Immortal

      Белые одежды капля за каплей превращались в алые. Кровь струилась по спине, пояснице, ногам, спускаясь до самых стоп, мерзко хлюпая и прилипая к коже. Из горящей она становилась леденяще холодной, отчего тело начинала бить дрожь, но то была видимость, ничего не значащая поверхность по сравнению с тем, что терзало изнутри, заставляя дрожать не только тело, но и саму душу.       Каждый шаг приносил боль, но глупая надежда ещё теплилась — столь жалкая, что впору было расхохотаться смехом безумца, который до поры до времени он не мог себе позволить, следуя ещё более глупым, вбитым с покорёженного детства правилам, предписывающим держать спину, блюсти честь и непогрешимость — и сколько же в том было притворства, показной праведности и чистоты, но понимание пришло слишком поздно, когда от прежнего себя не осталось уже ничего. И лишь теперь, разорвав сдерживающие оковы, плюнув на запреты и поправ незыблемые устои собственного ордена, он навсегда отрёкся от прежнего статуса, занёс острие меча и забрал сотни пустых жизней, ничего для него не значащих, взамен жизни одной — единственно важной.       Жизни, что, как Лань Ванцзи надеялся, ещё возможно возвратить.       Под ногами скользила грязь; он спотыкался, падал и поднимался, идя вперёд сквозь дождь, ветер и темноту, сгущающуюся над проклятыми холмами Илина — местом, ставшим началом и концом как для безрассудного, попросту неукротимого юнца, взвалившего на собственные плечи непосильную ношу, так и для него самого — отдавшего своё сердце в безразличные ладони, что лишь поигрались, после же, за ненадобностью, выбросили, позабыв и ухмыльнувшись. Но значения это не имело. Лань Ванцзи сделал свой выбор и ни о чём не жалел — и гори оно в синем пламени, но в руках того, кого он любил.       Любил так сильно, что, невзирая на боль, раны и бессилие, пришёл, дабы отыскать, а отыскав, наконец, спрятать и больше никогда не отпускать. И пусть удерживать того будут хоть цепи, хоть страх и ненависть — но главное и единственное: он останется с ним рядом, под его защитой и драконьим крылом, отныне не знающим ни пощады, ни двуличия — лишь истинное и настоящее, но намеренно сдерживаемое, теперь же — раскрывшееся только из-за одного человека.       Вэй Ина.       Имя бесчисленное множество раз слетало с губ, но никогда не достигало адресата — юноша над ним смеялся, взирал как на неразумное дитя и, казалось, вовсе не воспринимал всерьёз, но тем самым — напускной весёлостью и равнодушием — привязал к себе, стиснул белую душу в тисках, обратив ту в чёрную, не давая больше сделать ни вдоха, ни выдоха без игривого дозволения, просто не давая жить ничем иным — лишь им одним и для него одного, совершенно не понимая, что тем самым сотворил. Не понимая, как на влюблённого глупца повлияет его смерть. Смерть, что вместо одного сердца забрала два, вместо одного человека — сразу двух.       Когда Вэй Ин умер, вместе с ним умер и он сам.       Но Лань Ванцзи, ведомый упрямым неверие, продолжал идти меж гнили и разложения, дождь бил в лицо, стирал следы крови, всё сочащейся и сочащейся из открытых ран; отравленный воздух оседал на нём, губил изнутри проклятием, что витало в илиновых холмах, и он упал, поддавшись ядовитым парам, распластался в жидкой каше, но, приложив немало усилий, встал, видя перед глазами лишь свою цель, и вскоре впереди показался каменистый вход в пещеру. Он сделал несколько шагов, оказавшись во мгле, и поперхнуться спёртым духом смерти.       С осады прошло несколько дней. Трупы устилали землю: по ним ползали опарыши, черви, личинки и мухи, привлечённые сладостью тлеющей плоти, которая раздувалась, пузырилась и лопалась, выпуская телесные соки — всё то, что было в ней живым, теперь же обратившееся в убогое и мёртвое. Из-под останков виднелись кости: они хрустели, превращались в прах, и Лань Ванцзи по ним ступал, вглядывался, искал, одновременно желая и не желая отыскать. Он отбрасывал чужое, топтал окровавленным ботинком тела, погибал и возрождался всякий раз, стоило найти не того, пока мутный взгляд не зацепился за знакомую вещь.       