Два окна на одной лестничной клетке

Джеймс Чжао ненавидел переезды. Не потому, что это хлопотно — с хлопотами он справлялся молча и методично, как с любым делом, которое нужно просто пережить. Ненавидел другое: момент, когда вещи уже разобраны по коробкам, ключи от старой комнаты сданы, а ты сидишь на полу новой, ещё пахнущей чужой жизнью, и понимаешь, что теперь придётся заново выстраивать маршруты. Где ближайший круглосуточный магазин. Где розетка, чтобы зарядить телефон, не вставая с кровати. Где та грань, за которую не стоит заходить с соседом. Соседом, которого он ни разу не видел вживую. Объявление на сайт сняла его мама — Джеймс сам бы, наверное, ещё месяц откладывал, потому что старый контракт закончился, а искать новое место, когда ты половину времени сидишь в студии с наушниками и не хочешь ни с кем разговаривать, — это то ещё удовольствие. Но мама сказала: «Джеймс, ты уже взрослый, но я всё равно позвоню хозяйке, если ты не сделаешь это сам», и он сдался. Объявление было лаконичным: «Сдаётся комната в двухкомнатной квартире, район Хонгде, второй этаж, без окна на улицу, но с окном во двор. Сосед — парень, 20 лет, музыкант, не курит, иногда поздно возвращается. 500 000 вон плюс коммуналка пополам». «Не курит» было плюсом. «Музыкант» — ни плюсом, ни минусом, просто факт. Джеймс сам проводил за инструментом столько времени, что к чужому шуму относился философски: если человек играет хорошо — это белый шум, если плохо — можно надеть наушники. Договорённость была через сообщения. Сосед писал коротко, с эмодзи, которых Джеймс не использовал никогда в жизни, но они его не раздражали. Парень назвался Мартином, сказал, что комната свободна, что залог — первый и последний месяц, что можно заехать в любое время после трёх, но лучше предупредить заранее, потому что он «может быть на занятиях или в студии, но ключ оставит у консьержа». Джеймс предупредил. Мартин ответил: «Окей! ключ у охранника, наклейка с цифрой 302, запасной под ковриком, если что. в холодильнике не шарь пока, я не успел убрать свои йогурты, сорян)) буду ближе к вечеру. заселяйся!» Йогурты. Джеймс прочитал сообщение дважды, не потому что оно было важным, а потому что в голове зацепилось: человек пишет о йогуртах незнакомцу, который въезжает к нему в дом, и ставит смайлик. Либо он слишком открытый, либо слишком беспечный, либо — вариант, который Джеймс считал более вероятным — просто живёт по-человечески, без надрыва. Сам Джеймс никогда не стал бы писать незнакомцу про йогурты. Он бы убрал их заранее, чтобы не создавать лишних поводов для контакта. Он вообще старался не создавать поводов. Сейчас он сидел на полу новой комнаты, опираясь спиной о стену, и смотрел на три коробки, рюкзак и чехол с гитарой. Комната оказалась меньше, чем он ожидал по фото, но ему и не нужно много места. Главное — стены толстые, розетка у кровати есть, окно выходит во внутренний двор, где растёт кривая сосна и кто-то повесил кормушку для птиц. Из коридора не доносилось ни звука. Мартина, судя по всему, всё ещё не было. Джеймс достал телефон. На экране — три уведомления. Одно от банка, одно от приложения с доставкой еды и одно от 'M_Ed.' 'M_Ed.' — это был человек, с которым Джеймс переписывался уже больше года, но ни разу не видел. Они познакомились в каком-то абсурдном музыкальном чате, куда Джеймс зашёл по ссылке от знакомого, а потом из чата ушли все, кроме них двоих. Имя 'M_Ed.' было никнеймом, и Джеймс никогда не спрашивал, что оно значит, потому что ему нравилось не знать. Так было проще: человек без лица, без возраста, без города — просто голос в тексте, который появлялся ровно тогда, когда хотелось с кем-то говорить, и исчезал без обид, когда Джеймсу нужно было уйти в себя. 'M_Ed.' был единственным, кому Джеймс писал длинные сообщения. Не потому, что больше не с кем — были знакомые, были ребята из студии, был даже один друг детства, с которым они раз в месяц созванивались и говорили о погоде. Но с ним было иначе. Он задавал вопросы, на которые Джеймс не хотел отвечать, но почему-то отвечал. Смеялся над его шутками, даже когда шутки были дурацкими. 'M_Ed.' никогда не давил, не требовал немедленного ответа, не обижался, если Джеймс пропадал на три дня. Они знали друг о друге кучу мелочей, которые обычно не рассказывают даже близким. Джеймс знал, что 'M_Ed.' боится грозы, но стесняется этого. Что он в детстве хотел научиться играть на виолончели, но родители отдали его на фортепиано, и теперь он иногда жалеет об этом. Что он терпеть не может, когда суп остывает, и поэтому ест его первым, ещё обжигаясь. Тот парень знал, что Джеймс в свои девятнадцать так и не научился готовить ничего сложнее яичницы. Что он может просидеть за сведением трека четырнадцать часов без перерыва, а потом упасть лицом в клавиатуру. Что он не любит, когда к нему прикасаются неожиданно — даже если это просто хлопок по плечу. Им было легко друг с другом. Как будто они существовали в параллельной реальности, где не нужно было включать режим «я нормальный человек» и можно было быть просто собой — раздражительным, иногда слишком тихим, иногда слишком резким, но настоящим. Сообщение от него было коротким: «ты переехал? как там? не забудь поесть». Джеймс усмехнулся и начал печатать ответ. «переехал. комната норм, сосед вроде адекватный, но я его ещё не видел. поем позже, сейчас разбирать вещи лень». Он отправил сообщение и убрал телефон в карман. Потом встал, открыл окно — в комнату потянуло сыростью и запахом жареного лука с первого этажа — и задумался. В новой квартире было тихо. Слишком тихо. Из коридора всё ещё не доносилось ни звука, и Джеймс на секунду представил, что сосед вообще не придёт, что он снял комнату в пустой квартире, где можно ходить без штанов и играть на гитаре в четыре утра, никого не стесняясь. Но это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он открыл коробку с кухонными принадлежностями, нашёл кружку — ту самую, с отбитым краем, которую таскал с собой уже три переезда, — и пошёл на кухню. Кухня оказалась маленькой, но уютной. Стол у окна, две конфорки, раковина, холодильник, на полке — банка с кофе и пачка рисовых вафель. На столе стояла вазочка с конфетами, которых Джеймс никогда не покупал, значит, сосед. Мартин. Джеймс налил воды из фильтра, сделал глоток и посмотрел в окно. Со второго этажа был виден кусок улицы: люди шли по тротуару, кто-то тащил большой пакет из магазина, кто-то вёл велосипед. Он поставил кружку на стол и уже собрался вернуться в комнату, когда входная дверь щёлкнула замком. Звук был неожиданным. Джеймс замер на полпути к коридору, инстинктивно сжимая кружку в руке. Дверь открылась, и в квартиру ввалился шум. Не то чтобы шум как звук — скорее, шум как присутствие. Человек, который появился в прихожей, заполнил собой всё пространство, даже не успев ничего сказать. Джеймс услышал, как на пол упала сумка, как что-то зашуршало — куртка, наверное, — и потом голос: — Чёрт, я забыл йогурты. Опять. Ну конечно. — Голос был звонким, молодым, с хрипотцой, как будто его обладатель только что долго говорил или пел. — Придётся завтра с утра, блин. Потом была пауза. И потом: — О. А, сосед. Привет. Мартин стоял в дверях кухни, всё ещё в куртке, с одним рукавом, который он не успел снять. Он был выше, чем ожидал Джеймс, — или нет, просто в прихожей потолок казался ниже. Волосы светлые, чуть взлохмаченные, лицо раскраснелось — то ли от холода, то ли от быстрой ходьбы. Глаза большие, тёплые, смотрят прямо, без той настороженной оценки, которую Джеймс привык видеть в новых людях. — Привет, — сказал Джеймс. Он сам не понял, почему его голос прозвучал тише, чем обычно. Может быть, потому что этот человек — Мартин — смотрел так, будто они уже знакомы. Будто ему не нужно было сканировать Джеймса взглядом, проверять, опасен он или нет. Он просто смотрел и улыбался — шире, чем следовало бы незнакомцу. — Ты уже заселился? — спросил