phobos x phobos, intermedius.

Подобие пирамиды и колыбели · размышления о свободе · дом безумия Фобос в какой-то мере считает себя создателем. Он безустанно создаёт мир, где всё приобретает ровно ту форму, которая приходится ему по вкусу и является отражением его прямых желаний и нужд; день за днём, ради самого себя и ради того, что он проектирует по собственному образу и подобию. Всё вокруг напоминает отброшенную им тень; всякое лицо и всякое тело похоже на его собственное, поскольку задумывается его прямым продолжением. По образу и подобию — и никак иначе. Желания, потребности и мечты. Желание нравственной свободы, давно ставшее всякой живой душе поперёк горла, потребность в общении, вербальном и телесном, и мечты о том, чего в жизни Создателю не досталось. О матке и паре здоровых яичников. О парочке заурядных молочных желёз, пускай и самых скромных. В конце концов, о регулярных кровотечениях, которые бы не вредили здоровью. Желания — это то же, что и мечты, но лишь с тем отличием, что они могут быть воплощены в жизнь с относительной простотой, а мечтам свойственно навсегда застревать где-то у кромки видимого глазу мира. На меридиане, если можно так выразиться. Мечта, её не выйдет потрогать руками. Меридиан можно лишь представить в своей голове, ровно как и тазовые кости, низкие и плоские. Что касается следующих за этим мыслей, которые возникают сами собой... Потребность отличается от желания тем, что её заполнение до крайности обязательно. Без неё не может быть и речи о чём-то большем. Ни о желании, ни о мечте. Ни о чём таком. Пирамида, похожая скорее на колыбель Иуды — вот что такое три этих вещи. Ничего о колыбели Создатель не знает, а если б и знал, то сказал бы, что её присутствие вполне может быть кому-то приятно. Ничего о пирамиде ему, естественно, не известно. Камнем преткновения Фобосовой души всегда был, есть и будет вопрос свободы и нравственности, о которой первым делом и пошла речь, — по вполне нетривиальным соображениям. Как известно — мерой свободы часто выступает ответственность, однако в противовес мнительным людям, считающим собственную силу тяжким бременем, Фобос привык мыслить несколько иначе. Власть — это наивысшая форма автономии, так он думает. Абсолютная власть в его представлении означает свободу и вовсе безграничную, поскольку в таком случае фигура власти превращается в фигуру речи, а та, в свою очередь, устанавливает основу законодательства, равного в глазах простодушного человека образу морали. Буква закона. Мир вокруг, перестроенный под новое слово. Единственно возможная мера для всего, что требовало бы измерения. Старый мир. Люди в нём. Каждый держится за известный ему порядок, как за курительную трубку, набитую маковой смолой. Кто станет новым словом, когда прежнее издохнет? По правде говоря, ответ у Создателя имелся давно — и в избытке, готовый выплеснуться из его чёрной души, как ком грязи. Если б Создатель знал хоть что-то о раковых клетках, то посчитал бы себя одной из них, учитывая место и обстоятельства, в которых ему приходится действовать. «Фобос» — то же самое, что «страх», если верить лингвистической сводке; но там, откуда он родом, это всего лишь имя одного из астероидов, давно застрявших на планетарной орбите и обречённых впоследствии быть постоянными спутниками Метамура. На Земле девчонкам иногда дают имена небесных тел; вот и ему тоже досталось нечто подобное. Нетрудно догадаться, что это слово — и есть страстно желаемая им мера прекрасного и законного. Страх не требует от окружающих веры или согласия, и не нуждается даже в понимании его природы. Следует запомнить эти три понятия, о которых Создатель совершенно не осведомлён, но всё же именно они определяют его жизнь от начала до самой нравственной смерти — колыбель Иуды, пирамида потребностей и рак; болезнь, а не скопление звёзд в небе. Интермедия. Пожалуй, начать следует с того, что Фобос, оказавшись в Башне Туманов, первым делом подумал об отсутствии здесь какой-либо почвы и даже самой незначительной растительности. Затем его пронзила боль, после — апатия, а за нею нахлынул повергающий в ужас упадок сил. Тогда пригодились бы знания о пирамиде, призванные помочь поскорее найти причину внезапного исчезновения любого рода желаний и несбыточных грёз о лёгких, гладких костях или регулярной менструации. Впрочем, даже слышать свои собственные мысли в этом