Она плачет, мы смотрим... и смотрим, и смотрим

— Круцио. Тонкое шипение, предвестник манящей опасности и тягучей боли, проникает в слуховой канал раньше фактических изысков проклятия Тёмного Лорда. В мглистом логове… в особняке гниющего от бездетности рода Лестрейнджей сырая магия абстрактно пахнет кровью. — Ты не выполнил приказ, Родольфус, — пройдя мимо и наступив на подол моей мантии, Повелитель усиливает мощь наказания, вгрызаясь в зажирелую плоть, добровольно отданную ему в покорное подчинение. Преклонив колено, я опираюсь раскрытой ладонью на каменный пол, забрызганный давеча одной изворотливой грязнокровкой, ставшей причиной моего подобострастия в оковах судорожного Круциатуса. Скрежет перстней по плитам и хриплое удушье не заглушают вкрадчивый голос в голове, принимающей боль в качестве экзистенциального ужаса, который соблазнительно взращивает наслаждение через искажение моральных принципов и постулатов обыденности. Безупречный вкус кровопролития сладок, когда ты подробен в своём философском красноречии и играешь с судьбой путём навязанного безумия и упрямого своенравия. Принимая наказание за доктрину Пожирателя смерти, я представляю девчонку, облитую потом и кровью, часом ранее хворавшую здесь на допросе под ор моей ненавистной супруги, и с улыбкой склоняюсь к полу, извиняясь перед сумрачными духами за то, что пропустил её страдания. Концы тёмных волос касаются межплиточных швов, окунувшись в застывающую кровь маггловского выродка. Как оказывается, Гермиона Грейнджер крайне бесполезна для роли допрашиваемой пленницы… — Поттер сбежал из Министерства! — отвернувшись, Тёмный Лорд приказывает подняться. — Мы поймали грязнокровку, милорд. — Но не Поттера! — из угла подаёт голос когда-то утончённая, но нежеланная невеста, ныне супруга, живущая только для внебрачной мастурбации на Тёмного Лорда. Удовольствия из другого сплава эмоций, разделившие проклятый богами брак, создают апофеоз разрозненного разврата, не ведущего нас в одну постель. Беллатрикс, опорожняйся до кончины, сбрызни в свой последний роковой час и сделай меня вдовцом… К щеке липнет конец влажного волоса, прежде намоченного на полу опорожнением иного сорта. Я провожу языком по углу рта, стараюсь достать, но не чувствую вкус… из того желанного сплава эмоций, который принадлежит лишь мне одному. На плечах магглорождённой мисси много вины, которую я с усердием дополню фантасмагорией из коллекции личного сатирического гротеска. Она, достойная моей скептической усмешки и беспощадного заигрывания перед смертью, заслуживает сурового порицания за то, что сделала. — Ты права, Беллатрикс, — знаю, голос Повелителя ласкает её жадный слух. — Вместо Поттера он привёл грязнокровку, но до этого опозорил великую магическую династию поражением в дуэли с ней, — её костлявые длани потеют, требуя обтереть их под юбкой. Я бы поморщился, если бы не привык внимать диатрибам Тёмного Лорда с тягостным благоговением. Ротовая полость кровит от прикушенной щеки, но косая ухмылка пробивает надменную гримасу, когда я вспоминаю мисси. — Да, милорд, — изменница кивает, посмотрев на меня, и театрально качает головой в неодобрении, — боров хорош только в чревоугодии, но бесполезен для ваших целей. Мои пальцы, до этого сцепленные в замок на животе, начинают постукивать по тыльным сторонам ладоней. Боров… Ох, не того брата Белла выбрала в мужья. Не того. Не ту весталку мне подложили родители на брачное ложе. Не ту. Ей бы Рабастана с его тёмной аскезой, лишённой жирных деликатесов и сытого насыщения плоти. Кости к костям, хрящи к хрящам, член к вагине… хм, нет, Рабастан тоже не для неё. Ему бы потуже, а ей бы вырезать половые органы к чертям за ненадобностью! — Грязнокровка больше не нужна, — содержательно вещает Повелитель и поворачивается ко мне. — Избавься от неё. Не нужна? Ну и много ли сведений Беллатрикс успела у неё узнать? Исходя высокопарными речами за пределами особняка, я деликатно немногословен дома, в стенах пиршественного зала, облюбованного милордом по примеру гостиной Малфой-мэнора. — С удовольствием исполню вашу волю, мой Лорд, — не иначе как сила порочных духов тянет вновь припасть к полу и зачерпнуть побольше крови мисси, но я лишь склоняю голову и рассеянно скалюсь пороку в лицо. Ах, мисси, да мисси, порадуй меня в последнем танце перед погребальным костром, когда я напишу для тебя траурный марш преимущественно из лирических отступлений. — Проверь хранилище в Гринготтсе, — выходя из зала, я слышу приказ Тёмного Лорда для Беллы и последующие щелчки их аппараций. О, мой Повелитель сей магии, о, мой Покровитель сих чистокровных, не хранилище, а влагалище она хочет проверить в вашем фактическом присутствии. Желает доказать, что недержание и кислая потливость под менопаузой являются следствием полового влечения, а не гнилого иссыхания детородных органов… хотя в её случае одно другому не мешает. Однако и мне, и милорду, видать, на неё плевать. Закрыв дверь и оказавшись в прохладном полутёмном холле, я ощущаю, как медленно спадает с лица невидимая маска услужливого подчинения. Пресловутая покорность, ползущая из щелей всех последних Лестрейнджей, смывается с громоздкого тела, как гангрена с исцелённого больного. Прикрыв в наслаждении воспалённые глаза, я запрокидываю голову. Сберегая минуту покоя перед извержением зловредности, издаю в тиши мрака и вседозволенности развязный стон. Предчувствую щедрую награду в лице обречённой мисси за агонию Круциатуса и щёлкаю пальцами… — Господин, — верещит появившийся эльф. — Рагди готов служить! — Приведи ко мне грязнокровку. Если сдыхает, исцели, но не усердствуй. Нужно, чтобы она смогла говорить, только и всего. — Будет исполнено, господин! — поклонившись, отродье исчезает. Стою, не двигаясь, с ровной спиной и не моргаю, уставившись в серый паркетный пол. Мыслями я уже не здесь, а в Министерстве. Бедро сладко ноет от недавнего удара смазливой девчонки… но в голове пульсирует и нарастает пламенный гнев на неё. Внешняя проекция ярости органична для дородной фигуры, но до жути банальна для фамильных портретов. Крепкие руки опущены вдоль тела, пальцы плавно сводятся в жёсткие кулаки. Каждый из трёх массивных перстней давит на кожу. Широкие грузные плечи отведены назад. Спина выгибается сильнее, отчего на животе плотно натягивается ткань рубашки и чёрного жилета. Цепочка от карманных золотых часов цепляется за пуговицу, кратко лязгнув. Ворот мантии Пожирателя мокнет от духоты, а голенища лаковых сапог плотнее охватывают ноги из-за напряжения икроножных мышц. Продолжая таращиться в первозданную пустоту бытия, а точнее, разглядывать тёплые внутренности мисси, я медленно двигаю шеей вправо-влево и разминаю запястье правой руки. Обветренные припухшие губы цинично изгибаются, а веко непроизвольно подёргивается от нервного тика в знак прощания с минутой иллюзорного покоя. Влажные пряди волос холодят мочки ушей, и я провожу ладонью по концам, стерев кровь. Смотрю на блёклые витиеватые разводы и растираю их между пальцами. Ещё недавно в этой руке ощущался привычный вес магического орудия… реликвии высокородных предков, древнего артефакта рода Лестрейнджей, уничтоженного презренной лозой грязнокровки… Верхняя губа дрожит, бросая на публичное обозрение яростный оскал, а карие глаза горят под градусом зловещего обещания наказать невзрачную суку изощрённым способом воздаяния. Сложив руки за спиной, я направляюсь к брату в дальнее крыло особняка, буднично названное вороньим под стать фамильному гербу. Да, мисси, мы заклюём тебя вместе так же, как жертву, выпотрошенную королевой Морриган во время битвы при Маг Туиред. Под куполом мрачного свода небес в поиске падали и зёрен врановое семейство опробует личинки насекомого, посмевшего осквернить их шумливое гнездо. С каждым размашистым шагом проживаются сегодняшние события, а мисси лишается непорочного благочестия через мириады злодеяний из арсенала моего буйного воображения, горящего в родстве с предвкушением от встречи с ней… *** Что ж, Пожиратели смерти в лице меня, брата и Яксли узнали Поттера, Уизли и Грейнджер, удирающих с медальоном Слизерина из Министерства магии. Атриум величественно сияет мощью магических дуэлей под равнодушными очами мраморных изваяний, а зной зелёного пламени взывает к лихорадочному исступлению, сжигая элемент хилого самообладания… — Вердимиллиус! — сноп зелёных искр окаймляет маску из серебристого металла, оседая раскалёнными частицами и зашипев. — Секаретум Хостис! — звенящий голос грязнокровки раздаётся совсем близко, когда я устремляюсь за Поттером к сверкающему очагу пламени. В последний момент перед тем, как схватить Поттера до начала его аппарации, я осязаю едкий плевок магии от низкородной падали. Мисси, аки ратный жнец на урожае, режет острым заклинанием и орёт: — Не трогай его! Линейная быстротечность развития событий подобна молниеносным ударам по жребиям капризной судьбы. — Бомбарда Максима! — Яксли разрушает камины, вынудив Поттера и Уизли рвануть к соседним и звать за собой грязнокровку, бегущую позади них, но сила взрывного заклинания поражает пространство разбитым стеклом и гранитными блоками, мешая видимости. В задымлённом Атриуме атака Рабастана и моё невербальное заклинание, направленное на Поттера, задевают обездоленную троицу в полном составе, однако… Тогда и погибает кипарисовое древо с сердцевиной из сердечной жилы сналлигастера, а мисси, нагая и израненная за оскорбление памяти титулованной чистокровной знати, заранее всходит на смертный одр из шёлковых простыней исключительно пёстрых оттенков. Маггловский люд полностью лишён вкуса и элегантности, не заслужив чтимый окрас могильной ткани. — Экспеллиармус! — кипарис Лестрейнджей, единственный в своём роде и поколениями передающийся к наследнику первой очереди, насильно выползает из моей руки под красным сиянием обезоруживающего заклинания грязнокровки. И затем это случается… по телу болезненно течёт магический поток со слезами предков. По специфической причине, известной только ей, мисси направляет волшебное древко не на Пожирателей, а на летящий кипарис. — Конфринго! — чары гибельного огня поджигают не только бесценную реликвию, но и глубинное ядро магии внутри духовного естества. Кипарис превращается в пепел… Следует азартное промедление для принятия жала глубже до вен маниакальности… Зря, мисси, зря! Потрясение и боль парадоксально соседствуют с незатейливым суждением взбрыкнувшего плотоядного интереса: в