался её вынести, если ему не откроют прямо сейчас.       Матерясь себе под нос, Илья ступил босыми ногами на пол и чуть поежился от его холода, в полумраке двигаясь в сторону двери. Задернутые блэкаут-шторы стали его новой привычкой после отсутствия русского фигуриста в его жизни. Он старался натянуть на лицо грозную маску, планируя довольно коротко и лаконично послать к чёрту непрошеного гостя и пригрозить родителям, которые снова делают из сына доставщика и личного швейцара. Хотя с его опухшими глазами и убитым видом он выглядел скорее жалко, чем грозно.       — Get out! We’re not waiting for... — с рявканьем слетает с его губ ещё до того, как он начинает открывать дверь, а после также резко обрывается, вместе с сердцем уходя куда-то в пятки, когда он сквозь небольшую приоткрытую щель видит незваного, но такого желанного одновременно гостя. — Петя...?       — Петя, Петя. А ты — придурок! — очевидно злой Гуменник предусмотрительно вклинивает ногу между косяком и дверью, не давая парню ни малейшего шанса захлопнуть её обратно, хотя Илья в моменте, кажется, вообще ничего не соображает, просто застыв как статуя в полумраке собственного дома. — А теперь впусти меня, пока я не полез через окно.       — Ты... как ты... — слова застряли в горле.       — Самолётом с двумя пересадками. А потом на такси. Идиот, — Петя шагнул внутрь, и Илья почувствовал запах дороги и морозного воздуха, въевшегося в чужую одежду. — Думал, я оставлю тебя одного после такого сообщения? Думал, что сольёшь меня сообщением, пока я заснул, и я просто... что? Приму? Забуду? Отпущу так просто? — голос старшего дрогнул, а Малинин увидел, как побелели его костяшки на сжатых кулаках и немного напрягся, осознавая абсолютную глупость своего поступка.       — Петь, я...       — Заткнись, — Петя шагнул ближе, и Илья вжался спиной в стену, широко распахнув глаза, не потому что испугался, а потому что не верил, что это происходит на самом деле. — Ты думаешь, что я летел девятнадцать часов для того, чтобы слушать, как ты оправдываешься? Я всё равно не поверю ни одному твоему слову. Ты написал мне, что нам нужно расстаться. Ты не брал трубку трое суток. Ты... — голос сорвался, и вдруг вся злость схлынула, оставив только усталость и боль. — Ты хоть понимаешь, что я чувствовал всё это чёртово время?       Илья не мог говорить. В горле стоял ком, слёзы душили, но он смотрел на живого, настоящего, стоящего в его прихожей с опухшими от бессонницы глазами Гуменника, и внутри что-то щёлкало, вставало на место.       — I was scared, — выдохнул он наконец. — Я испугался, что ты... что тебе будет лучше без меня. С кем-то другим, кто не будет доставлять проблем. С Лизой, например! Она же тебе... — он запнулся, и Петя вдруг рассмеялся так нервно и надрывно, в этом смехе точно не было злости.       — С Лизой? Твою мать, ты что, ревновал меня к Лизе всё это время?       — She's just next to you, and you're very close...       — Илья, — Петя шагнул вплотную, и Илья почувствовал тепло его тела, услышал, как колотится его сердце. — Лиза — моя подруга. Friend, ты понял? Я люблю тебя. Только тебя. И я не собираюсь...       — Мальчики?       Голос хозяина семейства, Ильи-старшего, заставил их обоих вздрогнуть. Малинин обернулся и увидел отца, стоящего в проходе из гостиной. Следом за ним выглядывал Шейн в домашней кофте, с чашкой кофе в руке и с таким выражением лица, будто он уже всё понял, хотя даже сами парни ещё не были уверены, что всё поняли.       — Пап, я... — начал Илья, но слова застряли в горле. Он вдруг осознал, как это выглядит: они с Петей стоят в прихожей вплотную друг к другу, заплаканные, растрёпанные, а никаких соревнований в ближайшее время не намечалось, чтобы аккуратно съехать во враньё о том, что «мы просто вместе на сборы поедем». — Это Петя, — сказал он наконец, сглотнув, ощущая, как пульсируют от страха виски. — My... Like, my boyfriend.       Его отец смотрел на фигуриста долго, внимательно, и в его взгляде было всё: удивление, напряжение, будто одно только его присутствие в этом доме приносило такую невероятную боль, что Илья даже не мог прочитать.       — Пётр Гуменник? Тот самый, из Питера? Русский, которого теперь на соревнования не пускают и о котором ты нам так и не рассказал?       — Отец...       — Ладно, — Шейн положил руку на поясницу мужа, мягко отодвигая его в сторону. — Мальчики, вы оба выглядите пугающе разбито. Заходите на кухню и там мы уже будем разбираться вместе.       Малинин посмотрел на Петю, кажется, впервые делая вздох. Тот смотрел на него в ответ и даже улыбался слабо, едва заметно. Он летел сюда так долго, желая разобраться в причинах попытки расстаться от младшего, а по приезде в его дом оказался на очном знакомстве с родителями фигуриста, представленный, как «boyfriend». Кажется, у них всё в порядке, верно?       — Пойдём, — тихо сказал Гуменник, беря парня за руку. — Всё будет хорошо.       Илья сжал Петину ладонь и почувствовал, как тот ответил тем же. Крепко и надёжно, обещая, что больше никуда не уйдёт, даже если сам младший попытается снова его оттолкнуть собственными параноидальными мыслями.

***

      Они вошли на кухню и сели за стол напротив родителей. Илья-старший и Шейн заняли свои обычные места у окна, и этот бытовой жест вдруг показался Илье каким-то нереальным на фоне всего, что случилось за последние дни. Они уже давно не собирались вместе за обеденным столом, а теперь тут сидит ещё и Гуменник, абсолютно не подозревающий, что всё пойдёт явно не так красочно, как ему бы хотелось.       — Ну, — Шейн первым нарушил молчание, и его голос был спокойным, даже мягким. — Рассказывайте. С самого начала.       Илья открыл рот, но Петя его опередил.       — Меня зовут Пётр Гуменник, как вы уже знаете, оказывается. Я встречаюсь с вашим сыном уже два года.       — Два года, — повторил Илья-старший, и в его голосе проскользнуло что-то, от чего у Ильи сжалось сердце. Было тяжело осознавать, что его отец, с которым у него были особенно доверительные и тёплые отношения, сейчас находится в моменте, где узнаёт, что не такие уж и доверительные были их отношения. — И два года вы это от нас скрывали? Илья?       — Мистер Розанов...       — Дай ему сказать, — Шейн мягко остановил мужа, как только увидел, как открылся его рот в явно недовольной и довольно агрессивной ответной реплике. Он пытался держать нейтралитет в данном разговоре, хотя в его глазах тоже читалась тревоги не меньше.       — Мы не хотели скрывать, — Петя выпрямился, продолжая, и в его голосе появилась та самая твёрдость, которая так нравилась Илье. — Просто... мы не знали, как сказать. Ваш сын боялся, но не вас, поверьте. Он боялся, что вы посмотрите на него и увидите себя. Что вы не захотите для него того, через что прошли сами.       Илья-старший молчал, и это молчание было тяжелее любых слов.       Он смотрел на Петю, потом перевёл взгляд на сына, и в его глазах Илья увидел что-то, от чего ему захотелось провалиться сквозь землю.       — Ты поэтому не спал? — спросил он глухо. — Кажется, я начинаю понимать. Никакого компьютера по ночам и не было, да? И машина наверняка в порядке, а ты просто перестал хотеть садиться за руль из-за недосыпа? Так ты поэтому стал так часто сбегать в съёмную квартиру, чёрт, это же было так очевидно!       — Ну пап...       — Не папкай тут! — Голос Розанова становился жёстче, наполняясь хрипотцой, и Илья чувствовал, как Петя рядом напрягся, но отступать и трусить был не намерен, только сжимая его руку сильнее. — Я даже ничего не заметил, а тебе это и на руку было! И сколько бы ты его скрывал, если бы он сегодня не явился?       — Я, кстати, заметил, — Шейн перебил его, смотря на своего ребёнка, и его голос был тихим, но в нём слышалась та самая канадская невозмутимость и готовность выиграть в этом родительском соревновании под названием «Я лучше чувствую нашего сына». — Илья, сынок, я лично заметил всё, но это не значит, что я оправдываю твоё поведение и попытки скрыть такой важный аспект твоей жизни. Я ждал и думал, что ты сам захочешь рассказать скоро по своей воле, а не застуканный вот… В таком положении.       — А он не захотел, понимаешь, и тут уже без разницы, знал ты или нет! — Илья-старший откинулся на спинку стула, и его лицо было непроницаемым, но Илья видел, как напряглись скулы отца. — Он решил, что справится сам. Как всегда. Как я когда-то.       — Отец, я не…       Он замолчал, и в этой тишине Илья почувствовал, как напряжение достигает предела. Младший фигурист видел, что отец не сдался — просто собирается с силами для нового удара, поэтому пытался понять, как правильно выстроить продолжение своей речи, не желая оправдываться, но и давления лишнего оказывать не хотел, обвиняя кого-то из родителей или, что хуже, своего парня, который вообще не должен терпеть этот допрос после такой длительной дороги к своему возлюбленному-истеричке-параноику.       — Отец, я понимаю, почему ты злишься…       — Ты ничего не понимаешь, — перебил Илью в очередной раз отец. Голос его был жестким, но в нем слышалась какая-то надломленность, которая делала его еще страшнее. — Ты думаешь, что я не помню, каково это? Смотреть в экран и не иметь возможности прикоснуться. Ждать звонка и молиться, чтобы он случился. Бояться, что однажды тебе просто скажут: "Всё, хватит, не приезжай больше, это невыносимо". Я через это прошёл, и я не позволю тебе.       — Но почему? — Голос Ильи сорвался на крик, и он почувствовал, как Петя вздрогнул рядом, напуганный. — Почему ты не даешь нам шанса? Мы любим друг друга, мы хотим быть вместе, мы...       — Потому что он из России, господи!       Вырвалось у отца, и в этой фразе, произнесенной на чистом русском, было столько всего, что Гуменник нахмурился. Он слышал это довольно часто в последнее время, как причину для отказа или оскорблений. На соревнования не дают допуск, визу получает на минимальный срок и только раза с третьего, если повезёт, но ещё никогда в этом предложении не было столько горечи и скорби. Было бы наивно полагать на его месте, что Илья Розанов, хоккеист русского происхождения, обучающий своего ребёнка русскому языку с самого рождения, будет так ненавидеть свою кровную Родину. Нет, эта пара слов была от и до пропитана только болью и сожалением. И честно, Гуменник с самого начала знал, да и обсуждали они это с Ильёй неоднократно, что на самом деле Розанов очень скучает по родной стране и просто выбрал тактику «с глаз долой – из сердца вон», чтобы не мучать себя лишний раз печальными мыслями о невозвратном. Да, Малинин и правда полная копия своего отца, даже в таких делах.       — Илья, пожалуйста… — Шейн положил руку на плечо мужа, но тот не обратил на это особого внимания, хоть и руки заметно расслабились, перестав сжимать край скатерти в руках.       — Ты понимаешь? — отец смотрел на Петю, — Ты из России, где сейчас творится... — он махнул рукой, будто пытаясь объять необъятное и объяснить все те кошмары, которые и создают преграды для этой пары фигуристов. — Там вся твоя семья, карьера, учёба наверняка, да и вообще вся жизнь. А у моего сына — здесь. И вы хотите мне сказать, что у вас есть будущее? Что вы сможете быть вместе? Через океан, через границы, через визы и разрешения, которые могут отозвать в любой момент, а то и вовсе не дать?       Петя побледнел, но не отвел взгляда. Илья-младший чувствовал, как дрожат его пальцы в собственной ладони, но голос, когда он заговорил, был твёрдым и уверенным, как никогда.       — Я знаю, через что вы прошли, мне Илья рассказывал, я тоже сам читал и интервью ваши смотрел. — Он перевел дух, осознавая, что почти не дышит, пока пытается высказать всё, о чём думает сейчас. — И я знаю, что в данный момент не лучшее время для наших отношений из-за многих мешающих нам факторов. Также, я знаю, что расстояния огромны и что у меня есть семья в России, которую я не смогу бросить.       — Тогда зачем? Зачем ты впутываешь моего сына в это, если знаешь, чем это может кончиться? Тебе кажется, что ему мало переживаний и нервотрёпки здесь, в Америке?       — Я просто очень его люблю, — сказал Петя, и в этом коротком ответе было что-то такое, от чего у Ильи защипало в глазах. Искренность и честность, готовность отстаивать своё до конца, несмотря ни на что. — Я люблю его, и я не хочу ждать десять лет, чтобы быть счастливым. Я не хочу терять время, которое вы потеряли в своих отношениях. Я не знаю, что будет завтра, и я не знаю, как мы будем с этим справляться. Но я знаю, что без него я не хочу. Так же, как когда говорили о мистере Холландере и Вы.       