Наступает ночь

Ад не был бы таким ужасным, если бы в нём не было надежды. Вот почему они позаботились о том, чтобы на земле остался её тонкий исчезающий слой. Нужно, чтобы было что забирать, иначе какой в этом смысл? Что вообще можно сделать с существом за целую вечность, чтобы это в итоге не притупило все его чувства? Даже если тебе выдирают ногти и скармливают их, это даёт эффект только одиннадцать тысяч раз. Ты не можешь мучить кого-то, кто не жив, и да, это Ад, но «живой» и «мёртвый» все еще имеют значение в духовном смысле. Ты мало что можешь сделать с мёртвыми. На самом деле нельзя наказывать тех, кто не заинтересован в своём собственном благополучии и не имеет о нём мнения. Но нет. Представь место, которое в конечном итоге вдохновило на создание Департамента транспортных средств, — Ад с возможностью карьерного роста. Будешь ли ты вечно перебирать грязные бумажки, не имеющие никакого значения, пока личинки беззаботно ползают по твоим самым аппетитным частям тела? О да. Но, может быть, если ты достаточно умён, достаточно зол или просто у тебя одна-две действительно хорошие идеи, ты сможешь оказаться где-то ещё. Может быть, в лучшем месте, может быть, там в душе вместо кислоты просто сточные воды. Может быть тараканы дружелюбнее, а кофе вкуснее. Может быть, ты даже сможешь вернуться на Землю. Увидеть солнце. Может быть, в тебя даже влюбится ангел. Или нет. Звучит куда проще не иметь ничего, что можно было бы отнять. Было бы не так больно. Кроули сидел в «Бентли», не убирая руку с руля, хотя уже припарковался. Он не особо обращал внимание на то, куда едет, когда выезжал из Сохо. Это не имело значения. Что вообще имело значение? Долгое время единственным его стремлением было оставаться там, где его мог найти Азирафель. Не уезжать слишком далеко. На всякий случай. Просто на всякий случай. Он поднял глаза, наконец осознав, где находится. Он не мог сказать, сам ли вёл «Бентли» или она привезла его сюда по собственной воле. Если она, то это было чертовски жестоко. Если он сам, что ж, конечно, так и было. Это был небольшой коттедж. Голубой, с белыми ставнями. Водосточные желоба нуждались в чистке. Он много лет стоял на продаже. В двух часах езды от Лондона, в Саут-Даунсе, недалеко от Уортинга. Здесь тихо. Поля, ветряные мельницы и пологие меловые холмы. Сонное место на берегу моря, в сельской местности и... ну, казалось, что это отдельный маленький мир, не так ли? Время здесь течет медленнее. Люди двигаются медленнее. В Лондоне дни пролетали незаметно, оставляя после себя лишь размытые воспоминания. В деревне все было по-другому. Это было умиротворяюще. Он часто приезжал сюда. Звёзды были прекрасны и отчётливо видны, почти без светового загрязнения, которое могло бы отвлекать и сбивать с толку. Он приезжал, смотрел на вывеску «Продаётся» и изо всех сил старался ни о чём не думать, но при этом думал обо всём. Кроули вгляделся в западный горизонт. Наступила ночь. Он почти потерял целый день, колеся по дорогам в мучительных и бесцельных поисках. Прямо над холмами висели две одинокие крошечные звездочки. Скорее всего, их не видно невооруженным глазом, для этого понадобится телескоп… или быть демоном, что дешевле. Одна из звезд была вовсе не звездой, а Меркурием. Второй — Регул, самая яркая звезда в созвездии Льва, одна из любимых звезд Кроули. Их пути пересекаются всего раз в году, и астрономы-любители называют это «поцелуем». На расстоянии ладони под ними сияет яркая и блистательная Венера. Куда угодно, ангел. Куда ты хочешь отправиться? Ты слишком быстр для меня, Кроули. Кроули понял, что его рука, не лежавшая на руле «Бентли», судорожно вцепилась в волосы. Он думал о том, чтобы его купить. Сотни раз он думал о том, чтобы его