Мартин, наконец снимая куртку и вешая её на крючок. Под курткой оказалась серая футболка с надписью, которую Джеймс не успел разобрать. — Извини, что не встретил, я думал, буду пораньше, но у нас в студии этот долбаный микрофон сломался, и мы два часа выясняли, кто его угробил. — Ничего, — сказал Джеймс. Он всё ещё держал кружку. — Я сам справился. — Круто. — Мартин подошёл к холодильнику, открыл его, заглянул внутрь и скривился. — Бля, йогуртов нет, я же говорил. Слушай, я сейчас схожу в магазин внизу, может, тебе что-то надо? Вода, печенье, молоко, яйца? Яичницу я умею делать, если что. Джеймс моргнул. — Я не голоден. — А, ну ладно. — Мартин закрыл холодильник и повернулся к нему. — Тогда просто добро пожаловать, надеюсь, тут не слишком пыльно, я убирался в выходные, но мог что-то пропустить, я вообще не очень умею убираться, честно говоря. — Всё чисто, — сказал Джеймс. Это была правда. Квартира была чистой, даже аккуратной, если не считать стопки нотных тетрадей на журнальном столике в гостиной — но гостиная, как понял Джеймс, была общей, просто продолжением коридора с диваном и телевизором. — Отлично. — Мартин улыбнулся снова, и Джеймс заметил, что у него ямочки на щеках. — Тогда я побежал, а то магазин через полчаса закроется, а я без йогурта не вывожу. Ты пока осваивайся, если что — стучи в стену или пиши в чат, я на связи. Он уже взял ключи и надевал кроссовки, когда Джеймс спросил: — В какой чат? Мартин замер, поднял голову и посмотрел на него с недоумением. — Ну, в чат с соседями. Я тебе ссылку скидывал? Или нет? — Он полез в карман, достал телефон, начал листать, потом хлопнул себя по лбу. — Ой, точно, я забыл. Я вообще забывчивый, это у меня хроническое. Сейчас, сейчас... Он что-то набрал на телефоне, и через несколько секунд телефон Джеймса завибрировал. Мартин Эдвардс пригласил вас в чат «Квартира 302». — Вот, — сказал Мартин, пряча телефон обратно. — Там я, ты, и иногда соседка снизу, тётя Хёсон, пишет, если у неё вода течёт или мы слишком громко ходим. Но мы вроде нормально ходим. Ладно, все, я реально побежал. Дверь за ним захлопнулась, и в квартире снова стало тихо. Джеймс постоял ещё минуту, потом поставил кружку на стол и вернулся в свою комнату. Он сел на пол, прислонившись спиной к кровати, и достал телефон. Чат «Квартира 302» был пуст, только приглашение. Но аватарка Мартина была видна: фотография, где он сидит за пианино и смеётся в объектив, а на коленях у него сидит рыжий кот. Джеймс посмотрел на фото, потом открыл переписку с 'M_Ed.' «сосед нормальный. говорит громко. улыбается много» — написал он. Ответ пришёл почти сразу. «громкие люди это хорошо. они не держат в себе. а ты какой сосед, кстати?» Джеймс подумал. «тихий. надеюсь, его это не бесит». «не побесит)) если что, просто скажи ему: чувак, я тихий, не парься. нормальные люди поймут». «а если он ненормальный?» «тогда съезжаешь и переезжаешь ко мне. у меня диван раскладной, правда, пружина торчит, но я положу одеяло». Джеймс улыбнулся. Он улыбался редко, и сам это знал, но сообщения этого парня всегда вызывали эту глупую, неконтролируемую реакцию, от которой в груди становилось тепло. «ты даже не знаешь, где я живу». «а мне и не надо знать. я тебя по запаху найду. ты же пахнешь кофе и чем-то техническим, как студия звукозаписи». «я не пахну студией». «пахнешь. я чую. у меня нюх как у собаки». Джеймс хотел написать что-то вроде «ты вообще меня в глаза не видел», но вместо этого написал: «ладно, пошёл разбирать вещи. спокойной ночи». «спокойной, Джеймс. не забудь поесть, я серьёзно». Он убрал телефон, открыл коробку с одеждой и начал раскладывать вещи в шкаф. Движения были механическими, голова всё ещё была в сообщениях. В его словах было что-то, отчего хотелось верить, что он действительно может узнать его по запаху. Глупость, конечно. Джеймс повесил последнюю футболку, закрыл шкаф и лёг на кровать, глядя в потолок. Из-за стены — из комнаты Мартина — теперь доносился звук. Не музыка, нет. Кто-то ходил, открывал ящики, потом заиграло пианино — но не громко, приглушённо, как будто человек надел наушники и просто перебирал клавиши, проверяя звук. Джеймс закрыл глаза и прислушался. Мелодия была простой, почти детской. Что-то из Баховских прелюдий, он узнал бы это где угодно. Его собственная мать играла это, когда он был маленьким, и он засыпал под эти звуки на старом диване в гостиной. Он не ожидал, что сосед-громкий окажется тем, кто играет Баха в одиннадцать вечера, тихо, как будто для себя. Или для того, чтобы не мешать новому соседу. Джеймс повернулся на бок, подтянул колени к груди и закрыл глаза. За стеной пианино замолкло, потом снова заиграло, но уже другую мелодию — медленную, тягучую. Он уснул под эту музыку, даже не заметив, как. Мартин проснулся в шесть утра от того, что кто-то включил кофемолку. Это было так неожиданно, что он сначала подумал, что звук идёт из головы — у него иногда бывало такое после недосыпа, когда казалось, что телефон завибрировал или кто-то позвал по имени. Но кофемолка молола кофе где-то совсем рядом, за стеной, и этот звук был слишком реальным, чтобы быть галлюцинацией. Мартин перевернулся на спину, уставился в потолок и попытался вспомнить: у него же нет кофемолки. Он вообще пьёт растворимый, потому что лень возиться с зернами. Значит… Новый сосед. Тот самый парень, который вчера стоял на кухне с кружкой и смотрел на Мартина так, будто Мартин был инопланетянином, которого случайно телепортировали в его квартиру. Тихий. Светловолосый? Нет, темноволосый, просто в прихожей было темно. С лицом, которое трудно запомнить, потому что оно не двигалось — не было ни одной лишней эмоции, только спокойное «привет» и короткие ответы. Мартин тогда подумал: «Боже, какой странный тип. Надеюсь, он не маньяк». Но потом он ушёл в магазин, купил йогурты, вернулся, уже не застал соседа в общей зоне и не стал стучать, потому что не хотел навязываться. А когда лёг спать, решил немного поиграть — тихо, через наушники, но забыл, что пианино у него электронное и звук всё равно идёт в динамики, если не вставить джек до конца. Он вставил, но поздно. Надеялся, что сосед уже спит. Теперь сосед молол кофе в шесть утра. Мартин потянулся, сел на кровати, почесал затылок. Спать хотелось зверски — вчера они допоздна были в студии, и он пришёл уже почти в полночь, а до этого были занятия, репетиция и встреча с другом, которого не видел полгода. Но будильник всё равно зазвенит через полчаса, и смысла досыпать не было. Он встал, натянул первые попавшиеся штаны, сунул ноги в тапки и вышел в коридор. Из кухни пахло свежим кофе — не растворимым, а настоящим, молотым, таким, от которого хочется закрыть глаза и просто стоять и вдыхать. Мартин любил этот запах, хотя сам почти никогда не готовил себе такой. Лень, да и потом мыть кофемолку… Но чужой кофе пах божественно. Он заглянул на кухню. Сосед стоял спиной к выходу, у окна, и смотрел на улицу. На нём была простая чёрная футболка и спортивные штаны, волосы ещё не уложены, торчат в разные стороны. В руке он держал кружку — Мартин заметил, что кружка с отбитым краем, и почему-то эта деталь показалась ему важной. У людей с аккуратными, цельными кружками обычно всё в жизни тоже аккуратно и цельно. А с отбитым краем — значит, не выбросил, потому что привык. — Доброе утро, — сказал Мартин. Сосед обернулся. Быстро, но без испуга, как будто всегда знал, что кто-то стоит за спиной. — Доброе. — Я Мартин, если забыл. Вчера как-то сумбурно познакомились. — Джеймс. — Ага, я помню. — Мартин залез в холодильник, достал йогурт и ложку. — Ты всегда в шесть утра кофе пьёшь? — Не всегда. — Джеймс сделал глоток. — Сегодня проснулся рано. — Из-за акклиматизации? — Из-за привычки. Мартин сел за стол, открыл йогурт и начал есть. Джеймс стоял у окна и, казалось, не собирался присоединяться. Он вообще не двигался с места, только смотрел то на Мартина, то в