Тишина повисла на кухне. И если Илья готов был вот-вот начать лить слёзы от копившегося в нём последнее время страха и напряжения, а Петя ожидал следующую колкую фразу от мужчин, сидевших напротив, готовясь защищать их с Малининым любовь снова и снова, то старшие неожиданно потеряли дар речи, пока в голове каждого из них проносились события многолетней давности. И это было на столько пугающе и мучительно, на сколько восхитительно и будоражаще, но желать того же своему ребёнку было слишком рискованно.       — Что ты тогда предлагаешь? — спросил Розанов наконец, когда пауза затянулась, и голос его звучал глухо. — Ты будешь летать сюда? Он будет летать туда? Вы будете жить на чемоданах и только в перерывах между турами и соревнованиями, если они у вас вообще будут совпадать?       — Мы не знаем, — честно сказал Гуменник, посмотрев на Малинина, который, казалось, сейчас совсем в комок свернется из-за зашкаливающей тревоги от данного разговора. — Но мы хотим попробовать.       — Попробовать, хах. Я тоже пробовал. Мы пробовали это десять лет. И это было...       — Илья, — тихо сказал Шейн, снова положив руку на плечо мужа и поглаживая его, мягко массируя и прося этим обратить внимания на себя и чуть остыть. — Дай им шанс.       — Шанс? Ты предлагаешь дать им шанс пройти через то, через что мы прошли? Чего ты хочешь этим разрешением добиться?       — Я хочу, чтобы они были счастливы, как мы сейчас. Хочу, чтобы наш сын был счастлив, а подарить ему такое счастье способен только такой смелый и уверенный в своих чувствах человек, как Петя. Посмотри на Илью, он сейчас в клубочек от нервов свернётся, но сильнее прижиматься к своему парню не перестаёт.       Илья-старший смотрел на мужа долго, очень долго, пока в его взгляде боролись страх, гнев и память о тех годах, которые они потеряли, боясь сделать шаг, но как же не хотелось, чтобы и его единственный и любимый ребёнок проходил через это.       — Ты понимаешь, — сказал он, наконец поворачиваясь к Пете, и голос его был тихим, но в нем слышалась уверенная отцовская сталь, — что я, например, не могу помочь вам с визами? Не могу гарантировать, что вы сможете видеться так часто, как захотите? Не могу обещать, что мир не станет еще хуже, чем сейчас, ко времени, когда вы решите заняться своими отношениями более серьёзно?       — Понимаю, — кивнул фигурист.       — И ты всё равно хочешь рискнуть?       — Мы оба хотим рискнуть, — сказал он, и это «мы» было тут больше, чем просто слово.       Илья-старший снова надолго замолчал. Так надолго, что его сын начал чувствовать, как надежда ускользает, сменяясь ледяным отчаянием снова, пряча собственное лицо в ладонях, надеясь, что когда он откроет глаза, то вся эта дискуссия закончится и ему просто разрешат быть тем, кто он есть, и быть с тем единственным, с кем он видит своё существование на этой чёртовой планете, только и делающей, что расставляющей ловушки для проверки их чувств и нервной системы, в добавок.       — А твои родители как? Кем работают, расскажи про них, пожалуйста! — спросил Шейн, рассматривая Петю с мягким любопытством и стараясь не давить, когда пауза действительно затянулась, а чашки с кофе опустели. Русский хоккеист точно мечтал сейчас выпить бы чего-то покрепче, но с прошлой недели, благодаря очередной навязчивой идее Шейна, который решил попробовать новую диету, в их доме не осталось ничего, что было бы крепче проклятого кофе. Если только нашатырный спирт в домашней аптечке, и Илья-старший уже был готов выпить даже его.       Но от такого вопроса и сам Петя, замерев, был готов разделить с хозяином дома пузырёк с нашатырём. Он очень любил своих маму и папу, правда, но сейчас ответ на этот вопрос станет очередным поводом для нервного срыва Розанова, чего так не хотелось допускать опять.       — Мои родители... — Он промычал, подбирая слова, но решил не тянуть, ведь реакция всё равно будет одна, как это не назови. — Мой отец — священник.       Бинго. Несите аптечку, где там этот ваш спирт!       — Священник? — переспросил Илья-старший, резко отворачиваясь от окна, и так округлил глаза, что его сыну захотелось лишь застонать от разочарования. Это никогда не закончится, папа Шейн, ну вот надо было тебе…       — Да, в небольшой церкви при институте. Мама — детский невролог, чудесная женщина, наукой интересуется.       