женщинах, умеющих заставлять мужчин страдать, проявляется очарование особого вкуса, горько-сладкого и терпкого в той мере, которая с назойливостью отравляет голову так же обильно, как и увлажняет член. Но сейчас не об этом… Итак, пепел… В моём воображении династию Лестрейнджей осыпает крупный пепел. Угасающий, вымирающий, слабеющий род без деторождения, величия и славы живущего поколения… Это отнюдь не мои сокровенные мысли, просто из-за уничтожения палочки впервые в жизни я слышу зов Корвуса и плач Элоизы Лестрейнджей, далёкие, но звонкие стенания о том, что даже древо — неотъемлемый фрагмент и священный компонент волшебника, не уцелеет для потомков. Их дотошные крики оглушают внутренний слух, а на плечи и мозг наваливается цельный монолит из разочарования, сожаления и презрения. Магия ревёт сравнительно громко, с досадой оплакивая потерю тесной взаимосвязи с рукоятью кипариса… И лишь упрямое сознание, отгоняющее настырных предков, нарочито отвлекает от немой скорби через концентрацию на истинной причине злосчастного инцидента. Под грозовыми небесами в танце некормленого воронья мой бездушный лик облачается в нарядные траурные одежды для погибели мисси. Жажда возмездия подпитывается блеснувшей алчностью вкусить эмоциональность её предстоящих мучений под навесом уместной оказии. Когда в последний раз я чувствовал боль? Не ту безвкусную физическую от ранений и наказаний Тёмного Лорда, а ту другую, по прихоти противоположного пола… Боль, внутренне приторную в первую минуту, но во вторую — томительно прелестную от прилива желания, созависимого с эротическим возбуждением, когда женское слабоумие наказуемо примитивной мужской властью. Ах, мисси, ты совершила ошибку, позволив магии причинить мне потаённое увечье. Не зная, кто скрывается под маской, ты невольно привлекла гневный клич моих предков, который внятно услышишь на злобном языке ненависти. Нынче мерцающее чувство тщеславия занимает отдельную ступень перцепции, отличающуюся от той, где я стою на коленях перед Тёмным Лордом и молча выслушиваю изречения Беллатрикс. Милорд благоволит урождённой Блэк за её подобострастие и помешательство на его собственной персоне больше, чем истинным Лестрейнджам, которые одержимы в первую очередь тёмными искусствами. Я так и застыл причудливым горельефом на фоне министерского гранита, когда Рабастан обезоружил и схватил грязнокровку, а Яксли исчез в камине вслед за Поттером и Уизли, но вскоре вернулся ни с чем. Светлая древесина её волшебной палочки, поднятой с пола, скрипнула в моих руках лишь раз: подойдя к мисси, вырывающейся из рук Рабастана, я получил коленом по бедру и лишил её сознания, приложив древко к виску. *** Моё ровное, но почти безжизненное сердцебиение вторгается в гробовое безмолвие тёмного прибежища, закрытого чарами от прислужников света. Парадные гравюры, проклятые Сириллом Лестрейнджем, щерятся под слоями текущего воска и смолы, когда скрипение половиц нарушает их мнимый покой. Сводчатый коридор за поворотом одаривает леденящим холодом от настежь открытых окон… обжитым местом для получения вороньей почты. Лестрейнджи используют сов только по необходимости накормить ими потомственных фамильяров. Сомкнутые за спиной пальцы потеют, изнывая от желания дотянуться до чужого светлого древка и сорвать его с пояса навстречу огню алой геенны. Ночью куски сырого мяса впитают чужеродную грязную кровь под превращением опрятных едоков в измазанных падальщиков. Бестелесные духи в роли некромантов и отравителей крадутся по пятам и жадно облизывают ноги, нашёптывая, что некогда роскошный особняк забит перстью затхлого склепа. Мягкое касание умерщвлённой девы древности взывает любовно приветствовать её призрачный зрак… Кровавый вечер, Сперанца! Обнажённая и манящая, вскормленная грудью священной богини Содома! Под твоей искусительной речью и ментальным приказом я измучен, но ненасытен в желании познать безграничную мудрость полночной тьмы. Неприкаянные призраки чувствуют беспокойное возбуждение хозяина их мглистого логова, деформируясь в уродливые образы химер, и только Сперанца распускает передо мной волнистые локоны, приняв знакомый образ магглорождённой. Тонкое жало мисси заостряется для ответного броска, низвергая её юную добродетель в скользкую почву для семени греха и соблазна, где вспыхнет и развеется, подобно кипарису, незримая черта между безвозмездной дозой насилия и зачатком наслаждения. Ещё один поворот, и дальняя двустворчатая дверь с узкой полоской грязно-жёлтого света… Чем ближе к младшему брату, тем тише интимный шёпот мертвецов, околдованных его запретом на посещение личных покоев. Рабастан… ядовитый отпрыск тёмных искусств, исказивших его человеческие черты. Более достойный последователь, чем Беллатрикс, но лишённый навыков словесного угодничества Тёмному Лорду. Незаурядный мастер легилименции, ядов и самотрансфигурации. Отбросив дифирамбы в честь его магического потенциала, я бы пожалел младшего наследника за его ненужное существование, если бы владел состраданием к излишней родне, не способной так же, как и я, размножаться для продолжения рода. Как только я раскрываю скрипучие двери, за спиной по коридору веет пронизывающим сквозняком, отгоняющим духов поколений под их заунывное верещание. Шипение и пресная вонь благовоний окуривает продолговатые покои и проникает в пазухи носа, заставив на несколько мгновений прикрыть глаза, чтобы привыкнуть к шаткому одурманиванию. Щёлкаю пальцами, и двери за спиной исчезают, растворившись на шероховатой стене. Пылающий мраморный камин освещает круглый стол с белоснежной скатертью, отражаясь бликами на серебряных кубках и блюдах. Многочисленные яства из мясных и растительных деликатесов, подготовленные эльфами для хозяев особняка, всё равно не будут опробованы языком младшего брата из-за его безрассудного голодания. Покои без комфортного удобства забиты книжными стеллажами и полками с зельями, эликсирами и ядами. Придирчиво оглядываю незаправленную двуспальную постель и едва ли пустую комнату. Присутствие кровной родни определимо по одному лишь поветрию тёмной магии, когда предгрозовой ветер обдувает иссиня-чёрного ворона, неподвижно сидящего на подоконной плите раскрытого окна. Крылатое существо цвета ночи комично расплывается в моих глазах на фоне позднего вечера и мелкой мороси в качестве схематичного наброска пернатого куска плоти. Саркастически ухмыльнувшись, я подхожу к креслу, расстегнув пуговицу жакета, но не сняв мантию. Садясь за стол, сухо говорю: — Тёмный Лорд приказал избавиться от грязнокровки. Ватная тишина покоев и нулевой интерес: мне готовый ответ. Взяв столовую салфетку, я завожу её края за воротник и расправляю на груди. — Отродье приведёт её, как исцелит, — перед тем, как положить на тарелку спинной отруб говядины и жареные корнеплоды, я открываю карманные часы и смотрю на время. В моём воображении налёт скорой полуночи надевает на рассеянную ауру сакральный венец мистицизма, украсив бледную кожу мисси нетленными стигматами. Шмат жирного промасленного мяса кровит под давлением вилки, когда я разрезаю его ножом и с непомерным аппетитом начинаю позднюю трапезу. Ворон, до этого неотрывно глядевший в лесную даль, поворачивается и плавно расправляет крылья, оттолкнувшись от подоконной плиты и влетев в комнату… Помню время цветущего отрочества, когда у меня не было желания использовать покупные перья для письма, а братец был ещё не настолько силён в магии, чтобы предотвратить потерю пера, точнее, широкой пряди чёрных волос от моей грубой хватки. Иногда выщипывал с кровью, иногда — с плотью, Рабастан не был бы мне роднёй, если бы не научился терпеть боль, как никто другой. Вследствие своевольного характера на правах главного наследника я мог сделать с ним всё, что угодно подлой душе, но благосклонно так и не задушил в день своего пятилетия, когда мать разродилась во второй раз и через три часа оставила меня одного рядом с колыбелью новорождённого младенца. Но в текущие времена виртуозность магии не позволяет терять ни одного вороньего пера в момент возвращения из анимагической формы. Более того, я слышу приглушённое эхо холодного гортанного голоса до завершения самотрансфигурации, когда острый согнутый клюв ещё не приобретает очертания человеческого рта: — Келья пыток в узилище неприглядна для её кончины? Пережёвывая пищу и разрезая следующий кусок мяса, я праздно отвечаю с набитым ртом, брызнув каплей жира: — Приглядна, но не хватает условий для кончины и твоей гримасы в компанию до рассвета, — достав виноградную лозу, я кладу её на край стола. Частицы сухих пряностей сдуваются со стола, попадая на тыльные стороны моих ладоней, когда в порыве воздуха ворон превращается в младшего брата. Из-за продолжительных периодов пребывания в анимагической форме, а также из-за исследований тёмных ритуалов и различной отравы, его внешний облик можно назвать этак экзотическим для тех, кто далёк от готического искусства. Без мантии одеяние из чёрной кожи с зауженными рукавами и приподнятым воротником приталивает точёный стан из набора худых костей. На эластичном ремне закреплены ножны с кедровой палочкой и кисет с рунами. Высокие кожаные сапоги облицованы блестящим металлом на обувных рантах. Магические кольца на четырёх пальцах в виде сгибающихся железных когтей — его личное изобретение, в определённых ситуациях заменяющее волшебное древко. Смоляная ретушь, навечно впитавшаяся вокруг глаз, небрежными мазками запечатлена на холсте бледной кожи, а тонкое кольцеобразное украшение на середине нижней губы кровит в месте прокола, добавив в замысловатый мёртвый образ красный мазок жизни. Рабастан медленно разминает шею и запястье правой руки, клацнув железными когтями… недаром мы братья, не похожие внешне, но одинаковы внутри. Длинные прямые волосы сползают за спину, когда он делает глубокий вдох. Повернувшись ко мне, мельком бросает безэмоциональный взгляд на волшебное древко мисси, хотя описание взгляда в отношении братца весьма сомнительное, ибо затяжное существование, будучи анимагом, награждает его чертой соответствующей твари. Левый глаз глубокого тёмного цвета, лишённый зримой окантовки, чтобы понять где начинается чёрная радужка, ловит отблеск пламени и будто бы поглощает в чернильной мгле любой оттенок света. На контрасте с врождённым серо-голубым глазом воронье око наделяет бесстрастное лицо несуразной угрозой. Без сомнения, то, что нужно для моей изнеженной мисси… — Как всегда, используешь