Кто я без прошлого? Кто я без тебя?

Он окинул Натаниэля изучающим взглядом и снова произнёс: — Ты что, оглох? — этот светловолосый мальчишка разговаривал с ним так, будто в любую секунду был готов начать драку. Нет, блондин не был настроен агрессивно, напротив, карие глаза сквозили страхом, но он упорно прятал его за образом отважного героя, который ответит своему обидчику, каким бы грозным тот ни был. Эндрю Миньярд — так звали этого ребёнка. Казалось, его имя было знакомо каждому в этом доме для детей-сирот, где они временно находились. У Натаниэля не было цели причинить Эндрю какой-то вред, он подошёл к мальчику лишь из своего интереса. «больной», «странный», «неадекватный» — так отзывались о Миньярде остальные дети, находившиеся тут. Натаниэля здесь все просто игнорировали, а вот с Эндрю дела обстояли куда хуже: его обходили десятой дорогой или докапывались намеренно, в основном парни постарше, заведомо зная, что нарвутся на новую стычку. Правда, стычка — заявление громкое, больше подходит слово «избиение». На Эндрю была уйма ссадин: синяки, царапины, любые покраснения, даже самые незначительные на его бледной, почти болезненной коже, контрастировавшей с карими глазами, были заметны невооружённым взглядом. — Что тебе нужно? Хочешь подраться? Ну так подходи! Думаешь, я тебя боюсь? — Эндрю насторожился ещё больше. Видимо, молчание Натаниэля напрягало его куда сильнее, чем бесконечные задирательства старших. Мальчик сидел на чугунной трубе чуть поодаль здания, сепарировался от остальных. Но вот стоило ему увидеть в Натаниэле угрозу — тот вскочил на ноги, стоял насторожено, сжав руки в кулаки. — У меня тоже нет друзей. — Натаниэль сцепил пальцы в замок, нервно потирая их друг о друга. Он не помнил, чтобы когда-либо знакомился со сверстниками, в особенности с такими проблемными. Натаниэля и самого можно было назвать проблемным, хотя бы потому, что мальчишка понятия не имел, что сказать им всем, что говорить людям, какой должен быть ответ на вопрос о его прошлом, или о том, почему он здесь оказался, как получил свой шрам на шее. Натаниэль молчал. Опускал взгляд куда-то в пол и молчал каждый раз, просто потому что не помнил. В памяти отложился образ его матери: женщина с приятной улыбкой и русыми волосами. Но это всё, что он мог о ней сказать. Малец не помнил её лица, цвета её глаз или голоса. Единственное воспоминание о ней казалось таким далеким, таким размытым, что он даже сомневался: не приснилось ли ему это? Правда ли эта женщина была его мамой? Помнил ли Натаниэль ещё что-нибудь о своём прошлом? Трудно сказать, ощущение, будто все его воспоминания запечатаны где-то глубоко в коре мозга, но он не может ухватиться за них, рассмотреть, перебрать в памяти. — Что? — Эндрю выглядел… поражённым? — А мне какое дело? Ты что-то хотел? — Его напряжённая спина заметно расслабилась после заявления Натаниэля, но нельзя было сказать, что блондин открыт для дальнейшего общения: этот мальчик никому не доверял. — Я хотел подружиться. У тебя нет друзей, и у меня нет друзей. Мы могли бы… поиграть вместе. — Он нервно замялся, ожидая ответа. Понять мимику Миньярда было трудно, но его видимо позабавила фраза, сказанная Натаниэлем: — Мне не нужны друзья, уходи.