окно, и Мартин чувствовал этот взгляд — не тяжелый, не оценивающий, скорее изучающий. Как будто Джеймс пытался сложить из него, Мартина, какой-то пазл. — Ты вчера играл, — вдруг сказал Джеймс. Мартин чуть не поперхнулся йогуртом. — А, ты слышал? Я думал, я тихо. — Тихо. Но я услышал. Это был Бах? — Да, прелюдия до мажор. Я её перед сном иногда играю, успокаивает. — Мартин отправил ложку в рот, потом спросил: — Ты разбираешься? — Мама играла. В детстве. — Круто. Ты сам музицируешь? Или просто слушатель? Джеймс помедлил с ответом. Мартин заметил эту паузу — короткую, но ощутимую, как будто человек взвешивал, сколько информации можно выдать и стоит ли вообще что-то говорить. — Играю, — сказал наконец Джеймс. — На гитаре. — О, серьёзно? У меня тут в гостиной как видишь пианино, но если захочешь поиграть на гитаре — пожалуйста, я не против шума. Сам иногда засиживаюсь допоздна. — Я тихо играю. — Ну тем более. — Мартин доел йогурт, выбросил баночку в мусорное ведро и повернулся к Джеймсу. — Слушай, я сейчас в душ, потом на завтрак в кафешку пойду, там недалеко, через дорогу, делают отличный сэндвич с авокадо. Если хочешь, пойдём вместе, я покажу район. Джеймс снова сделал паузу. Мартин уже научился читать эти паузы. Они не были знаком отказа — скорее, знаком «я не уверен, что ты это серьёзно, но если серьёзно, то почему?». Мартин сам таким не был, он вообще редко сомневался в людях, но умел замечать сомнения в других. — Только если тебе не лень, — добавил он, чуть смягчив тон. — Я просто всё равно иду, а ты, наверное, ещё не знаешь, где тут что. — Да, не знаю, — сказал Джеймс. — Ладно. Спасибо. — Отлично! Тогда я быстро. Мартин ушёл в ванную, оставив Джеймса на кухне. Когда он вернулся, уже одетый, с мокрыми после душа волосами, Джеймс всё ещё стоял у окна, но теперь в его руке была вторая кружка — пустая. Он помыл свою кружку и поставил её сушиться. «Моет за собой, — отметил Мартин. — Уже плюс». Они вышли вместе. На улице было прохладно, но солнце уже поднялось, и воздух пах сыростью и жареным тестом — снизу, с первого этажа, тянуло из пекарни. — Это лучшая пекарня в квартале, — сказал Мартин, показывая на дверь с вывеской на корейском. — Их кимбап можно есть даже холодным, я проверял. — Зачем есть кимбап холодным? — Когда забываешь его из сумки достать. — Мартин пожал плечами. — Я часто забываю. Джеймс издал звук, похожий на смешок, но очень тихий. Они дошли до кафе — маленького заведения с пластиковыми стульями на улице и меню на двух языках. Мартин заказал себе американо и сэндвич с авокадо, Джеймс — просто чёрный кофе. — Ты точно не будешь есть? — спросил Мартин, когда они сели за столик. — Не хочется. — Ну смотри. — Мартин откусил от сэндвича и зажмурился от удовольствия. — Боже, как я скучал по этому месту. Я две недели не был, потому что деньги экономил, а теперь, когда у меня есть сосед, который платит за комнату, могу себе позволить. Джеймс посмотрел на него поверх кружки. — Ты поэтому сдаёшь комнату? — Ага. Ну, не только поэтому. Просто стало тесно одному? Или нет, не тесно, а… — Мартин задумался, подбирая слова. — Скучно, что ли. Я привык, что в общаге всегда кто-то есть, а тут переехал, и в квартире тишина. Думал, буду больше писать музыки, но оказалось, что тишина меня напрягает. Нужен кто-то, кто просто есть рядом. Не обязательно общаться, просто чтобы был. Джеймс кивнул. — Понимаю. — Правда? — Мартин удивился. — Ты выглядишь как человек, который любит тишину. — Люблю. Но иногда тишина становится слишком… плотной. — О да. — Мартин отпил кофе. — Плотная тишина — это хуже, чем громкий звук. От громкого звука можно закрыть уши, а от плотной тишины некуда деться. Они помолчали. Мартин доедал сэндвич, Джеймс смотрел на улицу, где мимо проходили люди с собаками, женщины с тележка ми, студенты с рюкзаками. Обычное утро в Хонгде. — А ты где учишься? — спросил Мартин, чтобы заполнить паузу. — Нигде. Я работаю. — Работаешь? На кого? — Звукорежиссёром в маленькой студии. Недалеко отсюда, пятнадцать минут пешком. — О, круто! Так ты в музыке, получается. — Получается. Мартин хотел спросить ещё, но увидел, как Джеймс чуть заметно напрягся — не лицом, а плечами, и понял, что лучше не лезть. С этим парнем нужно было иначе, не так, как с другими. Не засыпать вопросами, а дать пространство. — Я тоже в музыке, — сказал он вместо расспросов. — Учусь на композитора. Ну и подрабатываю аранжировками, когда заказы есть. — Поэтому пианино в гостиной? — Ага. И ещё одно в комнате, маленькое, для набросков. Но то, в гостиной, нормальное, если захочешь когда-нибудь попробовать — пожалуйста. Я не ревную к инструментам. Джеймс посмотрел на него с тем же выражением, что и утром — как будто не понимал, почему этот человек так легко открывает двери своей жизни. — Спасибо, — сказал он. — Да не за что. Они допили кофе, и Мартин предложил пройтись по району, показать, где магазины, где прачечная, где остановка автобуса. Джеймс согласился, и они пошли по улице, и Мартин болтал без остановки — показывал вывески, рассказывал, где какой продавец злой, а где добрый, где вкусное токпокки, а где лучше не брать, потому что пересаливают. Джеймс шёл рядом и молчал, но Мартин чувствовал, что он слушает. Не отключается, не уходит в себя — просто слушает. И иногда кивает. Когда они вернулись в квартиру, было уже около девяти. Мартин зашёл в свою комнату, а Джеймс — в свою. И через тонкую стену Мартин услышал, как сосед включил гитару — тихо, едва слышно, но Мартин уловил. Аккорды были сложные, не обычная дворовая трёпка, что-то джазовое, с септаккордами и ходами, от которых у Мартина внутри ёкнуло. Он сел за своё пианино, надел наушники, но не включил звук. Вместо этого он просто сидел и слушал, как играет Джеймс. «Он хорош», — подумал Мартин. — «Реально хорош». И почему-то эта мысль вызвала улыбку. Первая неделя прошла в режиме, который Джеймс про себя называл «параллельное существование». Они с Мартином не были чужими — чужие не знают, сколько сахара кладёт сосед в кофе. Но они и не были близкими. Скорее, двумя людьми, которые случайно оказались на одной орбите и теперь учились не сталкиваться. Мартин был везде. Не в смысле «лез в душу» — он был удивительно тактичен для человека, который говорил громко и заполнял собой всё пространство. Он не стучался в комнату Джеймса без повода, не задавал лишних вопросов, не пытался втянуть в разговоры, когда Джеймс возвращался уставший и с лицом «не трогай меня». Но он был везде в том смысле, что его присутствие чувствовалось всегда. Запах его кофе по утрам. Звук пианино вечером. Его куртка на вешалке, его тапки у порога, его йогурты в холодильнике, которые он всегда покупал впрок, но всё равно съедал за два дня, потому что не мог остановиться. Джеймс писал своему интернет–другу почти каждый вечер. Не длинные сообщения — просто делился наблюдениями. «сосед вчера опять забыл ключи. пришлось открывать в три ночи. он стоял на лестнице и улыбался, как будто это нормально — терять ключи». «оказывается он не теряет, он забывает. разница есть. он кладёт их в карман куртки, а потом надевает другую куртку. я проверил, у него три куртки, и в каждой по ключу». «сегодня он принёс домой котёнка. сказал, что нашёл на улице, и ему нужна помощь, чтобы отмыть. я отмывал котёнка, пока Мартин искал в интернете, чем кормить. котёнок выжил, кажется. Мартин назвал его Йогурт». 