меня для стращания? — подойдя к столу, он берёт графин красного вина и с тенью гадливости опускает взгляд на копчёные бараньи рёбра, которые я кладу на тарелку. — Истинно, брат, — воодушевлённо приподнимаю кубок с горячим грогом и, отпив, выплёвываю пожёванный бутон попавшей гвоздики. — Что бы с ней сделать? — скалюсь я, начиная разрезать прослойку жира между рёбрами. Наполнив бокал до краёв, Рабастан делает глоток вина. Поводя жидкость от щеки до щеки, сглатывает, равнодушно пожав плечами и не разделив братский энтузиазм. С бесшумным вздохом ставит бокал на стол и намеренно не использует своё богатое творческое воображение, когда садится в кресло напротив меня и произносит монотонным голосом: — Пытать Круциатусом. — Архаично, — поводив вилкой по воздуху, я качаю головой. — Запереть в подвале без еды и воды, — Рабастан подпирает расслабленным кулаком висок и вытягивает ноги под столом, скрестив лодыжки. — Анахронично, — ухмыляюсь я. — Посадить на цепь, — он отражает мою циничную ухмылку, постучав когтями по подлокотнику. — Анахронистично, — похожий ответ, но в разных формах звучания, тайно скрывает признак унылого однообразия, но пленяет выпустить прихотливую фантазию с участием более двух сиятельных персон. — Мы же не дикари, чтобы держать её на цепи как собаку. Зевнув, Рабастан снова пожимает плечами, раздражая меня нарочитой пассивностью. Отстегнув кисет с ремня, достаёт из него восьмигранные рунические кости и отрешённо проговаривает бесцветным голосом, качнув рукой со случайно взятым количеством рун: — Риффы бренной жизни взыгрывают в твоей голове по велению старшего футарка, — не глядя, он кидает по одной руне на пустую тарелку перед собой. — В дождливую ночь Хагалаза во славу величия Одала каратель фаллического культа Тейваза осквернит священную купель Беркана, — он смотрит в мои глаза и иронично улыбается, продолжив кидать кости и озвучивать их наугад: — Совращённый похотью сплочённого Кеназа, тандем в купель позвав, осушит въявь нектар Лагуза и жало всадит для Наутиза под рокот грома и грозу. Азарт судьбы пьянит слаще грога, а сообразительность драгоценного ублюдка манит нарочно не согласиться с его заманчивыми предположениями. Я запиваю пищу крупными глотками, не сдерживая возвышенных эмоций увеселения и ехидства. — Даровал ночи смысл, братец? — положив столовые приборы на тарелку под углом, я беру кленовую зубочистку и, откинувшись в кресле, подношу её к крайнему резцу. — Смысл субъективен, — небрежно тянет он, убрав остальные руны в кисет. — Даровал подтекст, — корректирует и добавляет: — Радикальную доминанту, если угодно. Опираясь локтем на подлокотник, я сохраняю лукавую ухмылку и вожу зубочисткой по выемке между резцом и клыком. — Ты прав, — подтвердив сразу все его предположения и бесполезную бутафорию из разглагольствований о смысле жизни, я кратко киваю на кости, но не смотрю на обозначение рун. — Предсказал все семь? Рабастан не меняет бесстрастного выражения лица, когда из-под полуопущенных ресниц смотрит на выпавшие руны. Чуть отстранив зубочистку, я провожу языком по зубам и вновь царапаю то же место, а брат подаёт реакцию, особо ничего не объясняющую. Взяв винный бокал и развалившись в кресле, тянет раздумывающий звук и поднимает на меня взгляд, загадочно усмехнувшись. — Шесть, — отпив, он покачивает бокал, а другой рукой подпирает щеку, смотря на меня с долей мрачного интереса. Больше я ничего не спрашиваю про руны, получая нещадное удовольствие от игры с причудливой судьбой и неутолённого любопытства. Спрашивает он: — Хочешь девчонку с молозивом на губах блудницей заклеймить? — замогильный холодок влачащего голоса противоречиво обжигает влажные ладони, когда я представляю мисси на его чернильно-чёрных простынях. Взяв кубок с грогом, я отпиваю и лаконично отвечаю: — Хочу развеять скуку. Больше ничего, — поставив кубок, смотрю на надломленный конец зубочистки и сплёвываю частицу древесины. Рабастан кладёт кисет на кости и, надев привычную маску вялого равнодушия, бесцветно произносит почти риторически: — Решив не умирать таким образом от скуки, ты хочешь, чтобы от скуки умер я?! — Тебе не привыкать наносить клеймо порока. Щёлкнув языком, Рабастан якобы утомлённо вздыхает. Покачивая бокал и повернув голову в сторону камина, без интереса задаёт ещё один вопрос, который на короткое время лишает меня беззаботного веселья: — Что случилось в Министерстве? Мягко опёршись затылком на кресло, я посасываю кончик зубочистки в углу рта и направляю блуждающий взгляд на полки с зельями. — Ты видел своими глазами, мисси уничтожила кипарис Лестрейнджей. — Занятно, — тихо усмехается он и вкладывает иронию в голос: — Уничтожение древа вызвало у тебя эрекцию? Ладно, безумное веселье возвращается через широкий оскал, который я кидаю в пространство комнаты. Сплюнув ещё одну мокрую частицу от зубочистки, я издаю циничный смешок и отвечаю: — Не уничтожение, а то, что последовало дальше. — И что же? Интригующе зудит глубже и глубже до нутра яркое воспоминание столь редкой для меня эмоциональной боли, а выше в тёмные извилины вторгается бездонная тоска по ней, алчно требуя повторения… Мисси, разбуди окоченелую чувственность жизни… — Наказание, — тихо, чуть ли не интимным шёпотом отвечаю я. Залпом допиваю грог, находя в сладостном опьянении необходимую порцию фамильярности, и прикусываю говорливый язык, но потом всё равно дополняю лишней деталью: — Жестокость, содеянная по доброй воле из благих побуждений, украшает всех женщин. — Но не Беллатрикс?! — звучит опять риторически, речь Рабастана часто исходит срединной позицией между вопросом и утверждением. Сморщив нос, я наливаю грог в кубок. На этот раз предпочтительный вкус горчит на языке от терпкости корицы. — Не Беллатрикс, — соглашаюсь я, покрутив зубочистку между пальцами и вернув её в уголок губ. — А что, по-твоему, уродует всех женщин? — явно заскучав, Рабастан продолжает смотреть на огонь далёким взглядом и смещает руку, подперев кулаком висок. На минуту я тоже задерживаю взор на пламени, но исключительно для того, чтобы вернуть прежний агрессивно-лирический настрой с примесью бодрого ликования. Тем не менее ответ окрашен задумчивой горечью корицы: — Безразличие. — Как архаично, — скупо усмехается он и делает глоток вина. Направляю древко мисси на антикварный патефон, пустивший покои под звуки монотонной мелодии Кортензиса Поренже, унылой настолько, что вполне подойдёт для проигрывания во время казни у гильотины или в камере пыток под тон кричащих страдальцев. Честно говоря, тоже успеваю заскучать в течение следующих безмолвных минут, но не задаюсь вопросом, почему отродье так долго выполняет приказ… И стоит мне податься вперёд, чтобы взять приборы и продолжить трапезу, как правую щеку охлаждает лёгкое дуновение от аппарации. Застываю на мгновение, вперив довольный взгляд перед собой, и глубоко вдыхаю предвкушение, возбуждение, упоение от присутствия мисси. Рабастан вовсе не реагирует, продолжая отчуждённо таращиться на языки пламени, а я демонстрирую благодушную физиономию, откинувшись спиной к креслу и повернув голову вправо… встречаю мисси блуждающей улыбкой и внимательными глазами. Мисси, мисси… напряжённо вытянутая, предстаёт более чем живой и здоровой. Видимо, отродье её исце… — Господин! — бросив от себя руку мисси, эльф голосит: — Рагди сожалеет, что заставил господина ждать! Опираясь локтями на подлокотники, я возвращаю зубочистку в правый уголок губ, слегка покручиваю её пальцами и не отвожу изучающий взор от грязнокровки. Нахмурившись, она тревожно и часто дышит, настороженно озирается вокруг, высматривая дверь спасения, и явно не понимает, зачем и куда её привели на этот раз. — Рагди торопился! Грязнокровка не нуждалась в исцелении! — ревёт эльф. Не нуждалась? Занимательно. С желанием добавить ей неудобств я совершенно не обращаю внимания на безмозглое отродье. Молчаливо осматриваю её с ног до головы, сохранив косую улыбку. Игнорирую скользнувшую прядь волос, концом прилипшую к внешнему углу моего глаза. Лёгкое покалывание при моргании от созерцания испуганной мисси удваивает мощь трепетного предвкушения. Она, наряженная в маггловскую одежду мужского кроя, крайне неприятна для любования: пыльные ботинки со шнуровкой, бесформенные тёмные штаны с кровавыми каплями на коленках, бордовый свитер с вышитой буквой «Р», серый растянутый кардиган со свисающей пуговицей на животе. Единственное украшение сомнительной ценности состоит из серебряного браслета с изображением непонятного зверя, выглядывающего за порванным рукавом. На щеке алеет тонкий порез с присохшим сколком знакомого чёрного лака от ногтя Беллатрикс. На удивление грязнокровка обладает весьма гармоничными чертами лица, которые в иных обстоятельствах я бы назвал привлекательными, с возрастом склонными к точёному профилю. Тускло-каштановые волнистые волосы, растрёпанные и жирные у корней, визуально добавляют небрежному образу признак изнеможения. Тем не менее кровь достаточно приливает к лицу, чтобы не называть её омертвелой куклой. Вцепившись сжатыми руками в края кардигана, мисси вздрагивает, когда отродье продолжает причитать: — Рагди хотел быстрее исполнить приказ хозяина, но грязнокровка уговаривала Рагди помочь ей сбежать! — я не отвечаю на лепет, разглядывая выражение откровенной досады в глазах мисси, только кратко сплёвываю частицу древесины с зубочистки и по-прежнему улыбаюсь, покручивая её в уголке рта. — Грязнокровка не замолкала, господин! — отродье вытирает обильные слёзы и хватается за голову, а мисси крепче сжимает ткань кардигана в кулаках. — Рагди выслушивал страшные слова, мой господин, о том, что чистокровные волшебники не смеют грубо обращаться с эльфами! Грязнокровка обещала помочь Рагди стать свободным и предложила вместе аппарировать отсюда навсегда! — мисси понуро опускает взгляд в пол и сводит дрожащие губы в тонкую линию с долей скрываемой злости и открытым негодованием. — Рагди торопился, хозяин, так торопился, но грязнокровка не умолкала! Рагди… Отродье мгновенно проглатывает слёзы, когда я плавно приподнимаю ладонь, вынудив его закрыть рот. Мисси, как боязливая шишуга, осторожно поднимает глаза, глянув на мою руку, а потом замечает на столе свою волшебную палочку, и её усталый взгляд кратко вспыхивает… чем-то вспыхивает, возможно, робкой надеждой, а может, приливом сил. Ах, мисси… чистокровные не смеют грубо, да?! Не смею я, не смеет мой брат, верно?! Причмокнув, я достаю