купить. Там был участок с домиком. Сзади много места для сада. Мы просто починим забор, чтобы кролики не забрались... Мы. Мы могли бы быть нами. Другая его рука потянулась к волосам. Его снова трясло, но не так, как раньше, не от страха, а от какого-то нового ужасного чувства, для которого, он был уверен, у людей есть название, и Азирафель, наверное, его знает, но Азирафеля здесь не было, и, скорее всего, его больше никогда здесь не будет. Хотя, судя по всему, Земля не задержится здесь надолго, не так ли… Его ботинок задел пустую обертку от конфеты, и она смялась. Кроули начал безутешно рыдать. Растения дрожали сильнее обычного, нервничая из-за происходящего. Кроули никогда раньше не плакал у них на глазах. Не хотел показывать свою слабость. Он уткнулся подбородком в грудь, свернувшись калачиком, руки тянули за волосы, тянули, тянули, и он рыдал. Рыдал так, словно не мог остановиться. Рыдал так, словно… Словно единственное создание, которое я когда-либо любил, не может полюбить меня в ответ. Не меня. Не так. Он должен был просто пойти с ним. Даже вечность в образе ангела была бы лучше, чем это. Чем ничто. Они бы попросили нас покончить с миром, а мы бы отказались, и нас обоих бы изгнали. Я не изменился. Как и Азирафель. Кроули надеялся, надеялся и еще раз надеялся, конечно, после всего... Конца Света и его возвращения, антихристов и не-антихристов, огня, обнаженных архангелов и демонов, штурмующих книжный магазин, и шести тысяч лет стойкости до этого. Может быть, Азирафель просто увидит его. Он больше не хотел быть «демоном Кроули». Он просто хотел... быть. Быть нами. Четыре года он каждую неделю приезжал сюда, чтобы поглазеть на этот богом забытый коттедж, подумать о том, чтобы покормить чаек и, может быть, поставить на крыльце красивую скамейку, а во дворе можно было бы даже устроить небольшой пруд с лягушками, утками и тому подобными обитателями. А Анафема в их последнюю встречу сказала что-то о том, что бабочки вымирают, и о том, что было бы хорошо и правильно начать выращивать молочай, чтобы привлечь бабочек-монархов и дать гусеницам место, где они могли бы расти, окукливаться и так далее. Он думал о том, как поговорить об этом с Азирафелем. Но так и не придумал, что сказать. Кроули был его лучшим и единственным другом на протяжении тысячелетий, но понятия не имел, как, чёрт возьми, с ним о чёт-то поговорить. О чём-то... таком. Они с Азирафелем могли разговаривать часами, могли разговаривать днями напролет, и с незапамятных времён у них был один долгий разговор, который, казалось, никогда не заканчивался, а только возобновлялся с того места, на котором прерывался. Но о нас, о наших делах, о... любви. Они изъяснялись иносказаниями и намеками. Они говорили, не слушая друг друга. Дело было даже не в том, что Азирафель его не любил. Азирафель не мог его любить. Вы — плохие парни. Что мог сделать один демон против всего Рая? Ничто не длится вечно. Но они могли бы. Наконец-то все это начало обретать смысл в его голове. Когда Азирафель схватил его, он знал, что ангел был ошеломлён болезненным количеством любви в комнате, излучаемой Гавриилом и Вельзевул. И всё, о чём мог думать Кроули, было: Чувствуешь ли ты мою? Это крутилось у него в голове, как сломанная пластинка. Должно быть, нет, демон и всё такое. Может, его любовь не распространялась на божественные сферы, как у людей. Вы не разговариваете друг с другом! Думаю, было бы лучше, если бы они продолжали в том же духе. — Я ведь многого не прошу, верно? — прохрипел Кроули, приподняв голову, чтобы заговорить. Она не слушала, конечно, не слушала, какой Бог станет слушать молитвы демона? Но это его не останавливало, никогда не останавливало, даже когда он сам хотел