'M_Ed.' отвечал всегда тепло, с той лёгкой насмешкой, которая не обижала, а наоборот, делала всё менее серьёзным. «ты звучишь как человек, который уже привязался к этому соседу, но пока не готов себе в этом признаться». «я не привязался. он просто… громкий». «ты уже два раза написал про его ключи. ты бы не писал про ключи, если бы он был тебе безразличен». Джеймс не ответил на это сообщение. Не потому, что он был неправ, а потому, что Джеймс не хотел думать о том, прав он или нет. Ему было проще считать Мартина просто соседом — удобным, ненавязчивым, иногда раздражающим, но в целом безвредным. Если начать анализировать, почему он запомнил, что Мартин любит йогурт с клубникой, а не с персиком, или почему он автоматически поправляет коврик в прихожей, потому что знает, что Мартин споткнётся, если коврик съедет, — это значило бы признать, что тот парень прав. А Джеймс не любил, когда кто-то оказывался прав о нём раньше, чем он сам. Во вторую субботу их соседства Мартин пригласил друзей. Джеймс знал об этом заранее — Мартин написал в общий чат, что сегодня после обеда зайдут несколько человек, «чисто посидеть, поиграть во что-нибудь, может, пиццу закажем, ты как, будешь?». Джеймс ответил, что, скорее всего, будет в студии, и Мартин написал: «окей, если передумаешь — присоединяйся, пицца за мой счёт)». Джеймс не собирался передумывать. Он ушёл в студию в двенадцать, проработал до шести, а когда вернулся, в квартире было шумно. Не просто шумно — громко. Голоса, смех, музыка, стук — кто-то стучал по столу в такт, кто-то кричал: «Да ты читеришь, блять!», и всё это перекрывалось голосом Мартина, который что-то доказывал с энтузиазмом, достойным оратора на площади. Джеймс замер перед дверью, держа ключ в руке. Внутри было весело. Живо. Люди сидели на кухне и в гостиной, судя по звукам, их было четверо или пятеро, и они чувствовали себя так свободно, как будто квартира принадлежала им. Джеймс почувствовал знакомое сжатие в груди — не страх, не раздражение, а то самое «я здесь лишний», которое включалось автоматически, когда он оказывался рядом с компанией, где все друг друга знали. Он мог бы зайти, кивнуть, сказать «привет» и уйти в свою комнату. Мартин наверняка не стал бы тащить его в общую зону. Но сам процесс — войти, пройти через эту живую стену голосов, ощутить на себе взгляды незнакомых людей — требовал энергии, которой у Джеймса после шести часов в студии не было. Он сунул ключ обратно в карман, достал телефон и написал в чат «Квартира 302»: «я вернулся, но не хочу мешать. зайду позже, когда все уйдут». Ответ пришёл через минуту. «ты не мешаешь, заходи! мы просто играем, хочешь — присоединяйся, хочешь — иди к себе, но дверь не запирай, а то я переживать буду.» Джеймс посмотрел на сообщение и почему-то улыбнулся. «Переживать буду» — это было так свойственно Мартину, что он почти физически представил, как тот хмурится, глядя на телефон, и думает: «А вдруг сосед стоит под дверью и ждёт, когда мы уже уйдём?». Он всё-таки зашёл. В прихожей было натоптано — кроссовки, кеды, одна туфля, которую, судя по всему, скинули прямо посреди прохода. Джеймс обошёл их, повесил свою куртку и выглянул в гостиную. За столом сидели четверо. Мартин — в центре, с картами в руках, с красным от смеха лицом. Рядом с ним парень с короткими чёрными волосами, который крутил в пальцах зажигалку. Напротив — девушка с ярко-розовыми кончиками волос, которая пила колу и что-то строчила в телефоне. И ещё один парень, в очках, с ноутбуком на коленях. — Джеймс! — Мартин заметил его первым, вскочил с места и чуть не опрокинул стул. — Заходи, чего ты там стоишь? Ребята, это мой сосед, Джеймс. Джеймс, это Минхо, Соён, и это Чан, он у нас за главного стратега. — Привет, — сказал Джеймс. — Привет, — ответил парень с зажигалкой — Минхо. — Мартин о тебе рассказывал. — Рассказывал? —Ну-у, что ты тихий и играешь на гитаре. — Минхо усмехнулся. — И что у тебя кружка с отбитым краем, и это «говорит о многом». Джеймс посмотрел на Мартина. Тот покраснел — мгновенно, от шеи до корней волос, и Джеймс впервые увидел эту реакцию вживую, не в чьём-то описании. Мартин начал оправдываться: — Я не в плохом смысле! Я просто заметил, что у тебя кружка… ну, с отбитым краем. И подумал, что ты, наверное, не любишь менять вещи, к которым привык. Это не критика, это… наблюдение. — Наблюдение, — повторил Джеймс. Ему почему-то стало смешно. Не обидно, нет. Просто смешно от того, что этот человек — Мартин, который говорит громче всех и забывает ключи в трёх куртках, — заметил его кружку. Запомнил. И рассказал друзьям. — Садись с нами, — сказала девушка — Соён, отрываясь от телефона. — Мы в дурака играем, но Мартин проигрывает уже третий раз, так что можешь его заменить, если хочешь. — Я не проигрываю, я тактически отступаю! — возмутился Мартин. — Ты просто тупишь, — сказал Чан, не поднимая головы от ноутбука. Джеймс сел на свободный стул. Не рядом с Мартином, а напротив, ближе к выходу, чтобы можно было уйти незаметно, если станет слишком "много". Но пока было нормально. Мартин снова раздал карты, объяснил правила — Джеймс их знал, но не перебил — и игра началась. Они играли около часа. Джеймс выиграл два раза, проиграл один, и в проигрыше оказался виноват Мартин, который отвлёк его дурацким вопросом: «А ты правда не ешь кимчи или просто не любишь нашу?». Джеймс тогда отвлёкся и пропустил ход. — Ты специально? — спросил он, глядя на Мартина. — Нет! Честное слово, я просто хотел узнать! Потому что вчера ты положил в рамен брокколи, но не положил кимчи, и я подумал… — Ты следишь за тем, что я ем? — Джеймс поднял бровь. Мартин снова покраснел. — Не слежу, я просто… я просто внимательный, окей? Иногда. Минхо и Соён переглянулись с такими лицами, которые Джеймс не смог прочитать, но что-то в их взглядах было. После игры Мартин заказал пиццу — три штуки, потому что «все голодные, а Чан без пиццы вообще не человек». Джеймс хотел отказаться, но Мартин уже добавил в заказ вегетарианскую, сказав в трубку: «Да, без мяса, с грибами и сладким перцем, спасибо». И посмотрел на Джеймса с таким видом, будто сделал что-то само собой разумеющееся. — Откуда ты знаешь, что я вегетарианец? — спросил Джеймс, когда Мартин положил трубку. — Ты не вегетарианец, ты просто не ешь мясо, когда можно его не есть. Я видел, ты в прошлый раз в кафе заказал суп без курицы. — Это было два раза. — Ну вот. — Мартин пожал плечами. — Я запоминаю. Джеймс ничего не сказал. Но внутри что-то шевельнулось — тёплое и немного тревожное. Пиццу принесли быстро. Ели на кухне, потому что на столе в гостиной не хватило места. Мартин сидел рядом с Джеймсом — плечом к плечу, и каждый раз, когда он тянулся за соусом или смеялся, его локоть касался плеча Джеймса. Джеймс не отодвигался. И сам не понял, почему. — А вы давно знакомы? — спросил Минхо, кивая на них обоих. — Недели две, — сказал Мартин. — А выглядите как старые друзья. — Минхо ухмыльнулся. — Он уже знает, что ты не ешь кимчи, а ты знаешь, что у него ключи разбросаны в трёх куртках. Это уровень отношений выше, чем у некоторых пар, которых я знаю. — Заткнись, — сказал Мартин, но без злости. — Мы просто соседи. — Ага. Просто соседи, которые знают, сколько сахара друг у друга в кофе. — Ладно, — сказал Мартин, пряча лицо за стаканом колы. — Давайте лучше в мафию сыграем, что ли. Они играли до полуночи. Джеймс не заметил, как время пролетело. Он редко чувствовал себя в компании так легко — обычно ему нужно было прилагать усилие, чтобы поддерживать разговор, улыбаться в нужные моменты, не выглядеть отстранённым. Здесь он почти не разговаривал, просто сидел и наблюдал, иногда вставлял одну-две фразы, но никто не давил, не пытался втянуть его в активное общение. Мартин, кажется, передал своим друзьям какую-то негласную инструкцию: «с Джеймсом можно быть собой, он не обидится, если вы не будете с ним говорить каждые пять минут». Когда гости ушли, Мартин проводил их до двери, потом вернулся на кухню и начал собирать пустые стаканы и тарелки. — Не убирай, — сказал Джеймс, который всё ещё сидел за столом. — Завтра уберу. — Да ты что, это я приглашал, мне и убирать. — Ты устал. Иди спать. Мартин остановился, посмотрел на него. В полумраке кухни его лицо казалось мягче, чем днём, и тени под глазами стали заметнее. — Откуда ты знаешь, что я устал? — Ты зевнул пять раз за последние полчаса. Мартин помолчал, потом усмехнулся — тихо, почти беззвучно. — Мы какие-то