зубочистку и смотрю на изгрызенный кончик с крапиной крови. Слегка махнув отродью, вполголоса приказываю: — Исчезни с глаз, — эльф кланяется и собирается аппарировать. Искоса осматриваю мисси и улыбаюсь шире, проведя ногтем по середине зубочистки. — И отрежь себе палец за то, что заставил меня ждать. Эльф морщится от новых слёз, успев напоследок сказав: — Будет исполнено, г-господин! Вместе с ним надтреснутый голос подаёт вмиг оробевшая мисси: — Нет! — желая схватить эльфа, она ловит пустоту, не успев предотвратить его аппарацию, и поворачивается ко мне с откровенным упрёком. — Рагди не виноват! Не заставляйте его вредить себе! — сказав, она невольно содрогается, явно ожидая враждебной реакции, которая была бы, скорее всего, у Беллатрикс. С откровенным упрёком… по всей видимости, благочестивая мисси считает, что она вправе бросаться порицаниями тогда, когда захочет её наивная душа, упуская из виду перед кем можно оголять бурные эмоции, а перед кем совсем нельзя и караемо. Ах, чувствительная мисси, сладчайший нектар Лагуза! Прежде сохраняя благодушное выражение, я подыгрываю струнам её души и показываю удивлённое лицо, приложив ладонь к сердцу. — Не виноват? — с чистейшей искренностью изумляюсь я. Мисси застывает, чуть расслабив кулаки и выпустив намокшую ткань из своих влажных ладоней. — Нет, — осторожно говорит она. Выгнув брови, я качаю головой, смотря на неё с жалостью, и участливо спрашиваю: — Я поспешил с наказанием? Из-за тех же струн наивной души она, не задумываясь, быстро кивает и просит взволнованным голосом, выразив доверие моей вовлечённости в судьбу отродья: — Да, прошу вас, не наказывайте его! — Просишь? — наверное, перебарщиваю с жалостливой физиономией, ибо мисси начинает что-то подозревать, взглянув на мою подрагивающую усмешку. Впрочем, надоедает. Напротив себя я слышу апатичный вздох Рабастана, до сих пор не награждающего грязнокровку хотя бы одним взглядом. Мисси хмурится сильнее, а потом вновь свешивает голову, плотно сжав губы. Всё понимает, эльф обречён на телесное повреждение… как и сама она. Что ж, я кидаю зубочистку на стол и вкладываю язвительность в голос, избавившись от скучной маски сострадания: — По-видимому, ты хочешь, чтобы я призвал отродье и извинился перед ним за грубость? — мисси исподлобья смотрит в мои глаза укоризненным взором с примесью страха. — Или, быть может, перед тобой? Самая приятная пытка заключается в назойливом молчании. Больше я ни слова не говорю. Пару раз стучу пальцами по подлокотнику, безотрывно смотря в её глаза, будто и вправду ожидаю ответа. Беспристрастная мина не обладает суровостью и снисхождением, заставляя Гермиону Грейнджер волноваться за следующие минуты её будущего из-за чарующего давления неизвестности. На несколько мгновений она даже теряется, покраснев и потупив взор, а потом снова зажимает руками края кардигана, не зная, отвечать ли на фразистый вопрос. Не будь между нами достаточного расстояния, рискнула бы она рвануть к виноградной лозе? Пусть мучается дальше… пусть постоит и подумает о грубости чистокровных. Чаще всего, томление от непредсказуемости судьбы усиливает эмоциональное состояние до статуса стихийной истерики, неосознанно вынуждая задуматься, что незамедлительное наказание в виде получения боли пережить проще, чем изнывать от ожидания неопределённости. Напоследок я кидаю ей придирчивый взгляд и циничную усмешку, показав, какой глупой она предстаёт в моих глазах со своими напрасными мольбами и упрёками. Отвернувшись от неё, придвигаюсь к столу и беру столовые приборы. Нарочито медленно разрезаю остывающую баранину. Обмакнув в стёкший жир, отправляю большой кусок в рот и тщательно разжёвываю. Скрежет приборов от разрезания мяса заглушает элегию Поренже при касании ножа к саксонскому фарфору. Я не тороплюсь, мельком думаю о том, желает ли мисси, чтобы я подавился едой и умер от закупорки дыхательных путей из-за попавшей пищи. Поглядываю на её скупое отражение через серебристый кувшин и кожей чувствую беспомощное смятение на грани с тихой паникой. Выбор любовной прелюдии весьма специфичен для человека с маниакальной привычкой всегда и везде искать повод довести партнёра до психологического расстройства. В моём случае растерянность мисси поддразнивает растущее возбуждение лучше непосредственного полового акта, закаляя неистощимое терпение до мании величия за столь полезное качество. Рабастан отпивает вина и, поставив бокал на подлокотник, начинает постукивать металлическим когтем по ободку. Элегия уступает место виолончельной сонате. Несутся томительные минуты, позволяющие осушить ещё один кубок грога. Гостья, желанная во всех межличностных отношениях, переступает с ноги на ногу и делает глубокий вдох, как вдруг… Ах и ох, мисси… я улыбаюсь краешком губ, заметив в отражении едва заметный шажок вперёд и мимолётно решительный взгляд на волшебную палочку. Ну, так и быть! Желая заполучить светлое древко, грязнокровка сама нарушает течение безопасных минут для своего удовлетворительного самочувствия. Отрезая очередной кусок, я облизываю жирные губы и, не отнимая глаз от тарелки, безэмоционально спрашиваю: — Знаешь, кто мы? — мне действительно любопытно, понимает ли она, где находится и с кем разговаривает. Ранее после побега из Азкабана колдографии Лестрейнджей не печатали в «Пророке». Пустой пиршественный зал без гобеленов и портретов, так же как и пыточная келья, не дают грязнокровке никакой подсказки. С таким же успехом Беллатрикс могла допрашивать её в обители Мальсибера или в мэноре Малфоя, куда частенько захаживает Повелитель тёмной магии. Отродье тоже не имеет права раскрывать имя хозяина без приказа. В отличие от Яксли, преследующего троицу без маски в Министерстве магии, мы с братом напали на них безликими Пожирателями с соответствующей закрытой экипировкой. Не присутствуя при допросе, я задумываюсь, почему Беллатрикс не убила грязнокровку, а отправила в келью прежде, чем появился Тёмный Лорд. Тем не менее меня вовсе не волнует информация, добытая из головы мисси. Интересует другое: вот мы, братья Лестрейнджи, непохожие внешне и разные в обращениях с жертвами, на какой уровень опасности при первом впечатлении себя ставит грязнокровка при созерцании сей аудиенции? Младшенький, худой и бледный, как живой мертвец, до сих пор не показывает ей своего лица с монструозными глазами, продолжая придерживать ладонью висок, тем самым закрывая грязнокровке обзор. Сидит, расслабившись в кресле и вытянув ноги под столом, и только пугающие вредоносные когти под видом надетой металлической перчатки периодически скоблят по бокалу, доказывая, что он не умер от скуки за прошедшие минуты. В противоположность Рабастану, каратель фаллического культа Тейваза — старшенький я, представляю собой кареглазого амбала, облачённого в костюм-тройку чисто британского стиля и чёрную мантию Пожирателя смерти. С натяжкой сносно для образа, ослабляющего страхи мисси, но малоубедительно для доверия по отношению ко мне. Не поворачиваюсь, активно жую и подношу ко рту кусок баранины, ожидая от неё ответа… Слышу, как мисси начинает говорить, но из-за сиплого голоса замолкает и прочищает горло. Затем тихо с неуверенной интонацией, близкой к полувопросительной, молвит: — Отцы Винсента и Грегори?! Вилка кратко замирает на полпути ко рту, как и нож, надавливающий на баранье ребро. С чуть склонённой головой смотрю всё туда же, на мясо, едва заметно выгнув бровь. Ах… сучка. Вилка отмирает, и я медленно засовываю кусок в рот. Углы губ слегка тянутся вверх от услышанного предположения. Сука, сука, мисси. Сама невинность в отражении кувшина… На фоне моей сдержанности приглушённый смех брата подзывает мисси перевести на него опасливый взгляд. — Угадала, — посмеиваясь, Рабастан опускает руку на подлокотник и медленно поворачивает голову в сторону грязнокровки, посмотрев на неё пристальным взором, — как ведёт себя в школе мой дорогой сыночек, Гойл-младший? — мисси вздрагивает, с проблеском осознания уставившись на воронье око. — Шалит? — мельком переглядываемся с ним, отчего ухмылка брата становится более ехидной. Всё-таки мисси вынуждает взглянуть на неё, когда раздаётся ломкий голос: — Я… — шумят удручённые нотки злости за ошибку, которые она изо всех сил пытается скрыть за слезливым придыханием, — знаю, кто вы, — несчастная девочка исправляется, хорошо, но говорит без должного раболепия, которое обязана проявлять в нашем присутствии. Невзначай забиваю полный рот на её глазах, будто намеренно проявляя солидарность к Крэббу за умение утолять голод плоти. Рабастан делает глоток вина, потеряв интерес к мисси, и смотрит на меня с обрезком циничной усмешки, а я… думаю, что наступает время слегка намекнуть грязнокровке про щекотливую ситуацию, в которую я хочу её поставить, вернее, силой уложить… Если не намекнуть, то напугать на головокружительные мгновения дикого ужаса. С полным ртом мясной каши я отворачиваюсь от мисси, плавно покачав ножом в её сторону, и нарочно кидаю неразборчивую фразу приказным тоном: — Может, и не знаешь! Подумай получше, — кладу на тарелку тёплые шкварки и невнятно добавляю, вложив кусок сала за левую щеку: — Пока думаешь, исполни мне классический минет. Красноречивая пауза. Тайно забавляясь, неторопливо прожёвываю и сглатываю с невозмутимым видом, а через несколько секунд изумлённо звучит испуганный полушёпот: — Ч-что? — мисси каменеет всем прелестным телом, зеркальное отражение в кувшине показывает предел ошеломления. Рабастан покачивает перед собой бокал, держа его двумя руками вблизи губ, и без выражения смотрит на переливы бордовой жидкости, а я с демонстративным недовольством откидываюсь на кресло, негромко стукнув приборами по краям тарелки, и поворачиваю голову к всполошённой мисси. — У меня проблемы с речью? — серьёзно интересуюсь я, чуть прищурившись. Округлив глаза, она окончательно сбивает дыхание и начинает дрожать. — Я сказал, — первые слова чеканю для неё по слогам, — пока думаешь, исполни мне классический менуэт! — беру виноградную лозу и, направив её на патефон, увеличиваю громкость мелодии заклинанием. — Танцуй с грацией, пока не скажу остановиться. — мягко кидаю палочку на стол и отворачиваюсь, приказав: — Начинай! Ну, на минуточку можно и предположить, что мисси подчинится, но, честно говоря, я сомневаюсь. Пусть стоит и трясётся дальше от страха или от облегчения, поверив, что прежде её подвёл слух. Вернувшись к своим баранам, я будто бы совсем забываю о ней и