остановиться. — Просто... хотел, чтобы меня оставили в покое. Наедине с ним. Нашим... — его голос сорвался, прежде чем он успел договорить. — Зачем ты позволила нам спасти мир? Зачем было утруждаться? Чтобы просто покончить со всем этим? Это что, какой-то урок? Потому что чему именно, ЧЁРТ ПОБЕРИ, Я ДОЛЖЕН БЫЛ НАУЧИТЬСЯ? Он распахнул водительскую дверь и чуть ли не вывалился из машины. Учитывая, что, когда он был на взводе, молния могла ударить в любой момент, было несправедливо подставлять «Бентли» под удар. — ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ? ЧТО Я ДОЛЖЕН ДЕЛАТЬ? ТЫ... ТЫ ПРИМАНИВАЕШЬ МЕНЯ ЭТИМ ВКУСНЫМ, ЭТИМ ЧЁРТОВЫМ ОТБЛЕСКОМ СЧАСТЬЯ, И РАДИ ЧЕГО? ТЫ ЗАБИРАЕШЬ ЕГО, КАК И ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ! ПЕРЕСТАНЬ ДАВАТЬ МНЕ ЧТО-ЛИБО! ПЕРЕСТАНЬ ДАВАТЬ МНЕ ШАНС! УНИЧТОЖЬ МЕНЯ, ИЛИ... ИЛИ... — он упал в грязь, и в любой другой день он бы оплакивал свои джинсы. Потому что шёл дождь, конечно же, шёл дождь... Кроули вспомнил крыло над собой. Он рухнул без сил. Молний не последовало. — Если тебе нужно искупление, можешь засунуть его куда подальше. Если хочешь снова сделать из меня ангела, засунь это куда подальше. Какой бы план у тебя ни был на мой счёт, засунь его куда подальше. С меня хватит. Он чувствовал опустошённость и злость, но больше всего — полное поражение. — Он не уничтожит мир ради тебя, — прошептал он хриплым от крика голосом. — И ты отвергнешь его и найдешь другого ангела, который займет его место, — он сорвал с себя солнцезащитные очки и издал жалобный стон.— Он не заслуживает этого. Я этого не заслуживал. Кроули смотрел на звезды, которые он создал, и с каждой секундой его охватывало все большее оцепенение. Он ждал ответа. Как и всегда. Ответа не последовало. «Бентли» заурчал, оживая вместе с радио. Изнутри заиграла песня. «When I was young, it came to me (Когда я был молод, он явилось мне) And I could see the sun break-in (И я мог любоваться восходом солнца) Lucy was high and so was I (Мы с Люси были с сверкающей вышине) Dazzling, holding the world inside...» (В моей душе был целый мир…) — Хорошая попытка, — с несчастным видом огрызнулся Кроули, — но я так же легко могу плакать и здесь. Фары «Бентли» тускло мигнули, словно от боли, и Кроули вздохнул. Она хотела, чтобы он забрался в машину, спрятался от дождя в единственном месте, которое он мог назвать своим домом. Учитывая, что «Бентли» была единственной вещью во вселенной, которая принадлежала ему (и, возможно, единственной вещью, которая когда-либо принадлежала ему), он решил уступить безмолвной просьбе машины. Чувствуя каждую прожитую секунду, он забрался обратно, понимая, что ему придётся каким-то чудом отмыть водительское сиденье, когда он наберётся сил. Он захлопнул дверь, возможно, с излишней силой. «Once I believed in everyone (Тогда я верил в людей) Everyone and anyone can see...» (В каждого, с кем встречался) Куда теперь? Вокруг чего вращаются планеты, когда их покидает солнце? Они просто... вращаются. Улетают в космос, пока не превратятся в холодные обломки и сноски в каком-нибудь учебнике по астрономии. Какой теперь в нём был смысл? Он зажмурился, пытаясь собраться с мыслями. Это было ошибкой. Тьма сменилась ярким образом лица Азирафеля после того, как Кроули его поцеловал. Видимо, этот образ отпечатался у него на веках, и он гадал, сотрётся ли он когда-нибудь. Азирафель выглядел так, будто предпочел бы, чтобы Кроули его ударил. Чёрт, он выглядел так, будто Кроули действительно его ударил. Кроули с болезненным шипением распахнул глаза. Значит, не моргать. Отлично. Он был змеёй. Он мог бы продержаться так несколько тысяч лет или несколько месяцев, если то, что, как он подозревал, должно произойти, действительно случится. «Oh, oh, the