Малинин смотрел на своего парня и видел, как тот держит спину прямо, как пальцы сжимают давно опустевшую кружку, как на виске бьется едва заметная жилка. Петя говорил о своей семье так, будто рассказывал про погоду за окном, но Илья знал своего парня слишком хорошо, как и этот тон. Внутри у старшего точно всё кипело.       — И они знают? — спросил Шейн осторожно, хотя ответ был очевиден.       — Нет, — Петя покачал головой. — Не знают.       — Почему? — голос Ильи-старшего прозвучал жестче, чем, наверное, хотелось. Петя встретил его взгляд, выдержал, и ответил тихо, без вызова, но и без стыда:       — Вы сами прекрасно понимаете почему.       Он не стал объяснять дальше. Не стал и говорить, как страшно было бы смотреть в глаза отцу, который каждый день говорит о том самом грехе, который в упор не видит в своём сыне. О матери, которая лечит людей днем, а по вечерам ставит свечи в храме и молится за здоровье сына, не подозревая, за что на самом деле нужно молиться, тоже решил не уточнять. Как и не стал говорить о тихих воскресных обедах, где все делают вид, что ничего необычного не замечают, а он уже который год делает вид, что не ждёт допроса. Он не стыдится своих родителей, очень их любит, поэтому ему в сотню раз больнее от того, что всё так сложно выходит и ему просто нельзя любить того, кого выбирает его сердце раз за разом. Илья-младший сжал свободную руку своего парня под столом, молчаливо поддерживая. Кажется, сегодня вселенная устроила им самую невероятную проверку.       — Я расскажу им. Когда-нибудь я точно это сделаю, правда, просто не сейчас. Не в этот раз. Я не хочу, чтобы это прозвучало как оправдание, но... я не готов их терять. Не сейчас.       — Русский священник, — выдохнул Розанов, растирая лицо ладонями и становясь красным от раздражения, — Господи, русский православный священник является отцом парня моего сына!       — Отец… — начал Илья, чувствуя неладное, будто пластинку заело на самом дурно звучащем треке, но отец уже поднялся из-за стола.       — Ты понимаешь, что это значит? — Он уставился на Петю, и в его взгляде больше не было спокойствия. В нём была только сплошная паника. Чистая, животная паника человека, который слишком хорошо знал, что значит любить кого-то из страны, где твою любовь могут не принять. Не из-за того, кто ты есть, а из-за того, кто есть твоя вторая половина. Голос Ильи-старшего звенел, срывался, и Илья-младший теперь точно уверен, что никогда не слышал отца таким. Хотя последняя победа «Нью-Йорк Адмиралс» в кубке Стенли вызвала похожую реакцию, но и она была абсолютно несправедливой, отца можно понять! — Ты понимаешь, каково это? Быть тайной, которую нельзя произносить вслух? Сидеть за столом с родителями, которые молятся за твою душу, не зная, что ты уже давно выбрал ту самую дорогу, которую они считают греховной? Ходить в дом, где тебя любят, но если узнают правду — эта любовь может исчезнуть в одно мгновение?       — Отец, хватит!       Илья-младший поднялся, встал между отцом и Петей, когда старший обошёл стол, чтобы подойти ближе к Гуменнику, хотя сердце колотилось где-то в горле. Он не ударит его, точно нет, но у Малинина почти инстинктивно включилось животное желание защитить.       — Ты думаешь, я не знаю, что это такое? Я прошел через это. Я терял всё. Каждую ночь я не знал, увижу ли завтра человека, которого люблю. Каждый раз, когда я уезжал, я думал: а вдруг это последний раз? А вдруг границы закроют? А вдруг ему не дадут визу? А вдруг... — голос сорвался, и Шейн, который все это время стоял рядом, так же встав на защиту не то сына, не то мужа, шагнул к нему, обнял со спины и прижался лбом к затылку.       — Илья, тише. Дыши, пожалуйста. — Тихо сказал Шейн, но тот абсолютно не слышал, пуская пар из ушей и пытаясь объяснить и доказать Пете то, что он и так уже давно знал и понимал.       — Ты хочешь сделать с моим сыном то же самое? Сделать его своей тайной? Спрятать от родителей, от мира, от всех? Чтобы он сидел в гостинице, пока ты ходишь на воскресные обеды и делаешь вид, что ничего не происходит?       — Отец! — Илья-младший шагнул вперед, схватил отца за плечи, заставляя смотреть на себя. — Look at me. Look!       И тут Розанов действительно замер. Его глаза были мокрыми, и это было настолько неправильно, настолько непохоже на сурового, всегда собранного отца, что у Ильи что-то оборвалось внутри, но лишь усилило желание всё объяснить и доказать, наконец набравшись смелости. Впервые за этот вечер.       — Я не хочу быть его тайной, — сказал парень твердо, глядя отцу в глаза. — И он не хочет, чтобы я ею был. Ты слышал, что он сказал? Он расскажет, пусть и не сейчас, потому что я для него намного важнее любого страха.       — Ты... — начал он, но голос сорвался.       — Я не ты, отец. И это не твоя история, ладно? Она моя. И я сам буду решать, как мне её прожить. И я выберу прожить её с ним, — он обернулся, протянул руку Пете, и тот, выйдя из-за стола, взял ее, встал рядом, плечом к плечу, — или ни с кем вообще. Вы с папой обрели друг друга, пройдя ад, и поверьте, я пройду каждый из его кругов дважды, если это понадобится, ради возможности быть вместе с Петей.       Илья-старший смотрел на них, на их сцепленные руки и на то, как сын сжимает ладонь этого парня, и видел себя двадцать лет назад. Такой же страх, но вместе с ним та же решимость. Та же готовность идти до конца, даже если не знаешь, что ждёт впереди.       — Господи, — выдохнул он и вдруг рассмеялся — нервно, надрывно, но в этом смехе уже не было пугающей злости. — Ну и наделали вы нам проблем, мальчики… Он шагнул вперед, и Малинин на секунду испугался — слишком быстро он двинулся, слишком резко. Но отец просто обнял сразу их обоих, сграбастал в охапку, прижал к себе, и от этого объятия пахло домом, кофе, любимым одеколоном отца и такой огромной, неуклюжей любовью, смешанной с искренним страхом, что у Ильи защипало в глазах.       — Папа — священник. — Пробормотал Илья-старший им в макушки. — Влюбился в парня. Из Америки. Да ты, Петя, просто коллекционируешь сложности, да?       — Просто я люблю вашего сына, а сложности всегда решаемы, если есть ради кого их решать.       — Ну что, — сказал Шейн, стоящий рядом, когда они наконец отстранились, и в его голосе слышалась улыбка, когда он хлопнул в ладоши, — Драмы на сегодня вышло уже достаточно. Я думаю, что пришло время примирительного обеда. Кто будет пасту?       От настолько быстрой смены топика фигурист немного растерялся, и только нахмурился, наблюдая, как задорно хихикает над ним Илья-младший, прислоняясь лбом к его плечу.       — Паста? Прямо сейчас? Мы тут почти драться были готовы начать, какая паста…       — Это что-то типа… традиции. Мы всегда готовим пасту, если у нас случается какой-то серьёзный разговор. Это помогает нам успокоиться и вспомнить, что несмотря ни на что мы есть друг у друга и навсегда останемся рядом.       — А начать с пасты сразу было нельзя? Чтобы эти токсично-травмирующие звенья исключить из цепочки?       — Если молчать, то хуже будет. Пока всё в себе носишь, создавая новые и новые секреты, не остаётся места под вкусный обед, правда же, милый?       В итоге, когда всё было готово, Шейн даже рискнул объяснить гостю дома историю, откуда эта традиция пошла, а заодно и про их собственный каминг-аут рассказал, признаваясь честно, что Петя намного смелее каждого из них в то время, несмотря на столь юный возраст. Да и сам обед прошёл спокойно и по-домашнему уютно, хотя всё что угодно будет уютным после такой встряски, которая состоялась на этой кухне совсем недавно. И в этот момент, когда Илья кормит его невероятно вкусной пастой из своей тарелки, сидит рядом и так улыбается, Петя знал, что впереди их ждёт ещё много невероятных сложностей. Визы, расстояния, сотни часов разлуки, бесконечные разговоры о будущем, долгие ночи, когда будет казаться, что всё бесполезно, и родители Пети, которые пока не знают и толики правды, в том числе, но сейчас, в эту минуту, они были вместе, без надобности прятаться и скрывать свои чувства.       И, может быть, всё, через что они прошли и ещё только пройдут, слишком тяжело, слишком неправильно, слишком болезненно, но, если в конце всего этого они всё равно каждый раз находят друг друга в своих руках, значит, это не зря. Значит, оно того стоит.