Одна маленькая глупость

Гермиона Грейнджер сделала одну маленькую глупость.  Ладно. Возможно не маленькую. Просто огромную. И не глупость, а абсолютное безрассудство.  Она бежала по коридорам больницы Святого Мунго, пытаясь понять, как вся её жизнь привела к этому моменту. Как она опустилась до такого совершенно идиотского поступка, который никак не вписывался в рамки её совести, морали и норм поведения.  Добравшись до точки аппарации, она через мгновение оказалась у себя дома и стремительно направилась на кухню. Открыв один из шкафчиков, она наспех повытаскивала оттуда разные безделушки и кухонную утварь, которой редко пользовалась, пытаясь добраться до бутылки огневиски, который ей подарила коллега на прошлый день рождения.  Гермиона никогда не любила крепкий алкоголь и планировала передарить эту бутылку тому, кому будет нужнее, но в этот момент она благодарила себя за то, что ещё не успела сделать этого.  С трудом откупорив крышку, она схватила стеклянный стакан, что стоял помытый около раковины, и наполнила его наполовину. Первые, жадные глотки обожгли горло, но она не обращала на это внимание, почти залпом осушив стакан до дна, который она с громким стуком поставила обратно на столешницу и налила себе ещё.  Её руки тряслись, сердце бешено колотилось в груди, а в голове набатом стучало только одно: Ты идиотка, Гермиона. Просто идиотка. Так нельзя. Нельзя! Ты такая идиотка…  Алкоголь не приносил спасительного успокоения, поэтому она отправила экстренное сообщение Джинни, надеясь, что та сейчас не занята.  В итоге, полчаса спустя, подруга оказалась у неё на пороге, держа в одной руке сумку, из которой торчали подгузники и детские баночки, а в другой — маленького, смуглого мальчика, который с интересом разглядывал что-то в небе с широкой улыбкой на лице.  — Мамочка спешит на помощь! — задорно пролепетала Джинни, заходя внутрь.  Гермиона, несмотря на свое состояние, нашла в себе силы улыбнуться и протянула руки, беря малыша к себе.  — Мой любимый крестник, моя радость, приве-е-ет, Алессандро, — её голос стал на несколько октав повыше, как случалось каждый раз, когда она видела этого чудесного мальчика.  Поставив сумку, Джинни приобняла подругу и чмокнула её в щёку, сразу переходя к делу: — Так, что произошло, дорогая? Я, конечно, рада выбираться из дома, пока сижу с этим спиногрызиком в декрете, но твое сообщение заставило меня ни на шутку разволноваться.  Гермиона тяжело вздохнула, направляясь вглубь квартиры. Она села на диван, придерживая Алессандро, но тот, увидев цветастую подушку с бусинками на другом конце дивана, поспешил поползти к ней, и его уже было не остановить.  — Чай, кофе? Джинни отрицательно покачала головой и заметила на столе открытую бутылку огневиски.  — О-о-о, подруга… насколько же всё серьезно… — она плюхнулась на кресло рядом, складывая пальцы в замок в выжидательном жесте.  Гермиона обречённо опустила голову на руки. — Настолько, что мне будет стыдно за это до конца своих дней. И, думаю, необходимо будет уволиться. И переехать из города. А лучше из страны.  Джинни тихо вздохнула, пересаживаясь к Гермионе на диван и обнимая её за плечи.  — Послушай, что бы ни случилось, мы с этим разберёмся, хорошо? Расскажи мне всё по порядку, и мы что-нибудь придумаем. Уверена, всё не так плохо.  Гермиона подняла на подругу виноватый взгляд.  — Если рассказывать по порядку, то придётся начать чуть ли не со школы. Ты…кое-что не знаешь обо мне. Я никогда никому об этом не рассказывала. И не думала, что расскажу, но после сегодняшнего… я больше не могу быть с этим чувством одна.  Джинни провела ладонью по её спине в успокаивающем жесте.  — Чувством? Дело в… каком-то мужчине? Гермиона кивнула.  — И оно проснулось к нему ещё в Хогвартсе? Снова кивок. И следующая фраза Джинни немного разрядила обстановку: — Мерлин, я чувствую, что сейчас услышу самую безумную сплетню в своей жизни.  Гермиона коротко усмехнулась, покачав головой.  — Что ж… Джинни резко её перебила.  — Стой-стой, погоди, позволь мне угадать! Это кто-то из учителей? — Фу, нет, — Гермиона скривилась. — Джинни, о чём ты думаешь? Даже самый молодой учитель в Хогвартсе нам в отцы годится.  Джинни театрально закатила глаза.  — Ладно, возможно сплетня не будет настолько сумасшедшей, как я надеялась.  Гермиона невольно улыбнулась. За это она её и обожала. Джинни всегда могла заставить её снизить градус переживаний и переключиться. Она продолжила свои догадки: — Кто-то из учеников.  Гермиона кивнула.  — С нашего факультета?  — Нет.  — Пуффендуй? Когтевран? На всё Гермиона лишь отрицательно качала головой.  — Неужели Слизерин?! — Да.  — Гермиона Джин Грейнджер! И давно тебя тянет на плохих мальчиков? — Джинни даже не скрывала своего восторга. — Он был с нашего потока? Старше? Младше? — С нашего, — робко ответила она.  Джинни подскочила с дивана.  — Нет, сплетня всё-таки активно претендует  на высокую награду! Только не говори мне, что это мой муж, — в её глазах мерцали веселые огоньки. — Конечно, это не Блейз, что ты. Всё куда… хуже.  — Ладно-ладно, шучу. Может тогда… — она резко осеклась, устремившись куда-то вдаль. Будто пазл из сотен разрозненных деталей, на которые она раньше не обращала внимания, начинал складываться в общую картину, давая ей однозначный ответ. Джинни вновь осела на диван, всё её веселье испарилось, оставив в глазах только сочувствие. — Мерлин, Гермиона, неужели это… И она сама не заметила, как её глаза наполнились слезами. Джинни тут же её обняла, притягивая к себе.  Быть влюблённой в Драко Малфоя ощущалось как нарывающая рана, которая кровоточила так давно, что Гермиона просто научилась с ней жить.  В Хогвартсе их противостояние было чем-то столь же естественным, как смена времён года. Малфой был напыщенным, ядовитым слизеринцем, который каждое их столкновение превращал в словесную дуэль. Гермиона всегда была гордой, острой на язык гриффиндоркой, которая не умела прощать унижений, и не уступала ему ни в одной из стычек, всегда активно давая сдачи. Это видели все.  Но чего не видел никто, так это её слёз, что она проливала в заброшенном женском туалете, думая о том, каким же всё-таки глупым было её сердце.  Она ненавидела его постоянное присутствие на периферии её школьной жизни: вечный противник, вечный раздражитель, вечный... Малфой, который никогда не посмотрит на неё иначе, чем на заучку с копной волос из семьи маглов.  А потом была война. Смерть Дамблдора. Проникновение Пожирателей в школу и служба Воландеморту. Он предстал перед Визенгамотом, и его спасло лишь свидетельство Гарри и то, что он с матерью по итогу перешли на сторону Ордена. Гермиона тогда молчала, глядя на бледную фигуру в цепях, пытаясь засунуть сочувствие и переживания подальше, но сердце не переставало истекать по нему густой, вязкой кровью.  Но всё же, он был избавлен от участи сгнить в Азкабане, а значит наверняка планировал спускать папочкино состояние на вечеринки и молодых аристократок, что вешались на него толпами ещё со школы.  Гермиона решительно поставила на нём крест, закрыла своё сердце каменной бронёй и надеялась, что их дороги больше никогда не пересекутся. Но судьба, как известно, имеет своеобразное чувство юмора. Через два года после окончания войны Гермиона подала заявление на стажировку в Отдел магического правопорядка. В свой первый день, когда она вошла в общий зал аврората, её словно окатили ледяной водой. В углу, за дальним столом, сидел Драко Малфой. Он был в дорогой тёмно-синей мантии и читал какое-то досье. За два года он изменился. Исчезла подростковая угловатость, лицо стало жёстче, плечи — шире. Он поднял голову, когда она проходила мимо, их взгляды встретились, и в его серых глазах мелькнуло что-то нечитаемое.  — Грейнджер, — сказал он ровно, без привычного яда. — Малфой, — ответила она так же холодно. Им предстояло работать в одной группе молодых специалистов. Куратором назначили старшего, матерого аврора Робардса, который сразу предупредил их: «Личные счеты оставляете за дверью. Здесь вы — команда. Зачинщиков распрей буду гнать в шею». Первые полгода были адом. Они говорили друг с другом сквозь зубы, избегали смотреть в глаза, спорили по каждому пункту, изо всех сил стараясь, чтобы это звучало не более, чем рабочая дискуссия. Гермиона искренне считала, что Малфой попал сюда только благодаря связям матери. Она ждала, когда он сорвётся, проявит свою истинную слизеринскую натуру. Но он не срывался. Первая трещина появилась во время совместного задания по поимке контрабандистов тёмных артефактов. Группа попала в засаду в подземных лабиринтах Лондона. Силы были неравны, старший аврор пал под проклятием, и Гермиона, привыкшая всегда всё контролировать, впервые почувствовала панический страх, когда её серьезно ранили. Драко действовал как машина. Он оттеснил её за угол, наложил щит, и следующие десять минут держал оборону один, используя такие сложные комбинации защитных и наступательных чар, каких Гермиона не видела даже у опытных боевиков. Когда подоспело подкрепление, он стоял над тремя обезвреженными противниками, тяжело дыша, с рассечённой бровью и крупными ушибами, но с абсолютно спокойным лицом. В штабе, когда писали рапорт, он даже не упомянул, что спас ей жизнь. Просто сухо констатировал факты. Гермиона тогда впервые посмотрела на него иначе. Она признала его профессионализм. В нём чувствовалась школа боевой магии, которую не дают в Хогвартсе. Навыки, отточенные жизнью на грани, отточенные войной.  Почему-то она была уверена, что он отсиживался в Мэноре, не участвуя в боевых действиях. Но то, что она увидела, доказывало обратное.  Потом были другие задания. Гермиона с удивлением обнаружила, что Малфой был педантичен, въедлив и дотошен. Он мог часами разбирать запутанные отчёты, находил нестыковки там, где она их пропускала, и никогда не срезал углы. Если он брался за дело, то всегда доводил его до конца. Однажды, задержавшись допоздна, она застала его в архиве. Он сидел на полу, окружённый папками, и сверял списки перемещений через камины. На его лице была абсолютная сосредоточенность и полная погружённость в процесс. Он не ленился. Не пытался переложить работу на других. Он просто... работал. Не без присущего ему высокомерия и заносчивости, но всё же.  Каменная ограда, которой она обложила своё сердце, начинала рушиться под натиском его поступков, его отношения к делу. И к ней.  Однажды она опоздала и он принес ей стаканчик кофе. Она удивлённо подняла бровь, но взяла, сдержанно поблагодарив.  Это стало их традицией: если кто-то задерживался, второй приносил кофе. Без лишних слов. Как акт взаимного уважения или… Гермиона пыталась не думать об «или». Глупая, детская влюбленность — это одно. Но то, что просыпалось в ней с новой, утроенной силой — совсем другое.  И, как назло, к этому неизведанному чувству стало добавляться ещё одно. Опасное. Шепчущее идти на безрассудные поступки. Но о них позже. Где-то к концу второго года совместной работы Гермиона поймала себя на том, что её взгляд слишком часто скользит в его сторону. Она не могла не заметить, насколько он возмужал. Плечи, которые раньше казались узкими под школьной мантией, теперь уверенно расправляли ткань форменной рубашки. Когда он тянулся за папкой на верхней полке, ткань натягивалась на спине, обрисовывая рельеф мышц, и Гермиона, к своему стыду, понимала, что задерживает взгляд дольше