нескончаемом потоке страданий Создатель мог с трудом. Следом за самым кромешным в его жизни упадничеством возник свет. Как ни странно, это и стало последней каплей. Казалось, что свет всегда был здесь, но всё же до сих пор его присутствие оставалось незамеченным, вытесненное хандрой и острой мигренью. Не принимая во внимание головную боль Создателя, его узилище оказалось полностью объято ослепительным мерцанием; оно отбрасывало множество бликов, которые рассеивались по поверхности камеры повергающей в исступление россыпью красок. В конце концов мерцание становилось непроглядно белым. Если объединить все цвета в мире — в итоге получается тошнотворный коричневый, так он думал. Как грязь. Или даже как вполне пригодная для посева почва. Здешний камень не должен был ничего отражать и уж тем более не мог казаться таким ослепительно-белым хотя бы из-за того, что в башне или за её пределами свет никогда не имел видимого источника... И всё же камень был белый. Такой, что одним своим видом мог вызвать слепоту или по меньшей мере нервную дрожь. Цвет присутствия. Если случается долго смотреть на нечто настолько яркое — из глаз может хлынуть кровь. Крепкие и здоровые мужчины, отправленные в воды холодного океана, к необъятным ледникам у самого края мира, иногда возвращались оттуда ослепшими из-за того, что вынуждены были сутками пялиться на белёсые снежные равнины и белое, как ничто, небо. К счастью, от сильного нервного напряжения у Создателя порой шла носом кровь. Интермедия. Конец заседания · кровотечение · собиратели звёздной пыли · белый бордель · встреча с Создателем Перерыв! — требует Эндарно. Вилл упрямо ведёт плечами и хмурится. Вокруг её головы витает бледный нимб из наэлектризованного воздуха. Совет, им всё равно. Никому нет дела до наглой девки. В конце концов, им нет дела даже до самих себя. Эндарно проклинает этот мир без солнца, звёзд и факелов. Он говорит: оставьте при себе проповеди про любовь к ближнему, Вильгельмина. Никому нет дела до любви, когда речь заходит о том, что каждому хочется поступать так, как велит его собственная душа, от рождения желающая принять участие в войне; пускай и самой незначительной. Всё вокруг стремится к образу и подобию войны, даже людские страсти, а вам кажется, что мир приобретает ту форму, которую вы хотите ему придать. Одну и ту же ошибку совершают все, кто не знает цены собственных заблуждений. О, вы исполнены прежде всего гордыни, а вовсе не любви, Хранительница. Вилл, отвечает она. Точно, Вилл, говорит Эндарно. Он сжимает челюсть так плотно, что начинает кружиться голова. Слишком много болтовни. Кровь снова идёт из носа — на этот раз уже от нахлынувшей злости. Он вытирает её тыльной стороной ладони и уходит раньше, чем Вилл успевает сказать ещё какую-нибудь глупость. Молчаливые собиратели в коридорах не поднимают голов. Они знают свою работу, и, что куда важнее, своё место. Сметают звёздную пыль — серую, едва светящуюся — и аккуратно складывают её в урны, опасаясь потерять хоть крупицу. Для них это важно. Для него — нет. Заполненные до краёв урны ставят у болезненно-белых стен. Эндарно знает, что собранную пыль неизменно тащат к какой-то чаше; чтоб там она могла вновь обратиться чем-то живым. Он в это не верит. Ни в перерождение, ни в жизнь после смерти, ни в то, что его тело и душа состоят из такой же блестящей пыли, как та, которая валяется под ногами. Её собирают, словно мусор, и уносят прочь. Башня впереди. Эндарно бредёт вдоль пруда. Вода в нём мёртвая и неподвижная. Он видит своё отражение и сразу же отворачивается, скрипя зубами. Лицо утонуло в длинных седых волосах, в седой бороде. Хранительница брызжет слюной, кровь в паху пузырится, всё идёт своим чередом, думает он. Плоть, она не касается его ума, ясного и острого, и не касается души, устремлённой к свершениям. Эндарно думает: право собственности не определяется потерянным временем или степенью распада в том случае, если утрата контроля не предусмотрена как категория. Его внешняя оболочка была отброшена, как старая кожа у рептилии, и теперь гниёт где-то в недрах заполненных омерзительным сиянием комнат. В этом белом борделе, который он планирует посетить. Хандра ложится тенью на каждое слово и даже на любую мысль, стоит только ей возникнуть где-то в душе. Мир, являющийся его прямым продолжением. Камень под ногами. Плющ впивается в трещины и повторяет