Алая лента горела в черноте, и прямо перед ним, воочию, замелькали обрывки воспоминаний: мягкость волос, гибкость стана, заразительность смеха и огонь очей. Как же Лань Ванцзи любил его, и, лишь завидев гладкий шёлк, он припал к нему, как мечтал припасть к влекущей коже и сладости уст, но так и не осмелился, пока был шанс, так и не решился, пока было ещё не поздно — теперь же остались бесконечные сожаления, что отразились в единственном касании, и он почти настигал юношу в собственных иллюзиях, венчая обоюдную печаль оборвавшейся красной нитью, и губы шептали заветное имя, ставшее для него молитвой.       Но когда Лань Ванцзи открыл глаза, проследив извилистую ленточную тропу, вся его жизнь замкнулась в одном мгновении.       На другом конце, омываемый кровавыми водами, лежал череп — влажный, всё ещё хранящий остатки тепла и плоти, и такой родной — до крика, что рвался из груди, отражаясь о каменные стены, и крик его колыхая покой пруда и равнодушие небес. Череп тот принадлежал Вэй Ину.       Лань Ванцзи, не видя перед собой абсолютно ничего, только сплошную темноту, что до поры до времени спасала от безумия, приблизился, протянул дрожащие руки и обхватил всё, что осталось от его человека. Он нежил того в объятьях, чувствовал пальцами шероховатости и впадины, и в памяти всплывали редкие моменты встреч и расставаний, двусмысленных взглядов и горчащих слов, и слёзы травили сердце, наполняли скорбью до самых краёв, вот-вот должных переполниться. Но, всё ещё надеясь и грезя, что возлюбленную душу можно вернуть, он держался.       Трепетно сложив у ног останки, Лань Ванцзи достал треснутый, надорвавший множество струн, гуцинь, занёс ладонь — и послышалась мелодия, возвращающая из смерти в жизнь.       Заиграл «расспрос».

****

      Перед глазами предстало прошлое, сменяющее картинки, словно в обезумевшем вихре, и голова кружилась в такт его порывов, уводя всё дальше и дальше — туда, откуда не было возврата, и изменить что-либо было уже невозможно.       Лань Ванцзи чувствовал, как его тело зависло в странном пространстве, став прозрачным и невесомым, походящим на неприкаянного призрака, безнадёжно следующего за своим светом, который едва теплился, горел где-то вдалеке, и он протягивал руки, тянулся всем существом, лишь бы того достигнуть. И когда ему это удалось, он заметил знакомый силуэт — и в сердце вонзилась отравленная стрела.       Он видел, как Вэй Ин, едва переставляя ноги, вступил под своды пещеры. Всё его лицо было покрыто кровью, с волос стекали струи, что вели неровную дорожку, окропляя и подпитывая проклятую землю ещё одной жертвой, что, смирившись со своей участью, отдавала себя без остатка. Грудь того тяжело вздымалась, и дыхание самого Лань Ванцзи, что пытался дозваться, дотянуться, докоснуться, — останавливалось. Он видел изнурённую фигуру, пустые глаза и безразличие, заполнявшие юношу, что извечно прятал за улыбкой свои чувства, свою боль и муки; теперь же, оставшись один, в блаженном одиночестве, Вэй Ин сбросил маски.       После событий в Безночном городе всё, что он делал, — скрывался, отбивал атаки и налёты, бился, бился и бился, уже и сам не зная зачем. Вся жизнь обратилась в скорбь — губящую, режущую на мелкие куски, убивающую медленнее и мучительнее линчи, дыбы и кинжалов, и она вскрывала кожу, пронзала насквозь и сводила с ума, но отнюдь не телесными страданиями — беспредельной людской жестокостью. И смысла терпеть не осталось.       Вэй Ин сжимал в руке Тигриную печать; тёмная ци густела, передавалась из кончиков пальцев по всему существу, обволакивала почти мягко и нежно, исподволь заполняя собой, добираясь до души, что становилась чёрной, попросту — мёртвой, не знающей больше ни любви, ни ненависти. Подойдя к пруду, он склонился — Лань Ванцзи следовал за ним по пятам, чувствуя всё то, что чувствовал он, — окунул ладонь в кровавые воды, омыл в тех проклятый артефакт и затем — играючи — тот разрушил, оставив лишь крошево, что пылью развеялось по воздуху.       И в этот момент — Лань Ванцзи не мог ошибаться — на лице юноши появилась улыбка, вскрывающая всё то, что было похоронено внутри. И стало невыносимо. Невыносимо от собственного бессилия и глупости, что не дали спасти, вовремя разглядеть и предупредить, но больше, много и много больше — от страданий, что испытывал родной, самый важный человек. Но сколько бы сожалений он ни испытывал, прошлое оставалось незыблемым и равнодушным, позволяющим лишь смотреть, лить слёзы и проклинать самого себя.       