положенного. Она замечала его руки. Длинные пальцы, уверенные и сильные. Когда он перелистывал страницы рапорта или сжимал палочку в дуэльной стойке, это выглядело... опасно красиво. А его улыбка. Дьявольская, чёрт бы её побрал, улыбка, которая изредка появлялась на его лице, когда ему удавалось поймать её на какой-то ошибке или когда он выигрывал в учебной дуэли. От неё у Гермионы каждый раз сводило живот. Однажды на совещании он сидел напротив, и случайный луч солнца из окна упал на его лицо, высветив голубую радужку в серых глазах и чёткий изгиб скул. Гермиона смотрела на него и вдруг со стыдом осознала, что не слышит ни слова из того, что говорит Робардс. Она смотрела на то, как его ресницы отбрасывают тень на щёки, как он слегка прикусывает щеку, сосредоточившись на докладе.  Она отвела взгляд, чувствуя, как заливается краской. Её сознание одолевала одна-единственная мысль, от которой хотелось забиться в угол и просидеть там до конца дней.  Она чертовски сильно его хотела.  И отрицать это с каждым днём было всё сложнее. Но ей было нельзя. Нельзя было его хотеть. Нельзя было его… любить. Не только потому что это Малфой, который навряд ли вообще видит в ней девушку. А, как минимум, потому что он был несвободен. Весь волшебный мир знал, что Драко Малфой встречается с Асторией Гринграсс. Они были идеальной парой по меркам чистокровного общества. Светловолосые, изящные, одинаково воспитанные аристократы. Гермиона видела их несколько раз в атриуме Министерства. Астория, идеальная, всегда вежливо улыбающаяся, поправляет ему воротник, а он склоняет голову, слушая её. Сердце Гермионы сжималось от тупой, ноющей боли. Она убеждала себя, что это ничего не значит. Что её чувства — просто инфантильная влюблённость, сохранившаяся со школьных лет и подпитавшаяся адреналином на совместных заданиях. Она пыталась смотреть на него как на коллегу. Только как на коллегу. Но когда он, нечаянно коснувшись её руки, передавая документы, убирал ладонь так быстро, будто обжёгся, это больно отзывалось где-то под рёбрами. Когда он вёл себя с ней исключительно вежливо и официально, она злилась на него, на себя и на весь свет. И когда на очередном совещании, гость из испанского аврората отпустил в её адрес комплимент, а она в ответ рассмеялась, Драко, сидящий через три стула от неё, так сильно сжал перо, что оно треснуло. На звук обернулись все. Тогда он бросил лишь сухое:  — Мы можем перейти к делу? Люди здесь пытаются работать.  Гермиона, плотно сжав губы, зарылась в отчеты, стараясь проглотить обиду. Видимо, ему настолько претит мысль о ней, как о женщине, которой могут делать комплименты, что даже его холодная выдержка дала трещину.  Так она и жила, разрываясь между тем, что чувствует и тем, чтобы удерживать эти чувства глубоко внутри, на тугой цепи.  Вплоть до сегодняшнего дня. Когда пришло сообщение о его ранении. Гермиона сидела на обеденном перерыве, когда сова принесла стандартный бюллетень для сотрудников. Она развернула пергамент и прочла: «Мракоборец Малфой Д. Л. ранен при исполнении. Контакт с темным артефактом. Временная потеря зрения. Доставлен в Святого Мунго.» Мир перестал существовать. Она не помнила, как встала, как выбежала из кабинета, как аппарировала прямо в холл больницы, нарушив все правила безопасности. В голове пульсировало одно слово: временная, временная, временная, но животный страх сжимал горло так, что она не могла дышать. Узнав у медсестры, куда его положили, она летела по коридорам, не разбирая дороги, пока не оказалась на четвёртом этаже, перед палатой номер 417.  В этот момент дверь открылась, и ей навстречу вышла Астория Гринграсс.  Конечно. Конечно, она здесь. Его девушка.  Они столкнулись взглядами. Астория выглядела уставшей, но спокойной. Она кивнула Гермионе с вежливым недоумением и, не сказав ни слова, направилась по коридору в сторону выхода.  