Соль и сесилии

VI

      Теперь они встречаются каждый день. Люмин приходит к бухте, и Венти уже там — или появляется через несколько минут, будто его приносит ветер. Иногда он играет на скрипке, иногда просто сидит рядом, и они молчат, и это молчание не тяготит, а наполняет. Они начинают гулять вместе. Венти знает здесь каждую тропинку, каждый закоулок, каждую историю. Он показывает ей поля за городом — огромные пространства, поросшие высокой травой, которая колышется под ветром, как море. Здесь, на этих полях, растут цветы, которых Люмин никогда не видела раньше. — Сесилии, — говорит Венти, наклоняясь к одному из них. — Они растут только там, где ветер сильнее всего. Им нравится, когда их треплют. Люмин опускается на корточки, чтобы рассмотреть ближе. Цветок кажется хрупким, лепестки тонкие, почти прозрачные, белые с лёгким голубоватым отливом. Он держится на тонком, но упругом стебле, и когда ветер дует сильнее, цветок гнётся почти до земли, но не ломается. — Они красивые, — говорит она. — Ты похожа на них, — отвечает Венти, и это звучит так просто, так естественно, что Люмин даже не смущается. Она смотрит на него, ветер треплет его волосы, солнце делает его глаза совсем светлыми, почти прозрачными, и в этой прозрачности есть что-то бесконечное, как в самом небе. — Почему? — спрашивает она. — Потому что ты кажешься хрупкой, — говорит он, глядя на цветок, — но корни у тебя глубокие. Ты не сломаешься. Как и сесилии. Они идут дальше, и поле открывается перед ними, бесконечное, колышущееся, белое от цветов. Люмин идёт босиком — сандалии она оставила на краю поля, и трава щекочет ступни, а земля тёплая, нагретая солнцем. Венти идёт рядом, иногда отстаёт, чтобы сорвать цветок, иногда забегает вперёд, и тогда он похож на мальчишку, который играет в прятки с ветром. Они находят место — небольшой пригорок, с которого видно всё поле и море вдалеке. Здесь трава мягче, и Люмин падает в неё, раскинув руки, глядя в небо, которое стало совсем синим, без единого облачка. Венти падает рядом, и они лежат, глядя вверх, слушая, как ветер шелестит травой. — Расскажи мне о себе, — просит Венти. — Что ты хочешь знать? — Всё. Ничего. То, что ты захочешь рассказать. Люмин молчит, собираясь с мыслями. Ей кажется, что рассказывать о себе — значит возвращаться туда, откуда она приехала, и ей не хочется этого. Но с Венти почему-то хочется быть честной. — Я была обычным офисным работником, — начинает она. — Я любила свою работу. Но меня уволили. Сказали, что я нарушила правила. Я не нарушала. Но никто не стал разбираться. Венти молчит, и это молчание не давит, не требует продолжения. Оно просто есть, и в нём можно говорить дальше. — У меня был парень. Два года. Я думала... не важно, что я думала. Он ушёл к моей подруге. Или она ушла к нему. Не знаю, кто из них первый. Её голос дрожит, первый раз за всё время, когда она говорит об этом вслух. Она думала, что уже пережила, уже справилась, но оказывается, что справиться — это не значит забыть. Это значит научиться говорить об этом без слёз. — Родители далеко, брат ещё дальше. Я не хотела их беспокоить. Мне казалось, что я должна справиться сама. Но оказалось, что справляться одной... тяжело. — Поэтому ты здесь, — говорит Венти. Опять не вопрос. — Поэтому я здесь. Она поворачивает голову и смотрит на него. Он лежит рядом, глядя в небо, и его профиль чётко вырисовывается на фоне голубизны — прямой нос, тонкие губы, длинные ресницы, которые отбрасывают тени на щёки. — А ты? — спрашивает она. — Ты здесь живёшь? — Здесь и везде, — он улыбается, и в его улыбке снова эта лёгкость, которая делает его похожим на ветер. — Я путешествую. Играю там, где захочется. Живу тем, что есть. У меня нет дома в том смысле, в каком ты, наверное, говоришь. — Не грустно? — Нет, — он поворачивается к ней, и его глаза встречаются с её. — У меня есть скрипка. У меня есть ветер. У меня есть море. А теперь есть и ты. Люмин смотрит на него, и в груди у неё разливается что-то тёплое, давно забытое. Она не знает, что это — благодарность, симпатия, надежда. Может быть, всё вместе. Они лежат в траве, и ветер качает сесилии вокруг них, и небо такое высокое, такое чистое, что кажется, можно дотянуться рукой.