странные, да? — В смысле? — Ну, я запоминаю, что ты не ешь мясо, а ты определяешь когда я устал. Это нормально для людей, которые знакомы две недели? Джеймс подумал. — Не знаю. Может, нет. — Но тебя это не напрягает? — Нет, — сказал Джеймс, и удивился, потому что это была правда. — А тебя напрягает? Мартин покачал головой. — Неа. — Он поставил стаканы в раковину и повернулся к Джеймсу. — Слушай, спасибо, что остался. Я думал, ты уйдёшь, как только вернёшься. — Я хотел. — А почему не ушёл? Джеймс не знал, как ответить. Потому что было шумно, но шум оказался не раздражающим, а живым. Потому что Минхо смешно матерился, когда проигрывал. Потому что Соён налила ему колы, даже не спросив, хочет ли он. Потому что Мартин, когда смеялся, запрокидывал голову и закрывал глаза, и это было… нормально. По-человечески. — Просто не ушёл, — сказал он. Мартин кивнул, и Джеймс понял, что объяснений не нужно. Мартин и так понял. — Ладно, я тогда правда пойду спать, — сказал Мартин. — А ты не засиживайся. Спокойной ночи, Джеймс. — Спокойной ночи. Мартин ушёл в свою комнату, и через минуту Джеймс услышал, как он упал на кровать — судя по звуку, даже не раздеваясь. Джеймс посидел ещё немного, потом встал и начал убирать со стола. Мыть посуду, вытирать стол, складывать коробки из-под пиццы. Движения были тихими, чтобы не разбудить Мартина. Когда он закончил, на часах было уже почти час ночи. Он зашёл в свою комнату, лёг на кровать и достал телефон. «сегодня у него были друзья. я остался. было нормально». Ответ от 'M_Ed.' пришёл не сразу — только через пять минут, и это было странно, потому что он обычно отвечал быстрее. «ты остался? это прогресс. рад за тебя ;)». «он заказал пиццу без мяса, хотя я не говорил, что не ем мясо. он просто заметил». «м?» «он многое замечает. это… непривычно». «непривычно, когда кто-то обращает на тебя внимание?» «непривычно, когда это не раздражает». Пауза. Джеймс смотрел на экран, ожидая ответа. Наконец 'M_Ed.' написал: «может, это потому, что он не просто обращает внимание, а делает это естественно. без надрыва. как будто это само собой». «да. наверное». «слушай, Джеймс. я тут подумал…» Джеймс ждал. Но следующее сообщение не приходило. Он смотрел на экран, видел, как появились три точки — он печатал, потом остановился, потом снова печатал, потом снова остановился. «ладно, ничего, забей. поздно уже, я пойду спать. спокойной ночи». Джеймс нахмурился. Он никогда так не делал — не обрывал сообщения на полуслове. Он всегда договаривал до конца, даже если это было что-то неудобное. «ты чего не дописал?» — спросил Джеймс. «правда, ничего. завтра. спи». Джеймс хотел настаивать, но передумал. Если 'M_Ed.' не хочет говорить — значит, не хочет. У них так было заведено: не лезть, если человек не готов. Это правило работало для них обоих, и Джеймс его уважал. «ладно. спокойной». Он выключил экран и положил телефон на тумбочку. В комнате было тихо. За стеной Мартин спал — Джеймс не слышал ни звука, только иногда скрип кровати, когда Мартин переворачивался. Он закрыл глаза и подумал: «Странно. Сегодня я провёл вечер с кучей незнакомых людей, и мне было не нужно уходить в себя, чтобы восстановиться. Я просто сидел и… был». Это было новое ощущение. Как будто в квартире, где он жил, воздух стал чуть менее плотным. На следующее утро Мартин проснулся от того, что кто-то играл на пианино. Не он. Пианино было в гостиной, и на нём кто-то играл — неуверенно, с паузами, как будто подбирал мелодию по слуху. Мартин сел на кровати, прислушался. Это была не его музыка. Он знал свою — свои наброски, свои упражнения, свои импровизации. Это было что-то чужое, и в этом чужом было что-то… знакомое? Не то чтобы он узнал мелодию, скорее, он узнал почерк. Способ вести линию, акценты, то, как пальцы задерживались на нотах чуть дольше, чем нужно. Мартин встал, натянул штаны и вышел в коридор. Джеймс сидел за пианино в гостиной. На нём была та же чёрная футболка, что и вчера, волосы взлохмачены, глаза полузакрыты. Он не слышал, как Мартин подошёл — или делал вид, что не слышит. Мартин остановился в дверях и просто слушал. Джеймс играл что-то медленное, почти грустное. Не классику, не джаз — что-то среднее, что звучало как разговор с самим собой. Левая рука держала бас, правая выводила простую, но красивую мелодию, и Мартин заметил, что Джеймс делает ошибки — иногда берёт не ту ноту, морщится, возвращается и исправляет. Но даже с ошибками это было красиво. Мартин не выдержал. — Ты правда никогда не учился на фортепиано? — спросил он. Джеймс вздрогнул, руки упали на колени. Он обернулся, и Мартин увидел на его лице ту долю секунды, когда человек переключается из «внутреннего» в «внешний». Взгляд стал более осознанным, плечи чуть напряглись. — Прости, я не хотел без спроса, просто… — Да брось, я же сказал — играй, когда хочешь. — Мартин подошёл ближе, сел на диван напротив. — Но ты правда не учился? — Нет. У меня в детстве была старая фонотека, я подбирал. — Подбирал? — Мартин присвистнул. — Слушай, у тебя слух отличный. И постановка… ну, не академическая, но ты чувствуешь инструмент. Это редкость. Джеймс пожал плечами, но Мартин заметил, как кончики его ушей чуть порозовели. — Ты что, смущаешься? — спросил Мартин с искренним удивлением. — Нет. — Смущаешься. — Мартин улыбнулся. — Боже, ты смущаешься от комплиментов. Это мило. — Не говори так. — Как «так»? — Что это «мило». Я не милый. — Окей, ты не милый, — согласился Мартин, хотя думал ровно противоположное. — Ты… грозный. Да. Грозный парень, который играет на пианино в шесть утра и краснеет, когда его хвалят. Джеймс посмотрел на него с выражением, которое Мартин уже научился читать: «ты меня достал, но я не злюсь». — Ты всегда такой с утра? — спросил Джеймс. — Какой? — Громкий. — Я всегда громкий, — сказал Мартин. — Это мой режим по умолчанию. Ты же знаешь. Джеймс ничего не ответил, но Мартин увидел, как уголок его губ дёрнулся вверх — почти улыбка, но нет, не улыбка, так, намёк. — Слушай, — сказал Мартин, чувствуя, что сейчас скажет что-то, о чём, возможно, пожалеет, но остановиться уже не мог. — Ты вчера вечером мне помог убраться. А я, когда проснулся, увидел, что на кухне всё чисто. Ты же всё сам вымыл, да? — Не всё. Ты уже начал. — Я вымыл три стакана. — Мартин усмехнулся. — Там было больше. — Ну и что. — Ничего. Просто… спасибо. — Не за что. Мартин помолчал, глядя на Джеймса. Тот сидел за пианино, всё ещё в пол-оборота, и смотрел куда-то в сторону, на стену, где висела фотография какого-то старого джазового музыканта. — Можно я спрошу кое-что? — сказал Мартин. — Спрашивай. — Почему ты снял комнату именно здесь? Ну, в смысле, я дал объявление, ты откликнулся. Но мог бы найти что-то подешевле или поближе к работе. Джеймс задумался. Мартин видел, как он подбирает слова, и терпеливо ждал. — Я искал недорого, но чтобы было недалеко от центра и чтобы можно было играть по ночам. У тебя в объявлении было написано «музыкант», я подумал, что ты не будешь против шума. — Я не против. Я сам шумлю. — Это я уже понял. Мартин рассмеялся — громко, запрокидывая голову, и Джеймс посмотрел на него с выражением, которое было очень близко к улыбке. — А ещё, — добавил Джеймс после паузы, — мне показалось, что ты нормальный. — По объявлению? — По сообщениям. Ты написал про йогурты. — А, точно. — Мартин вспомнил. — Я тогда подумал: «Надо бы убрать их, а то незнакомый человек подумает, что я неряха». Но потом решил, что если он из-за йогуртов решит не въезжать, то это не мой человек. — И ты оставил их в холодильнике. — Оставил. — Это было… странно. — Странно-странно или странно-нормально? Джеймс посмотрел на него. Взгляд у него был спокойный, но внимательный — как всегда. Мартин уже привык к этому взгляду, но каждый раз ловил себя на мысли, что Джеймс смотрит так, будто читает его, как ноты. Ищет фальшивые ноты. — Нормально, — сказал наконец Джеймс. — Странно-нормально. Мартин