заинтересованно спрашиваю у брата: — Ты читал очерк Виридиана? — отпив грога, поднимаю глаза на Рабастана и продолжаю есть. Он тоже забывает о мисси в угоду моему злорадному веселью. — Прозаичное чтиво, — ёмко обобщает он, направив взор на пламя в камине. Прозаичное или нет, а ради знакомства с нами для ушей моей гостьи подходит в самый раз, поэтому я тяну размышляющее мычание и, облизнув верхнюю губу, говорю: — Не соглашусь. Теория завоеваний путём нравственного восприятия насилия вполне актуальна по сей день. — Восприятие субъективно. — Как и жизненный смысл, да, братец? — улыбаюсь я. Хмыкнув, Рабастан неоднозначно качает головой и равнодушно подмечает: — Восприятие Виридиана, как сторонника репрессий, субъективно и весьма заурядно. — Отчего же? Он вполне достойно описал значимость и красоту насилия как утончённого искусства. — Поэтому Виридиан, как и ты, зауряден, — подставив ладонь под подбородок, Рабастан говорит с ленцой, — тебе нравится смотреть на мучения, находя тонкое очарование в боли, но ты не способен разглядеть красоту в убийстве. — Не вижу разницы. — Конечно, не видишь, потому что ты не любишь убивать. Задумавшись и сохранив задорную улыбку, я ставлю локти на стол и наклоняю голову ближе к нему. — Обычно из нас двоих мучаешь и убиваешь только ты. Дрогнув уголком губ без намёка на веселье, Рабастан тоже подаётся вперёд и, понизив голос, сухо произносит: — Потому что я умею и мучить, и убивать, в отличие от тебя. Драгоценный ублюдок… моё лучшее творение, оказавшееся в крепких руках после скоропостижной смерти матери… Спасибо, мама, за своевременность! Прикусив язык, я не озвучиваю закономерное умозаключение, что мне есть чем гордиться, ибо с детства воспитать кроткого братика истязателем и убийцей намного сложнее, чем по жизни самому пачкать руки. Заменив ему отца, который особо не проявлял участия в воспитании младшего сына, я наслаждаюсь очевидным фактом, что Рабастан ненавидит меня всей душой, но никогда не осмелится возражать моей воле. Да, драгоценен, что ни говори… Что ж, про жестокость, свойственную нашей семье, мисси услышала, теперь я беззаботно расслабляюсь в кресле и беспечным голосом с улыбкой говорю брату: — Пожалуй, ты прав, оценка поступков и последствий всегда субъективна. Удовольствие от истязания и убийства сравнимо с… — протянув согласную, якобы раздумывая про аналогию, я беру кубок с грогом, и щёлкаю пальцами, кратко ткнув указательным в сторону брата от пришедшей мысли о сходстве: — С предпочтениями в сексе. Скривив лицо, Рабастан ставит бокал на стол, а я делаю глоток, спрятав за кубком усмешку, а потом продолжаю: — К примеру, ты, дорогой братец, предпочитаешь убивать быстро, не получая наслаждения от предшествующих мучений, — отставляю кубок и глубже сажусь в кресле, прислонившись затылком к спинке и положив предплечья на подлокотники. — Как и в сексе, быстрый оргазм для тебя более важен, нежели сам процесс, — смахиваю пальцем прядь волос с виска, но под веком по-прежнему покалывает, видимо, от попавшей ресницы. — Мой же выбор следует в пользу долгих мучений, а не в угоду поспешному убийству, и в постели тоже главенствует процесс. — Исход всё равно ведёт к оргазму. Не вижу разницы в предпочтениях. — Конечно, не видишь, — тянусь к новой зубочистке и, дотронувшись древесиной до края губы, растягиваю саркастическую ухмылку, — потому что ты не любишь трахаться. — Как и не люблю мучить и убивать… — Рабастан эмоционально никак не реагирует на отзеркаливание диалога, скучающе смотрит на огонь в камине и бесцветно изрекает: — Уметь полезнее, чем любить, согласен?! — искоса взглянув на меня, он притворно сожалеющим голосом добавляет: — Наверное, ты искренне разочарован, что я умею не только искусно мучить и убивать… — на этот раз он сам отображает мою ухмылку, — но и регулярно трахаться, при этом не люблю ничего из указанного. — Разочарован? — смеюсь я. — Наоборот, брат, я восхищён, — привычно покрутив зубочистку, кратко жмурюсь одним глазом, чтобы сдвинуть мешающую ресницу, но тщетно. — Тем не менее мы снова возвращаемся к субъективным предпочтениям. Весталкам тяжело одновременно прислуживать нам обоим, когда одному нравится то, что может наскучить другому. Благоприятное взаимодействие обусловлено символичной сложностью. — Наименьшая из их проблем, — делает логичный вывод он. Да-да, мисси, вся эта нудная ерунда про Виридиана, насилие и секс предназначена для тебя, милая, чтобы ты больше не посмела обознаться и поняла наверняка, кто мы есть на самом деле. Развлекай, используя мозги и вагину по целевому назначению, прислуживай чистокровным пэрам на должном уровне в соответствии с их разнообразными предпочтениями. Хотя я ни разу не посмотрел на серебристый кувшин, мне и так понятно, что грязнокровка неподвижно стоит столбом, увы, обделив меня и скромным минетом, и роскошным менуэтом. Жаль. Чем наши старинные предки французы и хороши, кроме исправной передачи сифилиса, так это изысканными танцами. — Какая тогда наибольшая? — спрашиваю я, почесав глаз костяшкой пальца. — Остаток терпения, чтобы пережить твоё красноречие. За открытым окном раздаётся трескучий раскат грома. Косой дождь обрызгивает подоконную плиту, к которой подлетают два крупных ворона. Встопорщив намокшие перья, один из них издаёт громкое карканье, после которого мой слух подслащивается пугливым вздохом мисси. Допив вино до дна бокала, Рабастан плавно поднимается с кресла. Взяв из чаши дроблёных орехов, между строк приглушённо советует перестать пугать грязнокровку замысловатым разговором: — Купель полна для осквернения, — не взглянув в её сторону, Рабастан подходит к подоконнику и протягивает воронам ладонь с орехами. Полна?! Ещё нет. Не до конца. Не так, как хочется стяжателю безграничного страха в ночь урагана первородного греха прелюбодеяния. Вязкая слюна с привкусом копчёного мяса сглатывается плотным комком, когда я подавляю плотоядную ухмылку, чтобы повернуть голову к мисси и театрально удивиться её бездействию. — Кажется, я приказал тебе танцевать, — выгнув брови, пару раз часто моргаю, как бы в полнейшем непонимании от её пассивности. И отчасти действительно удивляюсь её побочной реакции. Шокированная мисси, как и раньше, стоит, вытянувшись в предельном напряжении, плотно прижав руки вдоль тела, и смотрит на меня остекленевшими глазами с выражением крайнего ужаса. Однако в глубине тёмных глаз отчётливо сияет значительная порция прежней злости, приправленная великим сожалением о том, что она по глупости залетела в наше гнездо. Неподдельная злость, разумеется, полезна в играх противоборства взглядов и магического потенциала, но мне больше импонирует поведение с пагубным отчаянием от надломленности, нежели её попытки мыслить здраво через проявление злости и надежды. Рабастан, для показательного примера, никогда не злился… Ну и ладно, пусть мисси поступает, как хочет… Улыбаясь, я тыкаю в её сторону зубочисткой и говорю громче: — Беллатрикс лишила тебя нормального слуха? Грязнокровка наполняет лёгкие глубоким порывистым вдохом и вновь прочищает горло перед тем, как хрипло ответить: — Нет, — она с опаской стреляет глазами то в меня, то в моего брата. Поглаживая одного ворона костяшкой указательного пальца, Рабастан продолжает кормить другого, не обращая внимания на мисси, а я подзываю её вообще на время забыть про него, поэтому щёлкаю пальцами, привлекая к диалогу, и улыбаюсь шире, поймав с ней зрительный контакт. — Ты рассказала ей всё, что она хотела услышать? Задав вопрос, отгоняю блеснувшую мысль, что единственное неудобство, которое я ощущаю в данный момент, кроме жалящей ресницы в глазу, это наличие чёрного отпечатка от лака на лице грязнокровки. Ах, мисси… и она сразу же напрягается ещё сильнее, а взгляд становится решительным… Нектар в купели густой и липкий, приятный для полной дегустации. — Я ничего не знаю, — по регламенту говорит она. — Я ничего не ска… — Мисси, мисси… — ласково со смешком тяну я, отчего она пошире раскрывает глаза, — мне безразлично, что ты ей сказала, я интересуюсь, рассказала ли вообще? Её напускная решительность слегка затихает, разбавившись сухой горечью. — Да, — мисси на секунду опускает взгляд, но потом снова направляет его на меня, — и нет. — Понятно, — лаконично отзываюсь я, решив не спрашивать, подверглась ли она легилименции в пиршественном зале. Чуть нахмурившись, мисси со знакомой опаской смотрит на меня, явно ожидая очередного допроса, похожего на интервью с Беллатрикс. Однако я спокойно расслабляюсь в кресле, зажимаю кончик зубочистки в углу рта и смотрю на неё без особого ожидания на получение более конкретного ответа. Ей совершенно не нравятся непредсказуемые гляделки. Она сильнее хмурит лоб, из-за чего на переносице собираются едва заметные морщинки, а я в который раз оценивающе осматриваю её во весь рост. — Сколько тебе лет? — спрашиваю со спорным интересом без желания вспоминать, училась ли она вместе с Поттером или была курсом старше. — Восемнадцать?! — забавно, она случайно произносит полуутвердительно из-за открытого удивления от услышанного личного вопроса. Немного склонив голову, я чувствую, как начинают ныть скулы от долгой улыбки, но мисси так хороша в своей природной застенчивости, что губы усердно ползут к ушам, но ей полезно увидеть наигранную озадаченность, которую я кидаю через елейный тон: — Ты меня спрашиваешь? Ах, мисси… наверное, злость на самом деле помогает ей сдерживать истерику и слёзы, только на этот раз она больше злится на себя за неровный голос вследствие недостатка храбрости. — Мне восемнадцать, — тихо отвечает она. — А-а, — намеренно смягчаю выражение лица до показа доброжелательности, — как моей дочери. Ах, мисси… скорее всего, она так и не поняла значения беседы про Виридиана, точнее, не про самого Виридиана, а про отношение Лестрейнджей к насилию. Либо она слишком простодушна, либо чересчур глупа. Я не подбираю другого объяснения для её плохо скрытого удивления и вопроса: — Правда? — хвала Салазару, звучит хотя бы лёгкое недоверие, но грязнокровка действительно скромно уточняет, поверив в моё дружелюбие. Улыбка сама по себе медленно сходит с лица наполовину от доверчивости девчонки, наполовину от долговечного шипа, кольнувшего внутренности из-за бездетности рода. — Конечно, — сухо бросаю я, вернув-таки улыбку, в этот раз не затрагивающую глаза, — если бы она у меня была, — говорю быстро и вполголоса, дабы грязнокровка снова напугалась, отругав себя за излишнюю