Соль и сесилии

I

      Поезд приходит на станцию ровно в семь утра. Люмин слышит это, даже не открывая глаз, металлический скрежет тормозов, протяжный гудок, который растекается над маленьким прибрежным городком, как утренний туман. Она не спала почти всю ночь, прислонившись лбом к прохладному стеклу, глядя, как за окном сменяют друг друга поля, леса, крошечные деревушки с покосившимися заборами и спящими домами. Где-то там осталась её прошлая жизнь. Здесь — ничего. Ничего, кроме тишины и моря, которое она почувствовала ещё за несколько станций до прибытия: солёный ветер ворвался в приоткрытую форточку, и Люмин вдохнула его полной грудью, чувствуя, как он заполняет лёгкие, вытесняя оттуда всё, что копилось месяцами. Она выходит на перрон, и её встречает утро. Станция здесь маленькая — деревянное здание с облупившейся краской, скамейка, на которой спит полосатый кот, и женщина в форме, которая даже не смотрит на билет, только кивает, словно каждый день видит девушек с чемоданами, приезжающих неизвестно откуда. Люмин выходит за вокзал и останавливается. Городок спускается к морю террасами — крыши домов лежат друг под другом, как ступени, кое-где между ними вьются узкие лестницы, белые стены отражают утренний свет, и кажется, что всё здесь выбелено солнцем, вытерто ветром до состояния, когда остаётся только самое важное. Она сжимает ручку чемодана и идёт вниз по улице, которая, кажется, помнит её шаги ещё до того, как она их сделала. Комнату ей нашла знакомая знакомой — так часто бывает, когда нужно исчезнуть, но не хочется объяснять почему. Старушка по имени Ида живёт на самой окраине, там, где город почти заканчивается и начинаются поля, поросшие жёсткой травой, а за ними — обрывы и море. Дом у неё старый, но ухоженный: стены выкрашены в бледно-голубой, ставни расписаны цветами, которые Люмин не узнаёт, а во дворе висят связки трав, сушащихся на солнце. Ида встречает её на пороге — маленькая, согнутая временем, но глаза у неё ясные и живые, такие, какими бывают глаза у людей, которые много видели, но ничему не разучились радоваться. — Люмин, — говорит она, и это звучит не как вопрос, а как утверждение. — Заходи, заходи, устала с дороги. Я чай поставила, ромашковый. Сон лучше будет. Комната, которую Ида сдаёт, находится на втором этаже, окнами на запад. Здесь пахнет деревом и лавандой — пучки сухих цветов висят над кроватью, и их запах такой густой, что кажется, будто он имеет цвет. Обои выцвели до нежно-розового, где-то на них видны разводы — следы старых протечек, которые Ида, видимо, решила не закрашивать, оставив как память о прожитых здесь дождях. Пол скрипит. Кровать скрипит. В углу стоит платяной шкаф с зеркалом, в котором Люмин видит своё отражение — растрёпанную, бледную, с кругами под глазами. Она ставит чемодан и подходит к окну. Море видно отсюда — полоска бирюзы между двумя холмами, и на ней дрожит солнечный свет, разбиваясь на тысячи осколков. Люмин смотрит, не отрываясь, и чувствует, как что-то внутри неё то, что было сжато в тугой узел долгие месяцы, начинает медленно, очень медленно распускаться. Внизу Ида что-то напевает незатейливую песенку, звенит посудой, и этот звук такой обычный, такой домашний, что у Люмин внезапно щиплет глаза. Она не плачет. Она давно разучилась плакать. Но что-то теплое поднимается из груди к горлу, и она стоит у окна, глядя на море, пока чайник закипает, а утро становится светлее.