Вэй Ин же тем временем упивался собственным безумием — смеялся, плакал, кричал, не произнося ни слова, бился о землю и небеса, и когда силы иссякли, запустил руку за пазуху, нащупав острие. Несколько длинных гвоздей упали к его ногам; он отыскал те ладонью, огладил холодное железо, и в следующий момент вонзил себе в голову. Затем ещё и ещё — бессчётное количество раз. Слышался ужасающий скрежет костей и хлюпание крови, что залила глаза, наполнила рот, но и того было мало — смерть, настолько желанная и необходимая, не приходила, флиртуя с ненавистной жизнью. И он продолжал убивать, убивать и убивать самого себя, и каждый новый удар отдавался в тело Лань Ванцзи, не имеющего возможности сделать абсолютно ничего.       Внезапно у дерева, корни которого подпитывались бурлящими водами пруда, вспорхнул ворон, закружил над горой трупов и ещё живым человеком; его хриплое карканье заползало в ушах, обволакивало, и в памяти обоих всплывало прошлое — погубленное и беспросветное, походящее на этот самый вороний крик. Птица же опустилась на скрипнувшую ветку и, словно завлекая, устремила взор чёрных очей на юношу в таких же чёрных одеждах.       И юноша поддавался.       На негнущихся ногах Вэй Ин поднялся; улыбка так и не покинула его лица, такого красивого, но усыпанного каплями собственной крови, и подошёл ближе — к самой водной кромке, к древесным корням, выглядывающим из-под земли, прикоснулся ладонью к шероховатой коре, прижался к той щекой и на миг прикрыл глаза; после открыл — и глаза налились решимостью. Он знал, что за ним придут, пустят в погоню собак, людей, мертвецов, лишь бы схватить и убить своими руками, но отдаваться чужой бездумной жестокости, не желал, поэтому — как и всегда — пошёл наперекор, на опережение.       Ворон неотрывно наблюдал за ним, хихикал и глумился, но юноша того больше не замечал, юноша уже развязал свои длинные волосы, пустил по ветру атласную ленту и, сделав лишь пару движений, взобрался на иссохшее дерево. Медленно и методично он плёл тугую косу, и казалось, напевал что-то себе под нос, и страшные подозрения закрадывались в душу Лань Ванцзи, настолько страшные, что он гнал их прочь, тряс головой, до боли впивался в кожу, раздирая и царапая её ногтями, но всё так же — не имея возможности что-либо изменить, только наблюдать.       Вэй Ин сделал последний стежок, завязал крепкий узел, и толстая коса опустилась на его плечи, кончиком дотягиваясь до поясницы. Затем — нет, нет, пожалуйста, нет — он обвил её вокруг лебединой шеи, сделал губительную петлю и привязал конец к ветви дерева.       И как бы Лань Ванцзи ни старался — оставался лишь наблюдателем.       Наблюдателем того, как Вэй Ин делает прыжок, как закатываются родные глаза, как впивается в горло верёвка из шёлка волос и дыхание останавливается: всё тело юноши билось в судорогах, металось в агонии, из ран и семи отверстий хлестали живительные соки — кровь, слюна, моча, и вся жизнь утекала вниз, капала, соединяясь с водами озера, глубины которого трепетали в предвкушении, пенясь и ревя в ожидании новой жертвы. Но блаженная смерть не наступала.       Вэй Ин стенал, не мог ни дышать, ни шевелиться, из его рта доносились хрипы, рыдания, проклятия и мольбы, но проклятое тело не желало умирать, проклятое тело продолжало цепляться за жалкое существование — и оба окончательно сошли с ума. Лань Ванцзи хотел всё прекратить, оборвать мучения, собственными руками умертвить любимого, лишь бы тот не страдал, но он только смотрел, смотрел и смотрел.       И в этот момент водная гладь колыхнулась.       Из кровавых пучин, скалясь и неистовствуя, один за другим появлялись мертвецы — те самые, которых обратил и возвратил Вэй Ин, и теперь застрявшие на перепутье, так же как и он сам, они были полные ненависти: хватались за полы одежд, тянулись к ногам, вгрызались и обгладывали стопы, голени, ползли по коленям вверх и сдирали кожу. Юноша кричал, но не от боли — от отчаяния, и когда оно стало нестерпимым, он устремил невидящий взор вдаль и, казалось, посмотрел прямо на Лань Ванцзи, после — одним взмахом отрезал удерживающую верёвку волос, упав в смертельные объятия своих палачей, что привечали с небывалой радостью и великодушием, впиваясь клыками, разрывая на части и, наконец, забирая опостылевший порок жизни.       Ворон вспорхнул и улетел. Сознание Лань Ванцзи было утеряно вместе с сознанием Вэй Ина.