наивность. Ну, к слову сказать, если бы в её возрасте я стал отцом, то ребёнку и впрямь было бы восемнадцать. Отвернувшись от мисси, я тру ноющий глаз, скривившись не только от пощипывания из-за ресницы, но и от воспоминания воплей Корвуса в Министерстве, пустивших голову под свирепый рой упрёков за всевозможный ущерб Лестрейнджам, полученный в течение последнего десятилетия по моей вине, как нынешнего главы династии. И всё из-за этой грязнокровной суки! Так бы и оставались Корвус с Элоизой пыльными портретами у истоков семейного древа, но нет… Вмешалась сука, и заскулили праотцы, забивая обойными гвоздями холодный склеп нечестивца. Да, брат, а ещё сей скверный инцидент вызвал твёрдую эрекцию… взблёскивает парадоксальное умение получать удовольствие от оскорблений, когда принимаешь их не от всемогущего Повелителя, а от слабого ничтожества в роли девчонки, по всем критериям достойной лишь вылизывать языком пол, на который я, может быть, и снизойду помочиться в её присутствии, если захочу. Веселье, трепетно ласкающее тело, с трудом возвращается сквозь вспышки гнева, которые я активно смачиваю грогом. Будто бы слышу шипение и опадение свежей кучи грязного пепла под грудиной. Наливаю в кубок ещё, мельком бросив взгляд на отражение хмурой грязнокровки, деятельно задумавшейся о чём-то. Нет, мисси, думать, размышлять, соображать нельзя. Ничего из этого тебе делать не нужно, как и портить смазливое личико угрюмыми чертами, не связанными с ощущением боли в гениталиях. Я покажу, что нужно… — Хочешь пить? — прослеживаю, как её взгляд касается прозрачного графина с водой. Отложив зубочистку и глотнув грога, я тянусь к пиале с фруктами и беру дольку лайма. Смотрю на мисси с ожиданием ответа, но она как-то боязливо дёргает плечом, подняв глаза на различные зелья, стоящие на стеллажах. Рабастан обустроил личные покои таким образом, чтобы у него не было необходимости вообще их покидать ради зельеварения, как и сталкиваться с призраками и говорящими портретами в коридорах. Когда-то я был этим откровенно раздосадован… — Нет, — чуть слышно отвечает грязнокровка. Ах, мисси… живой стимул для окончательного возвращения веселья под градусом одуряющего нектара. — Я не опаиваю гостей, — посмеиваюсь, взяв графин, и наливаю воду в чистый стеклянный стакан, подумав, что именно мисси, сама того не ведая, опаивает меня сахарной патокой. — Если бы хотел лишить рассудка, то попросил бы Рабастана отравить тебя ядом. Знаешь, какой яд обоснованно является самым опасным из всех? — спросив, я кладу дольку лайма за щеку и изгибаю брови с интересом к её ответу. Гермиона Грейнджер, к моему большому удовольствию, снова зажимает руками край измятого кардигана, а брат поворачивает голову, посмотрев на мисси через плечо и встретив её испуганный взгляд своим прохладным. Тем не менее удовольствие омрачается лёгким удивлением, когда девчонка переводит на меня глаза и даёт чёткий ответ: — Клостридиум бонум, — хотя не совсем чёткий, назвав носителя, а не вещество, но важна не суть, мисси всё равно не уловила скрытого философского подтекста в вопросе, вызвав во мне скептическую реакцию в виде приподнятой брови. Реакция Рабастана отличается от моей дрогнувшим уголком губ. Он отворачивается, прислонившись бедром к подоконнику. Поглаживая ворона и наблюдая за ним, спрашивает низким голосом, обращаясь будто бы не в сторону грязнокровки, а в пустоту: — Столь юное безобидное создание интересуется ядами? — Нет, — она отрицательно качает головой, скосив жалобную гримасу. — Ганхильда из Горсмура проводила исследование зелья для лечения драконьей оспы, но из-за плохого зрения случайно добавила клостридиум вместо эссенции когзи. Взрыв котла разрушил жилище и окрестности до соседнего селения. Подперев кулаком подбородок, я посасываю лайм за щекой и, протянув подобие «тц-тц-тц», вежливо изрекаю: — Какая печальная история. Надеюсь, никто не погиб и не сгорел заживо. На самом деле горели ещё как, с запашком до хрустящей корочки, а самая потешная часть истории заключается в том, что глупая старуха Ганхильда выжила. Бедная мисси, вероятно, вся изревелась от жалости, узнав про данный курьёз. Потупив взор, грязнокровка слушает комментарий Рабастана: — Читала, значит, — он отводит ладонь с орехами от вороньего клюва. — Видела воочию? Мисси открывает рот, потом закрывает и неопределённо кивает, но, заметив, что Рабастан не смотрит на неё и, следовательно, не поймёт ответа, несмело шепчет: — Полагаю, что да. — Сомнительно, — девчонка, абсолютно не знающая Рабастана, явно не слышит проблеск искренней заинтересованности, которую и никто другой, кроме меня, не распознает в его стальном голосе. — Где же? Ах, мисси… не теряла зря время, пока мы разговаривали о предпочтениях. Какой ей там Виридиан и какое знакомство с нами! Сейчас, когда она робко поворачивается вполоборота и указывает пальцем на затемнённую секцию в дальнем углу комнаты, я прикусываю язык, чтобы не похвалить её за тонкую наблюдательность. Вместо предпочтительного менуэта она внимательно изучала покои со всем содержимым, пока мы вели беседу. Одновременно плохая девочка, одновременно хорошая, ведь, помимо похвального одобрения, её можно и поругать за пренебрежение к нашим персонам. Указав на закрытую стеклянную тару с бальзамированным крильмаром, мисси вздыхает и отворачивается, без стремления долго рассматривать заразные серые споры, образовавшиеся на его теле для будущего извлечения гранул клостридиума. Да, зрелище так себе. Неудивительно, что братец теряет человеческие черты как снаружи, так и внутри, часто контактируя с подобной отравой. Может, здесь и скрывается основная причина бесплодия, невзирая на количество мелькающих пассий, хотя я больше, чем уверен, что Рабастан травит себя мне назло, ну да ладно… На его губах появляется скупая улыбка, когда он вновь бросает мимолётный взгляд на мою смышлёную мисси. Затем Рабастан безмолвно отворачивается, а я обращаюсь к ней: — Пожалуй, ты вполне заслужила глоток воды за проницательность, — подвинув пальцем стакан к краю стола, я беру её волшебную палочку и произношу заклинание, выявляющее яд в воде. — Чисто. Пробуй. Ах, мисси… увидев, что палочка так и остаётся в моей руке, она поджимает губы и делает шаг ближе. Настолько медленно и неуверенно, что я не сдерживаю колкости: — Раньше в тебе было больше храбрости, когда ты посмела уничтожить магическое древо. Второй шаг даётся труднее, когда мисси сжимает руки в кулаки и произносит: — Дуэль волшебников предполагает потери. Дабы она продолжила тяжёлый путь по направлению ко мне, как бы между делом кладу палочку рядом со стаканом и делаю вид, что не замечаю её взгляда, блеснувшего надеждой заполучить орудие. Сглотнув сок с иссыхающего за щекой лайма, невозмутимо говорю: — Верное замечание, — взяв стакан с водой, протягиваю его на расстояние вытянутой руки. Кожей чувствую жгучее желание рвануть к древку, но мисси делает вид, что исполняет приказ, и неохотно подходит. Обхватив стакан таким образом, чтобы не касаться моих пальцев, вздрагивает от следующих слов, произнесённых с язвительной ухмылкой: — Волшебников, мисси! Дуэль волшебников предполагает потери, а ты, неказистая грязнокровка, куда полезла со своими фокусами? — с выражением максимального презрения я достаю вялый кусок лайма изо рта и бросаю его в её стакан, отчего несколько капель обрызгивают рукав кардигана. — Пей и благодари за воду после того, как вымолишь у меня прощения за неуважение к магическим артефактам, и тогда, возможно, я разрешу тебе съесть со дна и лайм. Сложив руки в замок на животе, я скалюсь ей в лицо и жду манёвра к волшебной палочке, заранее зная, что у неё не получится коснуться рукояти даже одним пальцем, но… Через веки, опущенные наполовину, с чуть приподнятым подбородком грязнокровка так и смотрит на плавающий в стакане лайм, будто не услышав моего повеления. Скулы напрягаются, взгляд затуманивается слабым презрением, отдалённо похожим на моё, а потом… Как и тогда в Министерстве, мисси делает то, что я меньше всего ожидаю. Жизненный эпизод свершается до кишечных колик комично: сглотнув и поджав губы в неприязни, она медленно переводит взгляд с лайма на меня и резко дёргает стаканом, облив моё лицо водой. Машинально жмурюсь, вжав голову в плечи, и чувствую шлепок, когда долька лайма врезается в щеку, а потом соскальзывает, упав на бедро. Проморгавшись, я с искривлённой физиономией поднимаю веки. Сдвинутая ресница больнее колет глазное яблоко, а на подбородке остаётся прилипший кусок лаймовой мякоти. Небольшая часть меня озабоченно возмущается, что грязнокровка использует маггловский жест демонстрации злости, пожертвовав возможностью сперва метнуться к палочке, но… я нахожу для себя что-то сугубо личное в её спонтанном поступке без участия магии выразить недовольство за унижение, где обида эквивалентна расплате в отношениях между мужчиной и женщиной, а не между двумя волшебниками. Собственно, взаимное презрение через зрительный контакт замирает всего на несколько секунд перед проблеском осознания последствий. Грязнокровка издаёт шокированный вздох и округляет глаза от совершения настолько опрометчивого поступка, а потом… Выронив стакан, она стремительно подрывается к волшебной палочке, но в сантиметрах до касания к рукояти со стороны окна раздаются приглушённые слова: — Аларте Аскендаре, — один из железных когтей Рабастана подсвечивается белым сиянием, а мисси взмывает в воздух, с быстрой скоростью отлетев назад и ударившись спиной о стену, где под защитными чарами скрываются двери. Облизнув мокрые губы, я испепеляю девчонку надменным взором и сдёргиваю салфетку с груди, чтобы протереть лицо и шею. Надменность надменностью, но, по дивному ощущению, мне нравится безотчётная экспрессивность мисси. Её вообще сложно понять, но, скорее всего, она склонна к импульсивности из-за строптивого нрава в соответствии с характеристиками своего факультета. Сдавленно простонав от боли, она зажимает плечо и неуклюже поднимается с пола, стрельнув слезливыми глазами в моего брата. Итак, мне наскучивает его невовлечённость в процесс истязания мисси, особенно, когда он вновь отдаёт всё внимание пернатым сподвижникам по полётам, невзирая на её затравленный взгляд, который необходимо отшлифовать до лоска отчаяния. — Рабастан, — с нотой раздражения я произношу только его имя и небрежно обтираю салфеткой подбородок, а потом со злостью кидаю её на пол к стеклянным осколкам, по пути смахнув