выдохнул, даже не заметив, что задерживал дыхание. — Ну и отлично. Они помолчали. Мартин хотел предложить сходить за кофе, но передумал — вчера была тяжёлая ночь, и ему хотелось просто сидеть здесь, в тишине, с этим странным парнем, который играл на его пианино в шесть утра и не считал это чем-то необычным. — Ты доиграешь? — спросил Мартин, кивая на инструмент. Джеймс посмотрел на клавиши, потом снова на Мартина. — Ты не будешь мешать? — Нет. Я тихо посижу. Обещаю. Джеймс усмехнулся — на этот раз точно усмехнулся, и Мартин увидел, как меняется его лицо, когда он позволяет себе улыбнуться. Оно становилось мягче, и Мартин подумал: «Чёрт, а ведь он симпатичный. Очень». Джеймс повернулся к пианино, положил руки на клавиши, закрыл глаза и начал играть. Мартин сидел на диване, поджав ноги, и слушал. Слушал, как Джеймс играет что-то новое — не то, что утром, а что-то более лёгкое, почти весёлое. Пальцы бегали по клавишам увереннее, чем раньше, и Мартин понял, что Джеймс расслабился. Забыл, что его слушают. Это было лучшим комплиментом, который Мартин мог получить. Он закрыл глаза и позволил музыке просто быть. Когда Джеймс закончил, Мартин не сразу открыл глаза. Он сидел, чувствуя, как последние ноты растворяются в утреннем свете, и думал о том, что этот человек — его сосед, которого он знает всего две недели — играет так, будто они знакомы годы. — Ты чего молчишь? — спросил Джеймс. Мартин открыл глаза. — Не хотел мешать. — Ты сказал, что будешь тихо сидеть. Ты сидел тихо. — Ну вот. — Мартин потянулся, хрустнув спиной. — Я умею быть тихим, когда надо. — Редко, но умеешь. — Редко, но умею, — согласился Мартин. — Слушай, а что это было? Твоя композиция? — Набросок. Я вчера вечером в голове услышал, решил попробовать. — Вчера вечером? Когда гости были? — Да. После того как вы ушли. Мартин хотел спросить, что именно он услышал — какую эмоцию, какой образ — но передумал. С Джеймсом не нужно было задавать лишних вопросов. Если захочет — расскажет сам. Или сыграет. — Допишешь — дашь послушать? — спросил Мартин. Джеймс кивнул. — Дам. — Отлично. Тогда я пошёл варить кофе. Ты будешь? — Буду. Мартин встал с дивана, прошёл на кухню, достал турку — не свою, а новую, которую купил на прошлой неделе специально для гостей, но теперь понял, что купил её для Джеймса. Потому что Джеймс пил только свежемолотый, и Мартин заметил это в первый же день. Он засыпал кофе, поставил турку на плиту и вдруг замер. В голове что-то щёлкнуло. Мысль была смутной, неоформленной, но она уже начала пульсировать где-то на границе сознания. Мартин попытался её поймать, но она ускользнула, оставив только странное ощущение дежавю. Он покачал головой, заставил себя сосредоточиться на кофе. Когда он вернулся в гостиную с двумя кружками, Джеймс всё ещё сидел за пианино, но уже не играл. Он смотрел в окно, и свет падал на его лицо, делая его почти прозрачным. — Держи, — сказал Мартин, протягивая кружку. Джеймс взял, сделал глоток и посмотрел на Мартина с выражением, которое Мартин не смог описать. Удивление? Благодарность? Что-то ещё, более сложное. — Ты запомнил, как я пью кофе, — сказал Джеймс. Это был не вопрос. — Ты запомнил, сколько я кладу сахара, — парировал Мартин. — Две ложки. И ты забываешь размешивать. — Потому что мне нравится сладкая кашица на дне. — Это странно. — Это моя фишка. Джеймс снова сделал глоток и поставил кружку на пианино — прямо на крышку, что заставило Мартина внутренне поморщиться, но он ничего не сказал. Это была кружка Джеймса, с отбитым краем, и если он хотел ставить её на пианино — пусть. — Мартин, — вдруг сказал Джеймс. — М? — Ты… когда говорил с друзьями вчера, ты упомянул, что переписываешься с кем-то в интернете. С кем-то, кого не знаешь лично. Мартин замер. — Я это сказал? — Да. Когда вы обсуждали знакомства. Ты сказал: «А у меня есть друг, я его никогда не видел, но мы общаемся уже больше года, и я знаю о нём больше, чем о некоторых своих реальных знакомых». Мартин почувствовал, как к лицу приливает кровь. — Я… да, есть такой. Мы в музыкальном чате познакомились. Он звукорежиссёр, живёт где-то в Сеуле, но мы ни разу не встречались. — Мартин говорил быстро, чувствуя, что внутри поднимается что-то странное — волнение, смешанное с тревогой. — Он… он классный. Очень умный, и мы можем говорить о чём угодно. Иногда я ему пишу просто так, и он всегда отвечает. Даже если через три дня. Он никогда не злится, если я пропадаю. Джеймс слушал, не отрывая взгляда. — А что ты знаешь о нём? — спросил он. — Ну… — Мартин задумался. — Он не любит, когда к нему прикасаются неожиданно. Он играет на гитаре, и очень хорошо, я по описаниям понял. Он… он не ест мясо, если можно его не есть. Он пьёт только свежемолотый кофе и терпеть не может растворимый. У него есть кружка с отбитым краем, которую он таскает за собой уже несколько переездов. Он замолчал, потому что понял, что сказал. Джеймс тоже молчал. В комнате повисла тишина, такая плотная, что можно было резать ножом. Мартин смотрел на Джеймса, Джеймс смотрел на Мартина, и оба, кажется, перестали дышать. — Твоя кружка, — сказал Мартин, глядя на пианино, где стояла та самая кружка с отбитым краем. — Ты… ты тоже не ешь мясо, если можно его не есть. Ты звукорежиссёр. Ты пьёшь свежемолотый кофе. Ты… Он не договорил. Джеймс медленно поставил кружку на пол, рядом с педалью пианино. — Твой ник, — сказал он. — M_Ed. Что он значит? Мартин сглотнул. — Это мои инициалы. Мартин Эдвардс. Я… я думал, ты знаешь. Я думал, ты догадался. — Я не знал. — Но ты… ты всегда писал так, будто знаешь. Ты знал про мои ключи, про йогурты, про то, что я боюсь грозы… — Я не знал, что это ты. — А сейчас знаешь. Джеймс не ответил. Он смотрел на Мартина, и в его глазах было что-то, что Мартин не мог прочитать — слишком много всего сразу. Удивление. Растерянность. И что-то ещё, что Мартин очень боялся назвать. — Это ты, — сказал Мартин, и голос его дрогнул. — Тот самый человек, который сказал мне, что я нормальный, когда я думал, что я слишком громкий. Который не спал со мной по аудиозвонку, когда у меня была паническая атака, потому что я боялся грозы, и ты просто сидел в наушниках и говорил в микрофон, чтобы я слышал, что я не один. — Тот вечер, когда ты сказал, что тебе страшно, и я… я не знал, что делать, я просто включил микрофон и… — И я уснул под твоё дыхание. — Мартин почувствовал, как глаза защипало. — Блять. Джеймс. Это действительно ты. Они сидели друг напротив друга — один на диване, другой на банкетке у пианино, — и между ними было меньше двух метров, но казалось, что расстояние сократилось до нуля. Все эти месяцы переписки, все эти «спокойной ночи», все эти «ты как?», «не забывай поесть», «я рядом» — всё это было сейчас здесь, в этой маленькой гостиной, в утреннем свете, пахнущем кофе. — Я не знал, — повторил Джеймс. — Я переехал к тебе и не знал, что это ты. — А если бы знал? — спросил Мартин. — Ты бы не переехал? Джеймс посмотрел на него. Долго. Потом сказал: — Не знаю. Наверное, переехал бы. Но боялся бы. — Чего? — Что в реальности всё будет не так, как в переписке. Что ты посмотришь на меня и поймёшь, что я не… что я не тот, за кого себя выдаю. — Ты никогда не выдавал себя за кого-то, — сказал Мартин. — Ты всегда был просто собой. Даже когда не хотел говорить, что случилось. Даже когда пропадал на три дня. Ты всегда был собой. И я… я тоже. Я не играл роль. — Я знаю. Джеймс встал. Мартин подумал, что он сейчас уйдёт — закроется в своей комнате, и всё пойдёт по кругу, и они будут жить как соседи, которые слишком много знают друг о друге, чтобы быть просто соседями, но слишком напуганы, чтобы быть чем-то большим. Но Джеймс не ушёл. Он подошёл к дивану, сел рядом с Мартином — так близко, что их плечи почти касались, — и сказал: — Ты плачешь? — Я не плачу. — Мартин вытер щёки рукавом. — У меня просто… аллергия на утро. — На утро. — Джеймс издал короткий смешок. — Да. На