****

      Оборвались последние струны. Мелодия стихла, поглощённая тишиной, но внезапно в ту ворвался крик.       Лань Ванцзи кричал, плакал и смеялся, полностью утратив рассудок. Перед его глазами всё ещё мелькало прошлое, в котором кровь, отчаяние и смерть переплетались, становились единым целым и — в душе осталась пустота.       Он опустился коленями на землю, прижал череп к груди, ощутив шёлк алой ленты на щеке, и, казалось, перестал дышать — точнее, желал перестать. Темнота вокруг сгущалась, давила на помутнённое сознание, но стоило вскинуть взор — в нём отразился кровавый пруд, и Лань Ванцзи поднялся. Не выпуская из рук всё то, что осталось от возлюбленного юноши, он приближался к утягивающему омуту, не чувствуя уже ничего: его поглотило горе, и решение было принято.       Некогда белые одежды, столь ослепительные и сиятельные, игриво называемые Вэй Ином траурными, на самом деле обратились в погребальный саван — лишь только красный, в цвет утраченной любви. Шаг — вода достигла голеней, другой — колен, ещё несколько — вода опоясала нижнюю часть тела. Он продолжал идти, и его окутала странная лёгкость, которую постигаешь у последней грани, когда смерть перестаёт пугать, становясь очищением — возможностью начать заново, отыскать друг друга вновь.       В следующий миг над головой послышался шорох крыльев.       Лань Ванцзи посмотрел вверх. Над ним кружил ворон — тот самый.       Птица, словно обезумев, металась из стороны в сторону, то взлетала, то падала; чёрные перья планировали в воздухе, танцевали в последнем танце, опускаясь на поверхность воды, и ворон всё ближе и ближе подбираясь к нему, пытаясь прикоснуться. Лань Ванцзи злился, взмахивал руками, отгонял от себя, но крылатое создание не сдавалось: нежным пухом оглаживало кожу, хватало за волосы, будто желая остановить — возвратить к спасительному берегу. И он подняв голову, вознамерился схватить, безжалостно потопить и убить, чтобы уже ничего не помешало совершить задуманное, но стоило заглянуть в алый вороний глаз — внутри всё перевернулось.       В птичьем взгляде отражался осколок разбитой души.       Души Вэй Ина.       Осколок был столь хрупкий, что его едва можно было разглядеть, но, несомненно, это был он. Душа не осознавала себя — то была лишь крохотная часть, что, разбившись на множество, заплутала в сумрачном междумирье, и теперь страдала. Ещё больше, чем при жизни.       Лань Ванцзи продолжал тянуть руки, звать по имени и умолять, но уже для того, чтобы поймать в ладони и, до поры до времени, укрыть под собственным крылом, спрятать от всего мира, ища способ вернуть.       От прежней пустоты не осталось и следа — им вновь двигала надежда, и в этот раз он готов пойти на всё, только бы собрать душу Вэй Ина воедино, подарить жизнь, что отныне будет принадлежать лишь ему одному. И было неважно, на что придётся ради этого пойти: будь то бесчисленные дни в поисках способов и ответов, порочащие низость и подлость, смерти и убийства. Всё — было неважно.       Ради того, чтобы вернуть бессмертную возлюбленную душу, он готов принести в жертву и себя, и всех остальных.       И оставалось лишь поймать.       А после — ждать и искать.       Ждать и искать, ждать и искать, ждать и искать…       Пока, наконец, Вэй Ин к нему не возвратится.