— Эндрю снова выглядел как прежде, напряжение с концами покинуло его тело. — Вот, возьми… — Натаниэль порылся в кармане своих потрёпаных штанов и протянул ему горстку шоколадных конфет. — Мне не очень нравится сладкое, если хочешь — забирай себе. — И это чистая правда: он искренне не понимал, что особенного в этой приторной кучке сахара. Эндрю уже был настроен снова вернуться к своему прежнему занятию — отдирать куски засохшей краски с трубы, чем же ещё заняться, когда сидишь тут совсем один. Но услышав про сладкое, заколебался и снова глянул в сторону Натаниэля. — Я тебе не собака, чтобы приручать меня едой. — Не везде и не всегда есть скрытый смысл. — Я сказал тебе уйти.— упёрся Эндрю. — А я не собака, чтобы выполнять твои команды. К тому же это общая территория, ты не можешь заставить меня. — Весь этот диалог уже изрядно трепал Натаниэлю нервы, он даже начал сомневаться, не полезет ли и сам в драку с блондином, точно так же, как все его предшественники, имевшие смелость заговорить с этим мальчишкой. Но что-то подсказывало ему: это и есть цель Эндрю, он хочет, чтобы Натаниэль сорвался первым. То ли неосознанно, то ли намеренно доказывает самому себе, что все вокруг одинаково злые. Его крохотный мозг видимо не рассматривает других вариантов. — Отлично! Тогда я сам ухожу! — Вот Эндрю снова выпустил свои когти и превратился в маленькую колючку. Он уверенно двинулся вперёд, задев собеседника плечом. — Не держу тебя, — спокойно проговорил Натаниэль, чуть пошатнувшись. Он принял свою неспособность заводить друзей примерно шесть реплик назад. Хотя проблема явно была не только в нём. Впрочем, возможно, его самокритичные выводы были ошибочными, потому что шагов удаляющегося Миньярда за своей спиной он больше не слышал. А когда услышал снова, звук шарканья по траве приближался, а не отдалялся. Натаниэль обернулся, встречая скучающие глаза Эндрю. — Где ты их взял? — выпалил блондин. Непроизвольная улыбка расплылась на лице рыжего, и Эндрю одарил её ещё более скучающим взглядом. — Как он вообще это делает? — Стащил из кухни,— усмехнулся тот. — Как видишь, я довольно ловкий. — гордо заявил Натаниэль. Эндрю забавно закатил на это глаза, а потом снова серьёзно спросил: — Зачем стырил, если не любишь сладкое? — Я видел, что ты любишь. — Результат наблюдательности. Воспитатели часто предлагают Эндрю конфеты взамен на образцовое поведение. В их глазах Миньярд — ужасно проблемный ребёнок, и это единственный действенный метод воспитания, который им удалось найти, ведь применять грубую силу здесь строго запрещено. Эндрю опешил. Он не из тех, кто так просто доверится, но то, каким прямолинейным был Натаниэль, видимо, приводило того в ступор. — С чего бы тебе воровать конфеты для меня? — Теперь на его лице, кажется, проскользнула эмоция удивления. — Я уже говорил: затем, что хочу быть твоим другом. А друзья ведь должны делиться, разве нет? — Он не был уверен в достоверности своих убеждений. Натаниэль не помнил, чтобы кто-нибудь учил его азам дружбы и объяснял, как стоит заводить знакомства. — Может и так, но ты-то мне никакой не друг. Просто хочешь меня отравить? Какой идиот не любит сладкое? Натаниэль испустил смешок: — Просто не люблю и всё. Я хочу с тобой дружить, а не убить тебя. — Я бы не удивился, если бы ты хотел меня убить, — заявил Эндрю, опуская взгляд ниже, к шее мальчика. — Ты выглядишь ещё подозрительнее тех придурков, которые обычно выносят мне мозги. Увидев, куда устремлены глаза Миньярда, Натаниэль рефлекторно поднял руку к своему шраму. Из-за чрезмерного интереса всех вокруг ему хотелось скрыть эту свою особенность, спрятать след подальше от людей. Шрам казался чем-то постыдным и слишком интимным для чужих взглядов. Он не помнил, как получил его, но, смотря в зеркало, когда видел продолговатый шрам на своей шее, в