резкое осознание, что мой сосед — мой лучший друг, которого я никогда не видел, но знаю лучше, чем кого-либо. — Лучший друг? — Джеймс поднял бровь. — А кто? — Мартин посмотрел на него. — Ты думаешь, я с каждым переписываюсь больше года и рассказываю про свои страхи? Джеймс промолчал. — Ты мой лучший друг, — сказал Мартин. — Даже если ты сейчас встанешь и уйдёшь. Это не изменится. — Я не уйду, — сказал Джеймс. — Не уйдёшь? — Нет. — Он помолчал, потом добавил: — Я только хочу спросить одну вещь. — Какую? — Ты… когда понял? Ну, что это я. Только сейчас? Мартин задумался. — Нет. Я в общем начал что-то чувствовать ещё в первую неделю. Твои привычки, твоя манера говорить, твоя музыка… Но я не хотел верить. Думал, это совпадение. Вчера ночью когда ты написал мне, рассказывая о том что впервые сидел с малознакомыми людьми, но при этом не чувствовал себя не в своем "тарелке". А сегодня, когда ты сел за пианино и начал играть ту мелодию, которую я слышал вчера вечером… нет, не мелодию, а то, как ты её играешь… у меня в голове что-то щёлкнуло. Я просто не успел сказать. — Я тоже не знал, — сказал Джеймс. — Но теперь… теперь я понимаю, почему мне было с тобой так легко. С первого дня. — Потому что мы уже знали друг друга, — повторил Мартин. Они сидели рядом, и Мартин чувствовал тепло, исходящее от Джеймса. Не физическое — хотя и физическое тоже, их плечи почти соприкасались, — а какое-то другое, глубинное. Тепло узнавания. — Я сейчас скажу что-то, — сказал Мартин. — И ты не смейся. — Не буду. — Я боялся, что когда мы встретимся в реальности, ты поймёшь, что я слишком громкий. Что я надоедаю. Что меня слишком много. — Ты громкий, — сказал Джеймс. — Ты надоедаешь. И тебя слишком много. Мартин открыл рот, чтобы сказать, что то, что покажет что он "обиделся", но Джеймс продолжил: — И это ровно то, о чём я думал, когда писал тебе «спокойной ночи» каждый вечер. Я знал, что ты громкий. Я знал, что ты надоедаешь. Я знал, что тебя много. Но мне это нравилось. — Нравилось? — Нравится, — поправил Джеймс. — Блять, — сказал он, вытирая лицо уже обеими руками. — Ты не можешь так говорить, когда я ещё не завтракал. У меня от этого сахар в крови падает. — Это не сахар, это гормоны. — Какая разница. — Мартин шмыгнул носом. — Я просто… я так рад, что это ты. Я не знаю, как объяснить. Я чувствую себя… как будто всё встало на свои места. Джеймс кивнул. — Я тоже. Они молчали. Мартин вдруг почувствовал невероятную усталость — не физическую, а эмоциональную, как будто он только что пробежал марафон и теперь его тело требовало отдыха. Он откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. — Ты устал, — сказал Джеймс. — Немного. — Иди спать. — Не хочу спать. Хочу сидеть здесь. С тобой. — Поспи здесь. Мартин открыл глаза, посмотрел на Джеймса. Тот сидел ровно, смотрел прямо перед собой, и Мартин видел его профиль — чёткий, спокойный, как всегда. Мартин не стал что то говорить. Он подвинулся ближе, положил голову на плечо Джеймсу — сначала осторожно, как будто проверяя, разрешено ли, — и когда Джеймс не отодвинулся, расслабился. Джеймс пах кофе и чем-то ещё, чем пахнет студия звукозаписи — тёплым пластиком, деревом, старыми колонками. Мартин узнал этот запах. Он чувствовал его каждый раз, когда Джеймс возвращался с работы, и раньше не понимал, почему этот запах кажется ему таким родным. Теперь понял. — Ты пахнешь студией, — сказал Мартин сонным голосом. — Ты уже говорил. — Я говорил, что узнаю так ли это на самом деле. Тогда в переписке. Джеймс ничего не ответил, но Мартин почувствовал, как его плечо расслабилось — так расслабляются, когда перестают контролировать каждое движение. — Спокойной ночи, — сказал Мартин. — Сейчас утро, — поправил Джеймс. — Тогда спокойного утра, — согласился Мартин. Он закрыл глаза и почувствовал, как рука Джеймса — осторожно, медленно, как будто боясь спугнуть — легла на его плечо. Не обняла, просто легла. Тёплая, сухая, чуть шершавая. Мартин улыбнулся и провалился в сон. Джеймс не спал. Он сидел на диване, чувствуя голову Мартина на своём плече, и смотрел в окно. Солнце поднялось выше, заливая комнату желтоватым светом, и в этом свете всё казалось чуть-чуть нереальным. Мартин спал. Дышал ровно, иногда вздыхал во сне и вжимался лбом в плечо Джеймса, как кот, который ищет тепло. Джеймс смотрел на него — на спутанные волосы, на длинные ресницы, на приоткрытые губы, из которых вырывалось тихое дыхание, — и думал о том, как сильно изменилась его жизнь за последние две недели. Он привык к одиночеству. Не то чтобы любил его — просто привык. Одиночество было предсказуемым, управляемым, безопасным. В одиночестве не нужно было никому ничего объяснять, не нужно было подстраиваться, не нужно было бояться, что тебя неправильно поймут. Но потом появился он парень из интернета появился в его жизни, когда Джеймс даже не искал никого. Просто зашёл в музыкальный чат, потому что знакомый скинул ссылку, и остался, потому что в чате кто-то написал: «А у кого есть хорошие плагины для сведения вокала? Я пробовал Waves, но голос звучит плоско». Джеймс ответил, и завязался разговор, который не прекращался уже больше года. Он был другим. Он не пытался казаться круче, чем есть. Он смеялся над своими ошибками, рассказывал, как забыл ключи в третий раз за неделю, как боялся грозы, как плакал над фильмом, который даже не был грустным. И Джеймс ловил себя на том, что отвечает ему тем же — рассказывает о том, о чём никогда не рассказывал никому. О том, как тяжело ему было в школе, потому что он не умел заводить друзей. О том, как он боялся, что его музыка никому не нужна. О том, как иногда по ночам он сидел на подоконнике и смотрел на город, чувствуя себя крошечным и ненужным. Он всегда отвечал. Не «всё будет хорошо» — Джеймс ненавидел эту фразу. Он отвечал: «Я понимаю. Я тоже так чувствую иногда. Хочешь, я позвоню тебе, и мы просто поговорим ни о чём?». И Джеймс разговаривал. И это помогало. А теперь этот человек спал на его плече. Джеймс осторожно повернул голову, чтобы лучше видеть лицо Мартина. Во сне он казался младше — без этой своей вечной улыбки, без громкого голоса, без попыток всех обнять и всех развеселить. Просто мальчик, который боится грозы и ест йогурт с клубникой, потому что клубничный — самый вкусный. Джеймс вспомнил, как месяц назад тот написал ему: «ты когда-нибудь думал о том, чтобы встретиться? я имею в виду, в реальности. просто выпить кофе, погулять, что-то такое». Джеймс тогда ответил: «не знаю. я немного боюсь». «чего?» «что ты посмотришь на меня и поймёшь, что я не тот, кого ты себе представлял». «Джеймс. ты тот, кто играет на гитаре в три ночи, потому что не может уснуть. кто пишет мне «спокойной ночи» каждый день, даже если я не отвечаю. кого я, по-твоему, представляю?» «не знаю». «я представляю тебя. просто тебя. и этого достаточно». Джеймс тогда не ответил. Он просто выключил телефон и долго смотрел в потолок, чувствуя, как в груди разрастается что-то тёплое и пугающее одновременно. Теперь он сидел на диване, и тот самый человек спал на его плече, и Джеймс понял, что он был прав. Этого было достаточно. Просто быть собой. Мартин заворочался, что-то пробормотал во сне, потом его рука, которая до этого лежала на коленке, соскользнула и упала на руку Джеймса. Пальцы Мартина сжались — не сильно, просто рефлекторно, как будто он искал опору. Джеймс замер. Он не любил, когда к нему прикасались неожиданно. Он писал об этом ему — и он запомнил. И теперь, даже во сне, Мартин не прикасался к нему внезапно. Его пальцы легли на запястье Джеймса медленно, почти невесомо, и Джеймс не отодвинулся. Он вообще не хотел отодвигаться. Вместо этого он медленно, осторожно перевернул свою руку ладонью вверх и позволил пальцам Мартина лечь в его ладонь. Мартин вздохнул во сне и сжал руку Джеймса сильнее. Джеймс закрыл глаза. В комнате было тихо. С улицы доносились звуки воскресного утра — где-то