лайм с бедра. Братец преувеличенно вздыхает и поворачивается к грязнокровке, зажав в когтистой руке оставшиеся орехи. — Так и быть, — под нос шепчет он. Выпрямившись и отпустив ушибленную руку, мисси теряет терпение и, обняв себя за плечи, выкрикивает: — Что вам от меня нужно? — пугливо взглянув на тару с крильмаром, делает два шага вперёд, желая вовсе отойти от него подальше, однако дальше некуда, только к нам, а здесь уже не ясно, что для неё хуже. Что-что, между прочим, я так и остался без менуэта. Хотя бы поэтому её можно упрекнуть за невнимательность и глупые вопросы, но теперь мне совсем незачем говорить. В чём моему брату не откажешь, так это в умении запугивать легкомысленных предателей крови и сброд погрязнее. Неспешно подойдя столу и глянув на мелкие осколки от разбитого стакана, Рабастан не показывает ни одной различимой эмоции. Согнув руку, слегка перекатывает орехи на расслабленной ладони и поднимает непроницаемые глаза на мисси. — Что нужно было Беллатрикс? — пройдя мимо осколков, он доходит до середины покоев и останавливается, а грязнокровка вздрагивает, сделав шаг назад и выставив ладонь перед собой для защиты. — Информация, — лаская мой слух, она приятно срывается на высокие ноты опасения. — Информация, — на выдохе говорит он, — не слишком высокая цена, которую ты заплатила ей за спасение своей короткой жизни, — чуть склонив голову к плечу, Рабастан понижает вкрадчивый голос: — Ты можешь поблагодарить мою невестку за торговый обмен, в котором больше никогда не будешь участвовать. Хмурясь, мисси часто дышит и едва слышно произносит: — Я… я не понимаю, о чём вы говорите. Сложив руки за спиной, Рабастан поворачивается ко мне боком и кивком подзывает мисси подойти и встать напротив него. — Понимай, слушая мой голос. — Я не… — Подойди, — он ужесточает тон. На моём лице задерживается широкая улыбка, когда я ловлю беглый взгляд растерянной мисси. Как и раньше, когда я без слов советовал ей забыть про Рабастана и дать мне требуемое внимание, сейчас я хочу, чтобы она забыла про меня совсем, проявив должное уважение к брату… Нет ничего более занимательного, чем смотреть на беспомощных жертв его господства… Поэтому я занимаю себя грогом, частично ухудшая будущее состояние девчонки до тесного взаимодействия с нетрезвым партнёром. Рабастан терпеливо ожидает, пока напряжённая мисси мелкими шажками подходит ближе, встав напротив него. Боком ко мне, соответственно. Чуть запрокинув голову, брат рассматривает её из-под полуопущенных век. — Мне от тебя ничего не нужно, мисси… — он делает ударение на первом слове, — но я заберу всё, что у тебя есть, и отдам брату. Ну, надо сначала отдать Гер… грязнокровке должное: по-прежнему сотрясаясь от страха, она смотрит на Рабастана со знакомым огоньком злости, где под тенью смелости скрывается обычное упрямство. И даже открывает рот, чтобы что-то сказать, но брат говорит первым: — Ты находишься здесь по его воле, — объясняет он, — и ничего не сможешь сделать, кроме как страдать, если не будешь меня слушать. Будто бы проверяя её реакцию, Рабастан делает паузу, опустив голову и посмотрев на неё исподлобья, а я тихо хмыкаю, не разглядев в ней притока истерики. Чтобы занять руки, а губы спасти от комментариев, беру зубочистку и возвращаю её в угол рта. Мисси молчит, спрятав глаза от зрительного контакта с Рабастаном в области его… ах, милая… в области его ножен, где спрятано волшебное древко. Мисси, мисси… Впервые с момента, как она угадала про наличие клостридиума в покоях, на губах брата слабо пробивается намёк на улыбку от её призрачного намерения получить волшебную палочку, но затем он охлаждает лицо стальной маской. Следующий вопрос возвращает грязнокровку к его глазам и награждает её безмерным удивлением: — У тебя есть братья и сёстры? Пару мгновений мисси осмысливает, зачем он вообще задаёт данный вопрос, но потом тихо отвечает: — Нет. Кивнув, Рабастан спрашивает дальше: — Родители гордятся тобой? Она сильнее хмурит брови, рассматривая его лицо в поиске понимания смысла, но не находит. — Они меня любят, — несмотря на бескомпромиссное утверждение, в её голосе звучит внушительная доля печали, из-за которой взгляд Рабастана окрашивается лёгкой задумчивостью. Без замечания о том, что она не ответила на прямой вопрос, он продолжает: — Слухи про хорошую успеваемость в Хогвартсе правдивы? Мисси не выдерживает и, сглотнув ком слюны, говорит повышенным тоном: — Почему вы спраши… И не успевает она договорить, как Рабастан резким движением приподнимает руку перед её лицом и раскрывает ладонь с засиявшими когтями, подув на орехи… Пронзительный крик мисси, по моему мнению, весьма удачно попадает в минорную ноту камерной симфонии вопящего патефона. Невербальное заклинание Рабастана отбрасывает грязнокровку назад при столкновении с ореховой крошкой, вонзившейся ей в лицо… забиваются пазухи носа, ядра попадают в рот, а остальные мелкие частицы… — Н-нет… — с придыханием мисси врезается спиной в настенную полку, свалив книги, и оседает на полу, кашляя и закрывая пальцами глаза. — Неверный ответ, — Рабастан сдувает с пальцев остатки крошек, когти перестают светиться. Продолжая кашлять, грязнокровка активно трёт глаза, пострадавшие от попадания шелухи, и садится на колени. — Встань, — Рабастан указывает на место перед собой и вновь цепляет руки за спиной. Ах, мисси… ах… По ней можно воздыхать сколько угодно. Жаль, что ночь коротка, а жизнь беспощадна перед её молитвами. Вытянув ноги под столом и подперев ладонью висок, я наблюдаю, как она сплёвывает ядра и поднимается с пола, пытаясь проморгаться… в извращённом смысле чувствую единение в физических неудобствах, ибо до сих пор не могу сморгнуть мешающую ресницу. — Слухи правдивы? — Рабастан возвращается к прошлому вопросу, когда мисси встаёт напротив него. Её лицо испещрено прилипшей трухой, на лбу желтеет свежая ссадина, но она по-прежнему подавляет наплыв слёз. — Думаю, да, — она горбится, прикрывая рот, и отвечает сквозь глухой кашель, а Рабастан направляет взгляд на поблёскивающий браслет, зацепившийся за нитку рукава. — Ты не уверена? — вопрошает он. Гер… грязнокро… ладно уж, Гермиона с громким тяжёлым дыханием поднимает на него часто мигающие глаза. Частицы шелухи опадают с ресниц на щёки. — Не все профессора оценивают мои знания на «превосходно». — М-м, — качнув головой, Рабастан приподнимает уголок губ, — вполне честно, — взглянув на ссадину, он дополняет: — Могла бы избежать наказания, ответив сразу. Кто же посмел не оценить твои знания на «превосходно»? — с иронией спрашивает он. Лицо мисси — страдальческая мина от боли в глазах. Она проводит пальцами по лицу, периодически жмурясь, и прочищает горло. — Профессор Снейп и профессор Трелони. — Считаешь, их мнение о тебе неправильное? Ах, мисси… невзирая на недавнюю демонстрацию наказания, она не сдерживает гневных саркастических ноток с горечью, мельком бросив взгляд на меня и вернувшись к зрительной связи с Рабастаном: — Мнение субъективно. Уж не знаю, чего она хочет добиться, передразнивая нас за прошлый диалог, но явно не того… В отличие от моей подрагивающей усмешки, губы Рабастана сжимаются в тонкую линию. Мисси делает маленький шаг назад, когда он склоняет к ней голову и мрачно шепчет: — Как и твоё убеждение в достатке смелости, — вздрогнув, Гермиона отводит взгляд, а Рабастан чуть повышает голос и монотонно перечисляет: — Единственная дочь в любящей семье, проявляющая заботу о родителях, но обеспокоенная их разочарованием. Прилежная ученица с достаточными знаниями для того, чтобы заниматься вместе с полукровками. Честно признающая критику эрудиции, хотя втайне не согласная с негативной оценкой способностей. Начитанная и внимательная к окружению, чтобы определить уровень опасности от ядов, но вспыльчивая при появлении риска своей безопасности, что обуславливается пустой верой в благоприятный исход без необходимости реветь и молить о пощаде тех, кто представляет угрозу. Бесстрашие всегда должно быть обдуманным, мисси, иначе ты не проживёшь до рассвета. Одинокая, плохо заметная слеза застывает в уголке её глаза. Последнюю фразу Рабастан молвит на выдохе, будто ему наскучивает изучать её, но затем, когда алеющая грязнокровка смотрит на него, снисходительная интонация содержит проблеск интереса: — Обладая возможностью спокойно жить в магическом мире, скрывая свои маггловские корни от Пожирателей смерти, что заставляет тебя следовать за Поттером? Гермиона закрывает глаза, опустив голову, и тяжело вздыхает, всем видом показывая нервное утомление от вопросов и ситуации в целом. Рабастан предполагает за неё: — Высокомерие? Гордыня? — он делает небольшой шаг ближе. — Дружба? — мисси жмурится сильнее, глаза до сих пор забиты шелухой. — Любовь? И она резко содрогается и широко раскрывает глаза, ощутив прикосновение когтя к центру вышитой буквы «Р» на её наглядно мужском свитере. — Дружба, — в панике отвечает она, отступив назад и зажав в кулак ткань в области сердца. Прежний леденящий холод покрывает лицо моего брата, когда он медленно делает шаг вперёд, вернув прежнее расстояние между ними. Грязнокровка застывает глазами на его металлических когтях, но затем Рабастан снова складывает руки за спиной и склоняет голову набок, чтобы поймать зрительную связь. — Дружба, — задумчиво тянет он, — а что насчёт любви, мисси? Ты умеешь любить? — Что? — дрогнув на начальной согласной, она произносит очень сипло, крепче зажав шерстяную ткань. — Ты умеешь любить? — с паузами между словами спрашивает он. Мисси, невинная душа, забавляет меня, скромно ответив: — Конечно, я умею любить! — насупив брови, подтверждает разумеющийся факт. — Я люблю всех, кто мне дорог. Рабастан спрашивает шёпотом, сократив дистанцию до расстояния полусогнутой руки: — Плотью? Ну… Опешив, мисси делает шаг назад и по неуклюжести оступается на бардаке от книг, которые сама и разбросала. Ей удаётся устоять на ногах, в отличие от поехавшего рассудка, взбудораженного вопросом Рабастана. К моему большому огорчению, он опять устало вздыхает и, запрокинув голову, прикрывает глаза. Апатично спрашивает у потолка: — Знаешь какой-нибудь другой язык, кроме родного? Спонтанное изменение темы разговора и тона голоса влияет на грязнокровку остужающе в той мере, которую я бы назвал мимолётным облегчением во спасение расшатанной психики. Тем не менее она отвечает с завышенной осторожностью под гнётом страха: — Древнерунический и нумерологический. Ах, мисси… нехотя