горле застревал ком, появлялось необъяснимое желание убежать и скрыться от всего мира… хотелось к маме. Натаниэль и без того сильно выделялся из толпы. Не каждый день встретишь ребёнка с медно-рыжими волосами, россыпью веснушек по всему лицу и ярко-голубыми глазами. Не просто яркими, льдистыми, хрустально голубыми. Всё это вместе со шрамом делает рыжего магнитом для чужих глаз. — Ты думаешь, одиннадцатилетка способна совершить убийство? Заметив жест, Эндрю тут же отвёл от шрама взгляд. — Ты тупой, если считаешь, что не способна. — Я не тупой, — тут же возразил Натаниэль. Он уже пожалел, что вообще заговорил с этим засранцем. От его манеры общения Натаниэль чувствовал необходимость нападать в ответ, защищаться. — Слушай, ты зачем вернулся? Эндрю задумался. Натаниэль решил, что Миньярд сейчас спросит что-нибудь про заинтересовавший его шрам и уже был готов ответить своей заученной и надоевшей до мозга костей фразой «Я не помню», но Эндрю, видимо, размышлял о другом. — Сначала ты попробуешь одну из этих конфет, а потом я возьму остальные. — Ты слишком недоверчив. Если не хочешь — не бери, я отдам их кому-то другому. — Натаниэль собрался положить конфеты обратно в карман, но Эндрю в ту же секунду выпалил: — Ладно. — Он подошёл ближе и забрал у Натаниэля предложенные сладости. Затем снова отшагнул назад, увеличивая дистанцию между ними. — Почему ты здесь? — Ну вот, опять. Говоря «здесь», Эндрю имел в виду не «почему ты пришёл ко мне», а «что ты делаешь в приюте, расскажи свою историю». Натаниэль понимал это, только вот ответа у него не было. Мальчик просто пожал плечами. — Я думал в детский дом отправляют детей у которых нет семьи. Эндрю выразительно вскинул одну бровь. — Ты серьёзно? Я имею в виду, что с тобой случилось? Ирония Натаниэля не сработала. — Я не знаю. — То есть? — Обе брови Эндрю удивлённо подпрыгнули вверх, когда Натаниэль решил снова взглянуть на него. — Я не помню. — Его голос звучал надломлено, слишком виновато для ребёнка, вины которого в этом не было. Или может, была? У него не сохранилось воспоминаний о том, что произошло, его единственные свежие воспоминания — это дни, проведённые в больнице, где он очнулся два месяца назад и терпел бесконечные 46 дней надоедливого мельтешения медсестёр и противного запаха медикаментов. Почти никто с ним там не разговаривал, складывалось впечатление, что доктора просто избегали мальчишку, боялись. Они переводили тему, когда он спрашивал их о себе. Это даже смешно: простой вопрос «Кто я такой?» вызывал у них жалость. Работники смотрели на Натаниэля взглядами, полными сожаления, открывали и закрывали свои рты, точно рыбы, а потом просто уходили. И, наконец, его последние воспоминания — почти две недели в приюте. Сегодня был его тринадцатый день здесь. Психолог, которая занимается с ним— женщина, работающая в детском доме по имени Карен Холлоуэй, говорит, что воспоминания обязательно вернутся, и это всего лишь вопрос времени. Только вот она тоже ничего не рассказывает, лишь наталкивает на воспоминания — так было с образом его матери. Ещё два месяца назад он не помнил даже этого. Как говорит сама Карен: в сложившейся ситуации психолог ему необходим, хотя Натаниэль не сказал бы, что мозгоправы ему по душе. Сейчас эта женщина знает про него даже больше, чем сам мальчишка, и это напрягает. Его прошлое, вся его жизнь известна кому угодно, только не ему. — Ты не помнишь, как попал в приют, или не помнишь вообще ничего? — Я почти ничего не помню. Что удивляло, так это то, что Натаниэль