лаяла собака, кто-то разговаривал по телефону, проехала машина. Всё это было далёким, неважным. Важным было только то, что Мартин спал на его плече, держа его за руку, и Джеймс впервые за долгое время чувствовал себя не одиноким. Он не знал, что будет дальше. Не знал, как они будут жить теперь, когда тайна раскрыта. Не знал, испугается ли Мартин, когда проснётся, или обрадуется, или сделает вид, что ничего не случилось. Но сейчас это было неважно. Сейчас было просто утро, и кофе остыл в кружке на пианино, и Мартин дышал ровно, и Джеймс чувствовал его пульс — ровный, спокойный, живой. Он подумал: «Иногда совпадения — это не случайность. Иногда это просто то, что должно было случиться». И улыбнулся. Мартин проснулся от того, что шея затекла. Он открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где находится. Потолок был не его — выше, и цвет стен другой. И запах… запах кофе, но не его кофе, а тот самый, свежемолотый, который… — Проснулся? — голос раздался совсем рядом, и Мартин резко повернул голову. Джеймс сидел, откинувшись на спинку дивана, и смотрел прямо перед собой. Его плечо, на котором спал Мартин, было неподвижно, и Мартин понял, что Джеймс не двигался всё это время, чтобы не разбудить его. — Сколько я проспал? — спросил Мартин хрипло. — Часа три. — Три часа?! — Мартин сел прямо, чувствуя, как ноет спина. — Ты сидел три часа с моей башкой на плече? — Ну да. — А почему не разбудил? — Ты спал. — Но ты мог… — Ты спал, — повторил Джеймс, и в его голосе было что-то, что заставило Мартина замолчать. Он посмотрел на Джеймса. Тот выглядел уставшим — под глазами залегли тени, волосы ещё больше растрепались, но лицо было спокойным. И на губах… на губах была улыбка. Не та, которой Джеймс улыбался, когда хотел казаться вежливым, а настоящая, тёплая, которая делала его лицо совсем другим. Мартин вдруг заметил, что их руки всё ещё переплетены. Его пальцы лежали в ладони Джеймса, и Джеймс держал их так, будто это было самое естественное дело в мире. — Ты… — начал Мартин, но не закончил. — Что? — Ничего. — Мартин посмотрел на их руки, потом снова на Джеймса. — Ты не против? Я имею в виду… — Если бы я был против, ты бы не спал на моём плече три часа, — сказал Джеймс. — Это правда. — Это правда. Мартин засмеялся — тихо, всё ещё не до конца проснувшись, и этот смех был каким-то новым, не таким громким, как обычно. — Боже, — сказал он. — Я всё ещё не могу поверить. Ты тот самый человек, который написал мне «спокойной ночи» в ту ночь, когда я думал, что схожу с ума. — Ты не сходил с ума. У тебя была паническая атака. — Откуда ты знаешь? — Я погуглил, когда ты отключился. Прочитал, что это такое и что делать. — Ты гуглил, как помочь мне? — Мартин почувствовал, как в груди снова разливается тепло. — Джеймс… — Не начинай, — сказал Джеймс, но без жёсткости. — Я просто… хотел понять. Чтобы в следующий раз знать. — В следующий раз, — повторил Мартин. Они посмотрели друг на друга. — Ты собираешься отпустить мою руку? — спросил Мартин. — Нет, — сказал Джеймс. — А ты хочешь, чтобы я отпустил? Мартин покачал головой. — Нет. И они остались сидеть так — на диване, в гостиной, где пахло остывшим кофе и утром, — держались за руки, и молчали. И это молчание не было тем, от которого хочется убежать. Это было молчание, в котором можно было просто быть. — Джеймс, — сказал Мартин через несколько минут. — М? — А что теперь будет? Джеймс пожал плечами. — Не знаю. Наверное, то же, что и было. Ты будешь забывать ключи, я буду их искать. Ты будешь играть на пианино, я — на гитаре. Мы будем пить кофе по утрам. — И переписываться? — И переписываться. — Джеймс усмехнулся. — Но теперь я буду знать, что ты в соседней комнате. — А я буду знать, что ты рядом. — Да. Мартин улыбнулся. Он чувствовал себя странно — уставшим, но счастливым, как будто после долгой дороги наконец добрался до дома. — Слушай, — сказал он. — А давай сходим куда-нибудь сегодня? Не в кафе через дорогу, а куда-нибудь… ну, не знаю. В парк? Погода хорошая. — Ты хочешь пойти на свидание? — спросил Джеймс. Мартин покраснел. Сильно, до самых корней волос, и Джеймс видел, как краска заливает его лицо, шею, даже уши. — Я… — начал Мартин, но Джеймс перебил: — Я хочу. — Что? — Пойти с тобой в парк. — Джеймс сжал его руку чуть сильнее. — Это называется свидание? Мартин смотрел на него, открыв рот. Джеймс ждал. — Это… — Мартин сглотнул. — Да. Если ты хочешь, чтобы это было свидание. — Хочу. — Тогда это свидание. — Хорошо. Они снова замолчали. Мартин чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, и надеялся, что Джеймс не слышит этого бешеного ритма. Но Джеймс, наверное, слышал. Он слышал всё. — Джеймс, — сказал Мартин. — М? — А ты… ты когда-нибудь думал обо мне как о… ну, не просто как о друге? Джеймс посмотрел на него. Взгляд у него был серьёзным, но в глубине глаз что-то мерцало — тёплое, живое. — Думал, — сказал он. — И? — И боялся, что если скажу, то всё испорчу. Ты был единственным человеком, с которым я мог быть собой. Я не хотел это потерять. — А сейчас? — Сейчас ты сидишь рядом со мной на диване, держишь меня за руку и краснеешь так, будто это в первый раз. — Джеймс улыбнулся. — Думаю, я ничего не испорчу. Мартин засмеялся — громко, запрокидывая голову, и этот смех разлетелся по всей квартире, заполнил каждую комнату, каждую щель. — Ты невозможен. — сказал он, вытирая глаза. — Я знаю. — Я так рад, что ты переехал именно сюда. — Я тоже рад. — И что ты не выкинул эту дурацкую кружку. — Я её никогда не выкину. — Я знаю, — сказал Мартин. — Я знаю о тебе много всего. Джеймс наклонил голову. — Например? — Например, что ты боишься не собак, а того, что собаки будут лаять слишком громко, а ты не сможешь это контролировать. Что ты терпеть не можешь, когда кто-то трогает твои вещи без спроса, но если вещь моя — ты её передвинешь, если она лежит неудобно. Что ты… — Хватит, — сказал Джеймс, и его голос дрогнул. Мартин замолчал. — Почему? — спросил он. — Потому что если ты продолжишь, я, кажется, заплачу. — Ты плачешь? — Не сейчас. Но могу. Мартин посмотрел на него — на этого человека, который всегда казался таким спокойным, таким непроницаемым, и увидел, что его глаза блестят. — Окей, — сказал Мартин тихо. — Не буду. Он поднял их соединённые руки, поднёс к губам и поцеловал костяшки Джеймса — легко, едва касаясь. Джеймс вздрогнул, но не отдёрнул руку. — Это тоже нормально? — спросил Мартин. — Нормально. — Ты уверен? — Мартин. — Джеймс повернулся к нему, и теперь они смотрели друг на друга в упор. — Если ты не перестанешь спрашивать, я сам тебя поцелую. Мартин замер. — Ты… — Я сказал, что хочу, чтобы это было свидание, — сказал Джеймс. — Я не шутил. — Я знаю. Просто… — Просто что? — Просто я думал, что ты… ну, не то чтобы медленный, но… — Но? — Я думал, мне придётся ждать дольше. Джеймс усмехнулся. — Я тоже так думал. Но, видимо, три часа с твоей головой на плече делают со мной что-то странное. — Это хорошо или плохо? — Хорошо, — сказал Джеймс. — Очень хорошо. Он наклонился ближе, и Мартин почувствовал его дыхание на своём лице — тёплое, с запахом кофе. — Джеймс, а... — Помолчи И поцеловал его. Поцелуй был мягким, неуверенным — Джеймс целовал так, как будто боялся сделать больно, как будто Мартин был чем-то хрупким, что можно сломать одним неосторожным движением. Но Мартин не был хрупким. Он придвинулся ближе, положил свободную руку на затылок Джеймса, запустил пальцы в его волосы и ответил на поцелуй. И тогда Джеймс расслабился. Его рука, которая всё ещё держала ладонь Мартина, разжалась, и он обхватил его за талию, притягивая ближе, и Мартин почувствовал, как сильно бьётся его сердце — так же сильно, как у Джеймса. Солнце поднялось уже высоко, заливая комнату светом, и в этом свете всё казалось правильным — их переплетённые руки, их губы, их дыхание, их общая квартира, которая больше не была просто местом, где они спали. Она стала домом.