их форму. Вода, она заполняет пространства любого толка и размера, но почти никогда не деформирует их. Слуги из земли и корней, похожие на своего Создателя. Так было и так будет вновь. Он идёт дальше. Интермедия. В Башне по-прежнему светло, но никакого тепла не исходит от её стен. Тело лежит там, где его оставили. Молодой мужчина, бледный и отощавший от перенесённых им страданий, это и есть Создатель; по крайней мере, та часть, которой он лишился. Лицо у него всё ещё красивое, несмотря на то, что его изуродовали пятна сухой коричневой крови, а грязные волосы слиплись на лбу, как пакля. Глаза Создателя ни на что не смотрят, и всё же падают точно туда, где у Эндарно находится лобковая кость. Душа улыбается телу. Где-то глубоко внутри она от вожделения поёт и беснуется, и впервые за долгое время чувствует, что никогда не исчезнет бесследно. Душа, она бессмертна, а тело, в котором ей случается обретаться, легко начинает гнить без её присутствия. Природа всякого духа — соприкасаться с плотью и заполнять её собою, образовывая понятие телесности. Это как мастурбация. Пока ты трогаешь себя, он входит, заполняет, делает тело живым и целостным. В этом весь фокус. Других целей не предусмотрено. Эндарно всматривается в потускневшие глаза и видит в них ровно то, что хочет увидеть. Лицо перед ним — его собственное. Всё, что душа Создателя успела повидать и узнать за свою вечность, так или иначе повторяло черты единственного известного ей совершенства, а теперь же мир утратил эту меру прекрасного. Кругом ничего, кроме унылого дерьма. Он мрачно кривит рот. Отражение не делает того же в ответ. Это красивое лицо, от его вида зудит лобок. Эндарно смахивает кровавую слизь из-под носа и без малейшей сердечной жалости хватается за копну слипшихся волос Создателя. Он сжимает кулак и говорит: честно признаться, меня давно одолела хандра, и всякий раз она накатывает с новой силой, когда я думаю о том, что ничего в этом мире больше не является моей частью. Он говорит, что страдает от некоего душевного недуга, выбивающего его жизнь из привычного русла, и даже в некотором роде разрушающего её. Мне стоило бы почаще давать себе волю, иначе можно взорваться изнутри. Распухнуть и треснуть, как утопленнику, но с той лишь разницей, что случится это из-за злобы или подтачивающей здоровье хандры, — говорит Эндарно. Создатель роняет голову на плечо. Душа тянется к телу, и Эндарно тянется к Создателю. Никакой мебели в камере нет — ни кровати, ни даже простой каменной скамьи, ничего. Холод здесь мертвецкий. По полу стелется молочного цвета туман. Он продолжает говорить, и вкус железа всё ещё держится на языке. Лицо пленника безвольно утыкается ему в пах. В конце концов, прошёл ещё один день без травматической ампутации, но нам двоим рано или поздно придётся придать друг другу несколько более совершенную форму. Нам с тобой, — говорит Эндарно, развязывая узлы на своём гульфике. Он задирает подол мантии одной рукой, а другой гладит Создателя по макушке. Волосы у того блестят от кожного жира. Длинные юбки, в борделе они ни к чему, — так он думает, — а затем распускает узлы на поясе и стягивает с бёдер льняные чулки. Этот дом безумия, это бордель, на самом-то деле. Пепел, которым рано или поздно обращается душа, питает собой землю, давая возможность вырастить на ней наилучший урожай. Растения произрастают из почвы. Я становлюсь пеплом, а ты — землёй, и теперь самое время моей измученной душе наконец обрести пристанище. Пускай и на пять минут, выплёвывает Эндарно. Он торопится, и в глазах у него отражается беспокойная злоба. Ответа нет. Отражение не улыбается, и не возникает в нём никаких видимых перемен, признаков лихорадочного румянца или даже малейшего вожделения. Оно белое, как покойник. Тело, похожее на распятый труп, лежит у стены с раскинутыми в стороны руками. И щека его упирается прямиком в половой член Эндарно. Тот возится с длинным полотняным платьем, в которое одет пленник, и снова без умолку говорит, а Создатель отводит взгляд. Вряд ли это будет так уж приятно. Признаться, одна мысль о чём-то подобном вызывает во мне нервную дрожь. Меня так давно снедают разного рода горести из-за пережитых неудач, что я уже позабыл о том, как отрадно видеть себя самого и всё то, что дорого моему сердцу, говорит Эндарно. Он становится на колени у разведённых ног Создателя и нетерпеливо склоняется