не мог разглядеть в реакции Эндрю жалости, которую так привык видеть у взрослых. Этот ребёнок казался скорее заинтересованным, а не расстроенным. — Я понял. — Эндрю по-голубиному склонил голову набок. — Но «почти ничего» и «ничего» — это разные вещи. — Я знаю своё имя, — мальчик немного взбодрился. — Меня зовут Натаниэль, — протянул Миньярду руку, но тот не то что не пожал, он даже не взглянул на неё. — Я в курсе. Послушай, Натани-ээ-ль Веснински, — он немного протянул последнюю гласную имени, то ли в попытке перекривлять, то ли просто так, от скуки. Но что привлекло внимание Натаниэля больше, так это то, что Эндрю знает его фамилию. Рыжий ни с кем здесь не общается, более того, даже не пытался завести друзей до сегодняшнего дня. Воспитатели зовут его только по имени при других детях, так что Натаниэль понятия не имел, откуда Миньярд узнал о ней. Может, только… — Мы с тобой не станем друзьями, — продолжал Эндрю. — Ты сплошная… — он взмахнул рукой, подбирая слова — ходячая проблема. — Серьёзно? Я ходячая проблема? — Не помнишь ничего из своего прошлого. Хотя по тебе и так видно, что оно было совсем не радужным. Ты выглядишь… как-то странно, непонятно. — Кто бы говорил. Ты ходишь к нашему психологу. — Натаниэль не мог знать этого наверняка, но в его интонации не было вопроса. Он утверждал. — С чего ты это взял? Фамилию Эндрю Натаниэль узнал совершенно случайно, когда делился своими первыми впечатлениями об приюте с Карен. Веснински упомянул мальчишку, который на его глазах подрался с двумя подростками, и та незамедлительно произнесла: «Ох, Эндрю Миньярд». Скорее всего, сам Эндрю тоже посещает сеансы Карен, и при каких-то схожих обстоятельствах случайно услышал и фамилию Натаниэля. Оказывается, у Карен довольно длинный язык. Не удивительно, она сразу ему не понравилась. — Я просто знаю. Не пытайся врать. — Блеф. Лучшее оружие для выяснения правды. — Я и не отрицал. Я спрашивал, как ты узнал. — Не важно. К психологу здесь просто так не ходят. Эндрю, ты такой же проблемный, как и я. Эндрю пожал плечами, якобы «ну ладно». — Может, и так. *** — Эй! Там кто-то есть? — мужской бас прокатился по ночному коридору. — Нат… — шепотом позвал его Миньярд, приоткрывая дверь в кабинет. Но в ту же секунду опешил. — Эндрю! — его голос едва не сорвался на крик. — Валим, валим, валим. — Натаниэль ухватил его за рукав кофты и потянул за собой. Даже в суматохе Нат помнил: Эндрю говорил, что не любит прикосновений. — А ну стоять, мелкие спиногрызы! Они старались бежать как можно быстрее и тише, чтобы остаться не пойманными, и в силу их возраста у них это получалось. Свернув в самый дальний коридор, мальчики скрылись под лестницей. Прислонившись к стене, Натаниэль медленно сполз вниз и уселся на холодную плитку. Он взглянул на Эндрю, оставшегося стоять: — Думаешь, охранник нас увидел? — Узнаем позже. Если бы ты не создал столько шума в кабинете, может, нам бы и не пришлось бегать от этого старика по всему приюту. — Да ну?! А может, кому-то нужно было нормально стоять на шухере? Ты там уснул или что? — Говори тише. — Эндрю выглянул за угол, чтобы убедиться, что они точно оторвались и никто не услышит их разговор. Затем снова повернулся к Нату с явным недовольством на лице: — Драпать от него — твоя идея, у меня был свой план. Натаниэль вздернул брови в немом вопросе, смотря на Эндрю снизу вверх. — Не обязательно было сразу убегать, мы могли спрятаться где-нибудь в кабинете, закрыться изнутри, и даже если бы старик вошел и проверил, вряд ли нас нашел. Списал