Гермиона стояла, чувствуя, как её накрывает волна липкого стыда. Что она здесь делает? У неё нет никаких прав. Она для него — никто. Просто коллега, которую он терпит по долгу службы. Но руки сами толкнули дверь. В палате было сумрачно, занавески задернуты. В нос ударил резкий аромат бадьяна. Драко полулежал на кровати, откинувшись на подушки. Его глаза скрывала плотная марлевая повязка, пропитанная отваром. На скуле темнел синяк, но в остальном он выглядел... просто невыносимо привлекательным. Даже в чертовой больничной пижаме.  Гермиона сделала шаг, задержав дыхание, но старый пол под её ногой предательски скрипнул. Голова Драко повернулась на звук. Он был напряжен, словно хищник, лишенный главного органа чувств, но обостривший остальные. — Астория? — спросил он. — Это ты? Гермиона замерла. Она смотрела на него, и в этот момент в её голове что-то щелкнуло. Треснуло. Разбилось вдребезги.  По всей видимости, это была часть её мозга, отвечающая за здравый рассудок. Потому что у неё созрел самый безумный, идиотский и глупый план в жизни. Гермиона медленно, беззвучно достала палочку. Руки тряслись. Она направила её на собственное горло и вложила всю волю в невербальное заклинание.  — Астория? — повторил он.  — Да, это я, — сказала Гермиона. Голос вышел чужим, точь-в-точь как у Астории Гринграсс. У неё закружилась голова от собственной наглости. Драко чуть склонил голову к плечу, вслушиваясь. — Что-то забыла? — спросил он. В его тоне не было той теплоты, которую Гермиона ожидала бы услышать при разговоре с девушкой. Скорее прохладная вежливость. Гермиона решила, что если она сейчас скажет что-то ещё, он поймет. Слова закончились. Она подошла к кровати. Её собственный пульс с грохотом бился в ушах.  Она наклонилась и коснулась ладонью его щеки. Он ушел от прикосновения, нахмурившись, а затем резко застыл. Его брови поползли вверх.  — Чт… Она не дала ему договорить. И не дала себе времени передумать.  Её губы нашли его губы в темноте. Это было отчаянно, несмело и горько. Он дрогнул от неожиданности, но не отстранился. Гермиона почувствовала запах его кожи, смешанный с больничными травами. Она позволила себе одну секунду. Одну маленькую глупость. Одну крошечную вечность. А потом ужас того, что она сделала, обрушился на неё громадной лавиной. Она резко выпрямилась, развернулась и вылетела из палаты. Джинни, кормящая на своих руках сына из бутылочки, слушала подругу с открытым ртом. Её глаза больше напоминали две круглые монеты. Когда Гермиона договорила, в комнате воцарилась абсолютная тишина, не считая детских причмокиваний.  — Dio mio, — наконец выдохнула она, — Che pettegolezzo… С тех пор, как Джинни сошлась с Блейзом Забини, они часто проводили лето в Палермо, после чего в лексиконе Джинни стали появляться итальянские фразочки.  Гермиона рухнула головой на диван, зарываясь в подушки.  — Я не знаю, что мне делать. Я такая идиотка. Поцеловать несвободного мужчину, считай, без его ведома, притворившись его девушкой… ниже падать мне просто некуда.  Джинни в своей привычной манере постаралась разбавить обстановку.  — Ты могла бы его трахнуть прямо на больничной койке под видом Гринграсс. Так что ниже есть куда.  Гермиона протяжно простонала.  — Не смешно. Я в отчаянии, Джинни! Будет действительно лучше, если я просто уволюсь и… Джинни не стала её дослушивать.  — Ничего не лучше! Совершенно не лучше! Ты так упорно поднималась по карьерной лестнице, тебе только-только дали свой личный кабинет, тебя ценят и, что самое главное, ты любишь свою работу. Достаточно сильно, чтобы даже терпеть все эти годы рядом человека, который… ну, который Драко Малфой.  Гермиона по-детски прикрыла лицо подушкой, отгораживаясь от слов подруги.  