к его мягкому члену. Говорить пока не выходит, потому что рот у него занят кое-чем поважнее болтовни. Из носа снова хлещет кровь, заливая светлые волосы на лобке его оболочки, которую он некогда отверг, как отвергают изношенное орудие наслаждения. Кровавая яма. Белый публичный дом. Красная слюна вперемешку со слизью капает на пол и марает рыхлые белые бёдра. Это занятие, оно быстро перестаёт казаться хоть сколько-нибудь увлекательным. Эндарно сплёвывает на пол и вытирает рот рукой. Он говорит, что у него уже очень давно не было ни мужчины, ни женщины. Меж ног у Создателя грязно. От обоих тел разит по́том. Эндарно говорит без стеснения: он помнит одни только вялые половые сношения с чудовищными гибридами, собранными по его внутренней мере прекрасного. Рукотворная дрянь. Что-то среднее между совсем безмозглым цветком и скудоумным галготом. У всех одинаковые лица, похожие на моё собственное, говорит он. Кроме того... Абсолютное большинство из них всегда получались гермафродитами — то есть обладали в равной степени признаками и женщины, и мужчины. У многих были недоразвиты половые органы, а у четверти их не имелось вовсе. Эти бесконечные подобия меня самого делали всё, что я от них требовал, и служили для удовлетворения любых желаний и нужд, которые доводилось на них возложить, — торопливо поясняет Эндарно, пока его окровавленные пальцы отчаянно ищут способ хоть ненадолго угомонить сладострастную ломоту в набухшем половом члене. Дело не идёт. Труп под ним вяло стонет от боли, стоит только замыслиться о проникновении в эту сухую, отнюдь не благодатную почву. Душа с трудом помещается в теле, которое настолько долго оставалось полым. Задница у Создателя белёсая и тощая, а член в окружении вороха жидких бесцветных волос — мягкий, некрупный, со светло-розовой головкой. Честно сказать, всё в нём обычное, в этом человеке; обычное и неприметное, кроме лица, слишком уж миловидного для половозрелого мужчины. Остальное тело — худое и рыхлое, пахнущее болезнью, как у тех, кто пережил заключение и долгие душевные терзания. И всё же не существует в мире никакой другой истины, которая была бы прекраснее этой, думает Эндарно. Он прижимается своими бёдрами к бледным бёдрам Создателя, прилагая теперь видимые усилия, потому что ему нужно довести дело до конца. Толчки выходят беспорядочными, напоминающими конвульсии. Внутри узкой задницы тепло и упоительно нежно… Только сонный кадавр действует на нервы тем, что без конца дёргается от любого неловкого движения и стенает, как сопливый мальчишка. Грязная грязь. Облако крови на горизонте. Эта долгожданная встреча, она похожа скорее на унылое свидание у могильной плиты. В промежности у обоих скользко от кровянистых телесных выделений. Эндарно думает о могиле. Думает — всё то, чем он дорожит, закопано глубоко под землёй, и ему не остаётся больше ничего, кроме как голыми руками рыть мерзкую яму, чтобы затем присунуть ей безо всякого стыда или сожалений. Он говорит: полагаю, всё же каждая из любимых мною вещей в той или иной степени является рудиментарной, а я просто не могу позволить заковать себя в эти цепи. Соитие, едва ли более оживлённое, чем обычно, длится недолго. Хватает пары-тройки минут — и душа покидает тело. Оргазм накатывает сухой и непродолжительный. Белый бордель; слепящий свет невидимых глазу фонарей. Чёрная яма, пульсирующая промеж раздвинутых ног. Кровь стекает на пол и становится бледно-коричневой. Рот Создателя наполняется грязной пеной, а вокруг восходит и заходит множество гадких, белых солнц. Полумёртвое тело охватывает дрожь; его глаза закатываются, и в них отражается бледный туман, окутавший комнату, а следом отражаются те страдания, которые он уже причинил и ещё причинит в будущем. Ни душа Создателя, ни его тело не думают сейчас о смерти, потому как им ничего о ней не известно. Желания, потребности и мечты, Колыбель Иуды. Железный ящик на чугунных ножках и с треугольным лезвием на вершине. Её единственное призвание состоит в том, чтобы приводить подсудимых на край их существования. Ничего путного здесь не вырастет, на этой земле, говорит Эндарно. Он вытирает кровь со своих гениталий подолом полотняного платья, следом — подвязывает чулки к поясу и заново плетёт узлы на белье дрожащими пальцами. Он приводит себя в порядок, трёт лицо рукавом и долго смотрит на то, что называет Создателем. Затем он уходит.