бы всё на свой старческий маразм, и вопрос закрыт. А теперь они точно будут в этом разбираться. — Эндрю всё же сел на пол рядом с Натаниэлем и продолжил: — Хорошо ещё, что у этих идиотов камеры никогда не работают. — Надо было соображать шустрее, Эндрю. — Нат демонстративно оглянулся по сторонам, якобы выискивая кого-то. — Видишь здесь старика-охранника? — не выжидая паузы, продолжил: — Вот и я не вижу. Не пойман — не вор. Слышал такое? — победно усмехнулся, махая папкой документов у Миньярда перед лицом. — Может, этот хмырь к утру вообще забудет про эту ситуацию. Эндрю усмехнулся: — Хватит болтать. — Он отобрал у Натаниэля бумаги и стал выискивать нужные документы. За пять месяцев, что они провели тут вместе, их связь теперь и впрямь походила на дружбу. Почти всегда находясь вдвоем, мальчики занимали себя всем, что приходило в голову: промышляли воровством конфет и шпионажем, оставляли самодельные кнопки из проволоки и картона на стульях тех противных детей, которые обычно задирали Эндрю. Видеть ярость в глазах мерзавцев было лучшей наградой. Играли в карты листьями с деревьев, мелками нарисовав на них масти; Эндрю не раз ловил Натаниэля на жульничестве, но иначе играть было невозможно: Нат всегда оставался в дураках и сделал вывод, что либо Эндрю чрезвычайно везучий, либо у него отличная память. Но склонялся больше ко второму варианту, ибо везучий — это точно не про Миньярда, учитывая его детство. Иногда блондин делился с Натом его историями с фостерных семей, в которых он успел побывать, и, кажется, теперь Натаниэль понимал предвзятое отношение Эндрю к незнакомым людям. После избиений и психологического насилия в каждой семье, невозможно было оставаться приветливым к окружающему миру. Миньярд просто перестал верить в существование людей, которым будет по-настоящему не всё равно на него. А ему было всего двенадцать. И это чертовски рано для разочарования в жизни. Так что вряд ли человеку, сопровождаемому невероятной удачей, досталась бы такая судьба. Мальчишки любили изучать что-то новое вместе. Помимо домашнего задания от учителей, они рассматривали книги про звёзды и галактику: Эндрю учил Натаниэля созвездиям, а Нат, в свою очередь, нашёл среди доступных книг историю мировой музыкальной культуры и активно делился с другом вычитанными оттуда фактами. Впрочем, они так же играли в типичные для мальчишек игры: гоняли мяч на улице, играли в полицейских и грабителей, войнушку, прятки и другие игры, во время которых детская фантазия превращала территорию приюта в целый мир приключений. — Ты точно забрал ту, что надо? — Наверное. — Натаниэль пожал плечами. — Наверное? — Эндрю недовольно зыркнул в его сторону. — У меня не было достаточно времени вчитываться в эту… — Нат указал на папку пальцем, подбирая нужное слово. — хрень. Эндрю фыркнул: — Так и знал, что ты ещё не вспомнил все буквы. Нужно было оставлять на шухере тебя. — Миньярд умолк, а затем решил всё же объяснить: — Эта хрень называется «Центральный архив личных дел детей». Всё логично. Как бы ты вообще смог разобраться, в какой из папок твоё дело, если даже заглавную страницу не в силах прочитать? Натаниэль закатил глаза и пнул его локтем, что вызвало у Эндрю смешок. — Не строй из себя самого умного. Ты старше всего на год. И вообще, я в курсе, как называется эта… — Заткнись. Лучше посмотри сюда. — Миньярд указывал пальцем на строчку «Натаниэль Веснински. Личное дело N10». Среди навалы других детских имен красовалось и его собственное, размашистым шрифтом написанное