Джинни положила Алессандро на кресло и подошла к Гермионе, присев перед ней на корточки.  — То, что ты совершила… возможно не самый лучший поступок в мире, но, черт возьми, Гермиона, ты просто влюблённая девушка. Не кори себя так.  Гермиона перевела на неё отчаянный взгляд.  — Предположим однажды я перестану сгорать со стыда от собственной опрометчивости. Но что, если он понял, что это была не Астория? Что это была я? Джинни покачала головой.  — Как это вообще возможно? Даже если он понял, что в палате была не Астория, он ни за что не подумает на тебя, ведь так? С чего бы ему думать на тебя? Гермиона задумалась.  — Может, ты и права.  Подруга потянула её за руку, заставляя встать с дивана, и взяла обе её ладони в свои.  — Ты ничего не сделала. Ты была на работе. Когда он вернется из Мунго, просто веди себя, как обычно. И скоро этот инцидент забудется, как страшный сон.  Гермиона неуверенно кивнула. Джинни хотела ещё что-то добавить, но тут малыш решил напомнить о себе недовольным хныком, и девушки переключили внимание на него.  Несколько дней прошли как в тумане. Драко вышел на работу. Повязку сняли, глаза восстановились, оставив лишь легкую чувствительность к свету, из-за которой первое время он носил тёмные очки. Гермиона превратилась в тень. Она приходила раньше всех, уходила позже, и если их пути пересекались в коридоре, она делала вид, что внимательно изучает документы в руках. Она чувствовала на себе его взгляд. Тяжелый, изучающий, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Или же это было не более чем паранойя? Разыгравшаяся фантазия?  Она сидела в своем кабинете, перекладывая бумаги с места на место, когда услышала уверенный шаг и затем короткий стук.  — Войдите.  Драко вошёл внутрь, прикрыв за собой дверь, и остановился напротив её стола. Он был без мантии, в безупречной черной рубашке, и смотрел на неё с внимательным, хищным выражением. Всё её тело застыло, словно восковая фигура.  — Грейнджер, — сказал он. — Малфой, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал максимально буднично. Она опустила голову, делая вид, что сверяет цифры. — У меня к тебе дело. — Я занята. — Это служебное задание, — настаивал он. — Мне нужна твоя помощь. Я вышел на след одной... мошенницы. Сердце ухнуло вниз. Она замерла, всё ещё не поднимая глаз. — Что за мошенница? — спросила она максимально ровным тоном. — Которая копирует чужие голоса. И пользуется беспомощным положением людей, лишенных зрения. У Гермионы пересохло во рту. Она медленно подняла голову. Драко стоял, опершись рукой о её стол, его обычно светлые глаза пылали тёмным, недобрым огнём.  — Для подтверждения теории мне нужно... личное присутствие подозреваемой, — сказал он. — Что… что за абсурд, Малфой, — выдавила она, подрываясь с кресла. Хотелось сбежать. Скрыться от этого ужасающего позора. А ещё прибить Джинни, которая уверяла, что он никак не сможет узнать. Она не успела сделать и двух шагов. В ту же секунду, как она дернулась в сторону двери, Драко сделал резкое движение, обойдя её стол. Его рука обхватила её за талию, он притянул её к себе, и прежде чем Гермиона успела вскрикнуть или возмутиться, он наклонился и поцеловал её. И это был совсем не тот поцелуй, что в больнице. Не робкий, мимолетный и мягкий. Этот был жестким, властным, полным подавленной ярости и такого же подавленного желания. Он держал вторую руку на её затылке, массируя мягкую кожу, и жадно сминал её губы. Её ноги упёрлись в край стола и Драко, подхватив Гермиону за бёдра, усадил её сверху, вызывая её рваный вдох прямо ему в рот. Она зарылась пальчиками в его светлые пряди, портя его идеальную прическу. Но ему, кажется, на это было абсолютно плевать. Проведя ладонями вверх, вдоль её тела, он расположил их на её щеках, слегка надавливая на скулы, чтобы она приоткрыла рот и впустила его язык. Углубив поцелуй, Драко не сдержал тихого стона. Он целовал её глубоко и долго. Он целовал её так, словно ждал этого годами, от чего у Гермионы подкашивались колени, и она была благодарна за то, что сидит, иначе бы точно давно рухнула на пол.  