night comes down (О, о, наступает ночь) And I get afraid of losing my way (И я боюсь сбиться с пути) Oh, oh, the night comes down (О, о, наступает ночь) Ooh, and it's dark again.» (О, и снова темно) Сон означал бы сновидения, а сновидения означали бы Азирафеля. У него не было выхода. Только он сам, сосущая пустота в груди, десять тысяч сожалений, десять тысяч вопросов и уверенность в том, что, как бы он ни поступил, всё равно всё закончится именно так. Азирафель на небесах. И Кроули один. Он жалел, что не помнит, как был ангелом. Эти яркие и острые уголки его сознания ранили его, когда он пытался их исследовать. У него остались лишь размытые очертания того, кем он когда-то был, но он знал: тот первый раз, когда он увидел Азирафеля глазами змеи, вовсе не был их первой встречей. Любил ли ты меня тогда? Когда я был ангелом? Когда я был хорошим? «Once I could laugh with everyone (Когда-то я мог смеяться вместе со всеми) Once I could see the good in me (Когда-то я мог видеть в себе хорошее) The black and the white distinctively (Черное и белое чётко различались) Coloring, holding the world inside...» (В моей душе был целый мир...) Он мог бы отправиться в космос. Он мог бы отправиться в любую точку мира, в любую точку Вселенной. У него была почти безграничная власть, и никто за ним не следил. Никого не волновало, что он делает и что с ним происходит. Он мог бы раствориться среди звёзд и больше не возвращаться. Да и зачем? Ради чего? Чтобы увидеть, как сгорит весь этот чёртов мир? Чтобы увидеть пресный рай вроде безвкусных тостов, который Небеса уготовили для этого места, или парк развлечений из Ада, придуманный его бывшими работодателями? Увидеть, как Азирафель Падёт, как Пал он сам. Увидеть, как Азирафель сгорит в огне. Какие глаза будут у него, когда он очнётся на стеклянном берегу какой-нибудь серной ямы? Может быть, овечьи — два идеальных минуса. Кроули гадал, останутся ли у Азирафеля голубые глаза. Интересно, будет ли он их прятать, как Кроули всегда прятал свои. Кроули задавался вопросом, даруют ли Небеса Азирафелю милость Падения. Они были готовы испепелить его без лишних вопросов, после того как остановили первый раунд Армагеддона. Возможно, Небеса просто сожгут его и покончат с этим, используя его в качестве примера. Либо путь Небес, либо дорога на выход, друзья. А может, Кроули вообще не знал Азирафеля. Может, он ошибался во всем, и Азирафель был бы с ним заодно. Может, ангел, которого он любил, наблюдал бы за тем, как люди кричат и умирают в мучениях, и был бы рядом с чертежами новой, лучшей Земли. Кроули действительно не мог вынести даже мысли о чём-то таком. Ему нужно было уйти. Просто необходимо было уйти. Его взгляд скользнул по коттеджу, прекрасному маленькому коттеджу в Саут-Даунсе, который мог бы стать воплощением всего, о чём он когда-либо мечтал. Он думал, что Азирафель тоже мог бы мечтать о таком. «Now, all the world is grey to me (Теперь весь мир для меня в сером цвете) Nobody can see, you gotta believe it...» (Никто не видит этого, но вы должны мне поверить...) —Я должен идти, — всхлипнул он, почти приказывая себе. — Я должен идти. Но он не мог. «Oh, oh, the night comes down (О, о, наступает ночь) And I get afraid of losing my way (И я боюсь сбиться с пути) Oh, oh, the night comes down (О, о, наступает ночь) Ooh, and it's dark again (О, и снова темно) And it's dark again (И снова темно) And it's dark again.» (И снова темно)

***

Местные жители начали задаваться вопросом, почему возле пустующего коттеджа на окраине города стоит очень старая машина, набитая комнатными растениями, а в ней — плачущий мужчина. И машина, и он сам простояли там целую неделю. Никому не хватило смелости попросить его уйти.