по середине страницы. — Открывай. — Нат и сам услышал, как дрогнул его голос при виде этих слов на бумаге. Да, он был очень взволнован. И, как говорит его психолог Карен: «Волнение абсолютно нормально, Натаниэль. Ты подбираешься всё ближе к своему прошлому, и психика даёт понять, что, вспомнив, ты можешь снова испытать нежелательные эмоции. Я считаю, что твоя главная преграда на пути к восстановлению — ты сам. На самом деле тебе подсознательно не хочется возвращаться к этим воспоминаниям». — Может, зря это всё? — Карен говорит, память должна возвращаться постепенно, нельзя торопить этот процесс. Говорит, если вывалить мне всё и сразу, такой поток информации может сильно травмировать психику. — Его глаза метнулись к Эндрю. Тот уже смотрел на него неодобрительным взглядом. — В жопу Карен. — Мне она вообще говорит, что я на самом деле дружелюбный мальчик и просто боюсь быть отвергнутым, поэтому влезаю со всеми в драки, ведь моя психика таким образом пытается «отгородить меня от нежелательных эмоций», — Эндрю вскинул руки и показал кавычки пальцами. — У неё, похоже, текст на всех один и тот же. И сколько бы я ни твердил ей, что эти дети просто безмозглые идиоты, именно поэтому я не хочу иметь с ними ничего общего, она словно глухая пытается доказать мне своё. Поэтому я больше вообще не разговариваю с ней. — Не разговариваешь? Всмысле, совсем? — Ну да. — Эндрю ограничился не самым красноречивым объяснением. — С каких пор наш анти-фанат-мозгоправов слушает то, что говорит какая-то Карен? Натаниэль сверлил глазами плитку, на которой они сидели. Изучал трещинки и царапины: вон та — самая большая из всех, а та, что левее, похожа на его собственный шрам, а эта… — Нат. — Настойчивость, с которой Эндрю произнёс его имя, быстро вырвала из пучины мыслей и страхов. Миньярд не так давно стал называть мальчика сокращённым именем, впрочем, Нат против этого совсем не возражал. Напротив, ему нравилось, что только Эндрю называет его так. Это доказывало, что, пусть и неохотно, блондин всё же привязывается к нему и принимает факт их дружбы, хотя и не произносит этого вслух. Натаниэль снова посмотрел в тёмные глаза напротив и поймал себя на мысли, что при свете дня они совсем другие — ореховые, меняющие цвет от светло-коричневого до зелёного. — С каких пор ты прислушиваешься к психологам? — повторил свой вопрос Эндрю. — Просто мне страшно, — тихо признался Нат. Эндрю убрал папку с коленей и отложил на пол. Передвинулся и разместился ровно напротив рыжего. Аккуратно взяв того за плечи, он начал: — Натаниэль. — Слышать своё полное имя из его уст было даже как-то непривычно. — Они скрывают от тебя твою собственную историю. Неужели ты не ненавидишь их за это? Потому что я — да. Всё вокруг ведут себя так, будто ты какой-то больной, пичкают успокоительными, жалеют, охраняют от тебя прошлое как бешеные собаки. Ты сам говорил, что за все месяцы терапии единственное, что удалось вспомнить, — образ матери и уроки фортепиано. Терапия тебе не помогает, Нат, разве ты сам не видишь? Ты не можешь быть собой, если не знаешь ничего о своём прошлом. Каким бы болезненным оно ни было, это твоя история, которую ты должен хотя бы знать, не обязательно помнить. Откуда столько мудрости было в двенадцатилетнем ребёнке, Нат не знал. Но Миньярд определённо был прав. Натаниэль поднял с пола документы, и когда Эндрю вновь устроился рядом, всё же открыл нужное дело. ____________________________ Это моя первая работа, так что оставляйте отзывы!!! Указывайте на ошибки, я все учту;)