Когда он оторвался от её губ, они оба тяжело дышали. Драко, не отпуская её из своих рук, произнес прямо в её приоткрытые губы: — Так и знал… знал, что это была ты. Гермиона смотрела на него огромными глазами. Её лицо залила краска стыда, унижения и абсолютного шока от того, что только что произошло. Она приоткрыла рот, не в силах вымолвить ни слова, и попыталась отшатнуться, слезть со стола, чтобы сбежать, окончательно сгореть со стыда, провалиться под землю. Но он не отпустил. Его руки опустились на её талию и сжали сильнее. — Ну уж нет, — выдохнул он, и снова притянул её ближе. — Не собираешься отвечать за свои поступки, аврор Грейнджер?  Гермиона была в полном смятении. Она могла лишь хватать ртом воздух.  — Как... — прошептала Гермиона сбивчиво. — Как ты узнал? Голос…голос не был похож? — Голос был идеально похож, — ответил он. — Но это попросту не могла быть Астория. Потому что между нами никогда ничего не было. И не может быть.  Гермиона моргнула. — Что? — Наши отношения с Асторией, — начал Драко, — договорные. Временная сделка, которую мы с ней заключили, чтобы получить свои доли наследства. Тупые чистокровные обычаи. К зиме каждый из нас заберёт своё, и мы расторгнем наши отношения. Таким план являлся с самого начала. К тому же, Астория давно встречается с одним маглом.  Глаза Гермионы округлились. Драко усмехнулся.  — Да-да, я был в не меньшем шоке. Кто бы мог подумать, что с людьми творит любовь. — На последних словах он посмотрел на неё таким глубоким взглядом, что Гермиона невольно, нервно сглотнула. — Мы уважаем друг друга, но между нами никогда не было... этого. — Он провёл большим пальцем по её нижней губе. — Поэтому, когда «Астория» вернулась и поцеловала меня, я сразу понял, что это была не она. — Но как ты понял, что это я? — спросила Гермиона, чувствуя, что её мозг отказывается работать.  — Я узнал тебя по запаху, Грейнджер, — усмехнулся он. — Твой запах врезался мне в память ещё на третьем курсе. Ты пахнешь чем-то похожим на пионы и корицу. Я лежал в этой херовой больнице и не мог думать ни о чем, кроме того, что это была ты.  Гермиона смотрела на него, широко раскрыв глаза. Все её выстроенные теории о том, что она для него никто, что он счастлив с Асторией, что её чувства безответны рассыпались прахом им под ноги.  — Я... я ничего не понимаю, — прошептала она. Драко вздохнул, и в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на облегчение. Он убрал руку с её талии, но лишь для того, чтобы взять её ладонь в свою. — Я тоже ничего не понимал до того момента, как ты меня поцеловала, — признался он. — Грейнджер, я был влюблён в тебя по уши ещё со школы, но сначала был мой отец, который вливал мне в уши всякое дерьмо. Я отрицал свои чувства, как только мог. Потом проклятый Реддл, война, Азкабан. А потом ты оказалась здесь, в одной команде со мной, и я долго не мог понять, проклятие это или подарок судьбы. Ведь мне казалось, что после всего, что я делал… ты просто никогда в жизни не посмотришь на меня.  Он замолчал, сжимая её пальцы. Гермиона чувствовала, как слёзы, которые она сдерживала все эти дни, наконец получили свободу. Они катились по щекам, но уголки её губ слабо улыбались. — Что бы ты ни делал, я всегда хотела… всегда… — шептала она, касаясь его лба своим, не в силах чётко сформулировать то, что собиралась сказать. Слишком много чувств и эмоций переполняли её сейчас до краёв.  — Я тоже, — просто сказал он, и притянул её ближе. Их губы встретились вновь.