Эпилог.

Вилл, зовёт Эндарно. Вилл, вы здесь? Меня здесь нет, отвечает она. От неё пахнет какой-то горькой дрянью, а не молниями, как это обычно бывает. Говорят, что она, эта девка, тайком проносит на Кандракар неприлично большое количество курительного табака, от которого на Земле люди дохнут чаще, чем от сглаза. Она тащит его сюда, а затем угощает всех, кто попросит. Ничего примечательного, так они думают. Всё дело в том, что со временем Вилл, торгующая скоропостижной смертью, начинает спрашивать за табак деньги или золото, а если их за душой не имеется — просит оказать ей небольшую услугу. Все, кого Эндарно знает по именам, ежедневно выполняют множество мелких поручений. Она медленно, но верно, перехватывает здесь власть. Незначительные просьбы — вот как она их называет. Эти долги всякий раз упоминаются в удобный момент, появляются из ниоткуда и вынуждают окружающих идти к ней в услужение просто ради того, чтобы в конечном счёте обзавестись новой задолженностью. У вас есть табак, говорит Эндарно. Это не вопрос, отвечает Вилл. Я знаю, что он есть. Вилл кривит тонкие губы, измазанные розовой помадой, и говорит, что для него никакого табака нет. Ни за так, ни за бабки. Ни за что. Вильгельмина, — улыбается Эндарно, — давайте заключим перемирие? Краткосрочный мирный договор, так у вас говорят. Вы угостите меня этой чёрной смертью, а я буду вам благодарен. Табачница, продающая монахам отраву за побрякушки, — она улыбается ему в ответ, но ничего благого её оскал не предвещает. Она захватывает власть, думает Эндарно. Незаметно убивает всех, кто подворачивается под руку, и обращает их души в рабство. Моя сигаретка дорого вам обойдётся, говорит Вилл. Сочтёмся, шипит Эндарно сквозь зубы. Торговка смертью молча выуживает откуда-то из кармана своей куртки пожёванную бумажку, затем достаёт щепотку угольно-чёрного порошка, похожего на мелко порубленные чайные листья. Она кладёт порошок на мятый обрывок бумаги с жёлтым знаком и сворачивает её в трубочку, потом находит в сумке зажигалку и высекает искру. Так и получается то, что Вилл называет сигареткой; зловредный маленький инструмент, способствующий укоренению её болезнетворного слова в Совете. Она протягивает тлеющий свёрток с ядом Эндарно так, будто ничего особенного в этом нет. Тот поспешно забирает его. И курит. Табачный дым не дотягивает до маковых смол — ни запахом, ни глубиной действия, — но всё же со своей задачей справляется, хотя и весьма ущербно. Тепло расползается по грудине, пальцы на мгновение теряют чувствительность, а голова едва заметно плывёт и тут же приходит в норму. Во рту горько. Вкус у дыма дурной. От Вилл пахнет именно им, вот что можно сказать наверняка. Вопросик, говорит она. Вопросик? — переспрашивает Эндарно. Ну да. Вы задолжали мне ответ на один крохотный вопросик. Сущий пустяк. Эндарно пожимает плечами и глотает горький дым. Он молчит. Вилл спрашивает: почему нельзя нам с вами жить на этой планете мирно и счастливо, как цветочки? В ответ — тяжёлый кашель. Её новый должник, он надсадно хрипит и давится ядовитыми парами. Затем просто сплёвывает ком густой белой слюны, разящей табаком, себе под ноги. Не знаю, говорит он. Ни воевать, ни хандрить — не зазорно, но мы от этого умираем. Вилл снова тянется к карману и со знанием дела принимается проворачивать с бумагой всё то же, что и бессчётное количество раз до этого.