отворачиваюсь от неё, чтобы размять затёкшую шею, но перед этим замечаю, как Рабастан открывает глаза и позволяет себе улыбнуться, опустив голову и посмотрев на Гермиону. — Ответ волшебницы, — одобряет он, а затем конкретизирует вопрос, пояснив, что спрашивает не про магические языки, а про разговорные: — Французский? Немецкий? Греческий? Выпустив ткань свитера из подрагивающей руки, мисси угрюмо смотрит на него и глухо отвечает: — Знаю немного греческий по манускриптам Фалько Эсалона. Край брови слегка дёргается вверх… и у меня, и у Рабастана. Он подмечает со слабой насмешливой интонацией: — Манускрипты Эсалона не изучаются в Хогвартсе. — Он был первым в истории анимагом, — ещё тише молвит она. — Не перевоплощаясь, прожил в анимагической форме сокола более пятидесяти лет и создал методику превращения для поколения учеников. — Тебе интересна самотрансфигурация? Задумавшись на несколько секунд, мисси отвечает вполголоса: — Нет, но я изучила методику, — она отводит взгляд за плечо Рабастана. — Как изучила и яды, да, мисси?! — риторически произносит он. — Значит, только греческий… И только он поворачивает голову и открывает рот, чтобы обратиться ко мне, как раздаётся тихий голосок: — Гоббледук. Встретившись со мной кратким взглядом, Рабастан медленно возвращает Гермионе внимание, чуть прищурив глаза и без насмешки спросив у неё: — В самом деле? — мне тоже особо не верится, что она знает родной язык гоблинов, который считается одним из самых сложных в магическом мире. Тем не менее прилежная мисси как ни в чём не бывало отрывисто кивает, по-прежнему смотря мимо плеча Рабастана. Братец, в свою очередь, с раздумьем внимательно осматривает её лицо, а затем проводит взглядом с головы до колен и, вернувшись к глазам, с возникшей усмешкой велит: — Докажи. Пожевав внутреннюю часть щеки, она делает тягостный вдох и кивком указывает за плечо Рабастана на книжный шкаф, стоящий возле окна. На верхней полке в ряд стоят объёмные тома, на корешках которых написаны непонятные для меня золотистые символы. — Низвержение поэзии слова, — она переводит названия книг с гоббледука. — Наследие Нагнока до начала гоблинского восстания. Лик мира под роковой гибелью. Стигийская печать золотых доспехов Рагнука, — глаза медленно перемещаются с книги на книгу и подольше задерживаются на последней. — Биография тёмного волшебника Ярдли Платта, убившего наибольшее количество гоблинов, — потупив взор, Гермиона слегка кривит рот в отвращении к исторической личности. Да, моя милая, красочный мир прекрасен в своей враждебности, а знание о социальном бесправии наделяет его двойным очарованием, ведь, как бы сильно ты ни возмущалась от несправедливости, такие как Платт и Ганхильда всё равно оставляют свои великие имена в многовековой истории, а сопливые детишки покупают лягушек ради карточек с их изображениями. Возможно, талантливую мисси надо бы и пожалеть. В ней заметен созидательный потенциал для будущих свершений, но… досадно, сегодня жизнь скоротечно заканчивается, не успев начаться, а память о ней канет в Лету в качестве очередной безвестной фигуры, напоследок подпорченной служителями тёмной магии. Хотя… честно говоря, она мне нравится, и вряд ли я её когда-нибудь забуду, как и не забуду потерю кипариса и рёв предков. — Полезное чтиво, — заключает Рабастан покровительственным тоном. Он как-то не торопится больше проклинать мисси, поэтому я ехидно вставляю слово: — Не прозаичное, верно, братец? Он пропускает мои слова мимо ушей, но заинтересованно реагирует на скупой кивок Гермионы, которая на полутонах подтверждает значимость гоббледука: — Полезное, — надавив пальцем на глаз, в котором остаются мешающие частицы шелухи, она ещё раз кивает, — интересное, да… д-да. Наверное, возросшая нервозность и робкая интонация подзывают брата заново смутить мисси… или успокоить, я не знаю. Показав косую усмешку, Рабастан неспешно поднимает ладонь, чтобы коснуться когтем указательного пальца пряди её волос, закрывшей половину левого глаза. — Что ещё ожидать от юного дарования с безграничной платонической любовью и развитым научным кругозором?! — он заводит волоски за её плечо. Ну, будь я женщиной, сразу бы запылал, распознав соблазняющие нотки от новоявленного мужского влечения, показанного вполне мягко и сдержанно, чтобы не напугать ещё сильнее, но, будучи мужчиной, кроме как закатить глаза, я больше ничего не хочу делать. По всей видимости, мисси солидарна со мной в данном вопросе, потому что, вместо показа пунцовых щёк, она болезненно бледнеет и непроизвольно дёргается, отстранившись от прикосновения. Низко опустив голову, прячется за волосами и вновь хватается за сердце, натянув в кулаке ткань свитера в виде защитного жеста. Рабастан на пару мгновений опять делится с потолком своей флегматичностью. Потом складывает руки за спиной и, повернув голову в мою сторону, спрашивает на французском языке, дабы мисси ни черта не поняла наш последующий разговор: — Брат, ты уверен, что хочешь развеять скуку… — сделав короткую паузу, он кивает на дрожащую Гермиону, — этим?! Поигрывая зубочисткой между пальцами, я оценивающе взираю на мисси с лукавой улыбкой. — Вне сомнения. Несмотря на мои жадные ожидания, что у Гермионы не хватит сил, чтобы снова показывать злость, она успешно совмещает в себе разрушительные эмоции страха и гнева от непонимания иностранного языка, закрывающего ей путь к сохранению толики самообладания. Поочерёдно взирает на нас, а Рабастан останавливает отрешённый взор на её руке, прижатой к сердцу, и продолжает говорить на французском: — Она ещё ребёнок. — Смотря, по какой градации оценивать. Ты судишь по количеству жизненного опыта. — По какой градации оцениваешь ты? — скептически изогнув брови, Рабастан искоса смотрит на меня и поджимает губы. Вставив зубочистку в угол рта, я подавляю воспоминание обезоруживания с последующим уничтожением кипарисовой палочки. — По степени опасности, — надавив подушечкой большого пальца на тупой конец зубочистки, я имитирую его скептический взгляд. — Если тебе скучно изводить её, выпей афродизиак. По причине того, что хмельная голова забывает, как по-французски произносится слово «афродизиак», я озвучиваю его сбивчиво и глухо, отчего подвергаюсь критике, рванувшей из придирчивых глаз Рабастана. — Ты пьян, — занудствует он, вернув стандартный ледяной тон. — И слава Мерлину, — я посмеиваюсь и тыкаю в него зубочисткой, — иначе давно бы потерял терпение, не пережив твоё красноречие, — вернув ему фразу, полученную за столом, я открываю карманные часы и деловито смотрю на циферблат. — Ты нетипично любезен с ней, и я догадываюсь почему, но у нас не слишком много времени, чтобы тратить его на мирную беседу. Реакция Рабастана на услышанное замечание вызывает желание быстро протрезветь, ибо его странный пронизывающий взгляд, бегло брошенный на тарелку с выпавшими рунами, не поддаётся моему пониманию. Притом, что обычно мысли и мотивы Рабастана мне знакомы вдоль и поперёк… ну и ладно… я всё равно не буду поднимать кисет с тарелки, чтобы взглянуть на единственную руну из семи, которую он не смог предсказать. — Поверь, — он приподнимает уголок губ, — не догадываешься, — больше он на меня не смотрит. — Ты ждёшь от неё извинений? Мисси нервничает ещё сильнее, следя за его губами и пытаясь понять, о чём мы говорим, а я тяну раздумывающий горловой звук и непринуждённо отвечаю: — Пожалуй, — и добавляю поддразнивающей интонацией: — Конечно, я не вправе тебя торопить, дорогой братец. Если хочешь помастурбировать, приказав мисси почитать тебе о спорах крильмара на гоббледуке, то я подожду. Взирая на неё, Рабастан водит нижней челюстью и, прищёлкнув языком, невозмутимо произносит с ленцой: — Может, и помастурбирую, — затем он переходит на родной язык и обращается к Гермионе, указав на её браслет: — Подарок? Почувствовав ужесточение в моём брате, мисси бессознательно обхватывает пальцами запястье, скрывая браслет от его глаз. — Да, — глухо отвечает она. — Позволишь? — оставив одну руку, сжатую в кулак, за спиной, Рабастан протягивает перед собой другую, раскрыв ладонь. Интуиция подсказывает мне: если бы брат сохранил прежний снисходительный тон, которым спрашивал про манускрипты, то мисси, скорее всего, сняла бы браслет. Но сейчас она начинает пугливо бросать взгляды на нас обоих, словно решив, что на французском языке мы коварно обсуждали, как бы потактичнее стянуть с неё дешёвую бижутерию. Проследив за её взглядом, Рабастан чёрство ухмыляется и разок небрежно взмахивает ладонью в мою сторону. — Не обращай на него внимания, грязнокровка, — мисси вздрагивает, впервые услышав от него упоминание маггловской идентичности. — Ему нравится смотреть, как я тебя мучаю. Гермиону не всегда можно прочитать, но в данный момент на лице появляются совершенно новые зачатки того самого безутешного отчаяния, которое я с трепетом желаю надкусить. Её малая доля надежды, явившаяся после познавательной беседы с Рабастаном, исчезает в небытие вместе с выдержкой, поскольку она неожиданно срывается на пренебрежительную интонацию без выраженного вопроса: — Всё это время вы меня мучили?! Издав удовлетворённый смешок, я достаю зубочистку и опираюсь лбом на тыльную часть ладони, бросив шутливую фразу: — Провокационный вопрос, милая, — специально называю её по-нежному на контрасте с обращением Рабастана, дабы мисси вообще запуталась, кто из нас нормальный и ненормальный. Путается как по заказу и удручённо сутулится, а Рабастан являет невесёлый оскал и отвечает, смотря ей в глаза: — Я не начинал, — и вновь протягивает ладонь. — Браслет, — после паузы: — Пожалуйста. Мои довольные смешки сменяют друг друга, ибо Гермионе всё нипочём. Сжимая запястье, она щурится от боли в глазах и повторяет прошлую ошибку, глухо спросив: — Зачем вам мой бра… — но договорить не успевает, поскольку Рабастан быстро достаёт из ножен волшебное древко и направляет его на мисси. — Империо. Спустя мгновение её глаза стекленеют, а безвольное тело расслабляется под внушением от тёмного заклинания. Опустив руки, она только и делает, что часто моргает, не контролируя рефлекс, срабатывающий от жжения в глазах. Мимика Рабастана тоже каменеет, заледенев абсолютной безэмоциональностью, привычной для моего созерцания. — Упрямство предшествует возмездию, мисси, — тихо говорит он, коснувшись древком её сердца. — В дождливую ночь Хагалаза под крылом венценосного воронья ты плотью познаешь греховную любовь в изобилии соитий…