Зависимость

    Твоя любовь в пакетах, в зиплоках и конвертах

Моя любовь — прожить твою боль

Дерьмовое утро, дерьмовый город, дерьмовый дождь. Да и вообще жизнь то еще дерьмо с какой стороны ее не разглядывай. Бесит. Как же всё бесит. Кэйа курит очередную сигарету на пустой желудок. Это если не считать двух чашек растворимого поила, которое кто-то по ошибке назвал "кофе". Надо бы поесть, но  ему лень вставать и сделать два шага к холодильнику, взять оттуда вчерашние недоеденные спагетти и поставить их в сраную микроволновку. Кэйа проворачивает окурок в пепельнице - раз, другой, превращая его в гармошку. Все только для того, чтобы вытряхнуть из пачки еще одну сигарету. Кухня затянута дымом так, что слезятся глаза, а легкие истошно сжимаются, пытаясь вытянуть из этой отравы хоть каплю кислорода. Кэйе плевать. Ему кристаллически похуй, что там надо его организму. Он устал. Просто пиздецки устал. А ведь еще даже не полдень. Часы издевательски показывают 8:42 AM. В комнате спит Дилюк. Дилюк - это такая рыжая сука, единственный, блядь, вроде как родной человек. Кэйа затягивается и прикрывает глаза. Дым трет горло наждачкой и режет желудок тупым лезвием. И хотел бы не думать, а думается. Дилюк это одновременно и "когда ж ты сдохнешь?" и "не умирай, пожалуйста". Самый близкий и далекий настолько, что ближе до Луны пешком. Кэйа ненавидит его и готов расшибить свою тупую башку, только бы с ним все было в порядке. Жалко, что самому Дилюку насрать на это с высокой колокольни. Кэйа не понимает почему ему еще самому не... Дерьмовое утро после точно такой же ночи. Кэйю заебало срываться ночами в очередной притон, чтобы вытащить оттуда рыжую дрянь. Поправочка: обдолбаную рыжую дрянь. Сколько раз он говорил себе забить на это? Плюнуть и растереть. Забыть, что этот человек когда-то существовал в его жизни. Но нет. Кэйа вечно подрывается, давясь собственным сердцем, которое от страха лезет аж в горло. Каждый гребаный раз он думает: не успею, только не сейчас, господи, пожалуйста. И ровно столько же раз он думает на утро: да сдохни уже, оставь меня в покое, ненавижу тебя. Он хочет плакать. Вот прямо сейчас, на этой кухне. Потому что он так больше не может, но все тянет и тянет лямку, которую сам на себя нацепил. Дилюк говорит: оставь меня в покое. Кэйа говорит: нет. Если бы не Кэйа, то Дилюк бы уже сдох. И он, судя по всему, не против. Это Кэйа по идиотски упорно продлевает их совместную агонию. Лезет, вытаскивает, убеждает, орет и прекрасно понимает, что бесполезно. Все возвращается к исходной точке. Ночь. Звонок. Притон. Дилюк. Наркоманы уже знают Кэйю, а он знает, что за определенную сумму они с радостью сообщат, где этот рыжий мудак.  Вонючие квартиры, тесные клубы, сырые подвалы - Кэйа может с закрытыми глазами нарисовать карту мест, о которых приличному человеку не стоит даже задумываться. Он может создать собственный, мать его, туристический путеводитель: маршруты, достопримечательности, спланируйте свою поездку в один конец. Тишина в квартире разрушается, стоит Дилюку проснуться. Кэйа слышит, как тот тяжело встает со скрипучего дивана, как шаркает по полу, спотыкаясь. Дилюк похож на тень. Утренний свет и дым только усиливают это впечатление, почти превращая в призрака, когда Дилюк появляется на кухне. Кэйа не хочет смотреть, но смотрит. На тусклые волосы, грязной ржавой волной падающие на плечи, на пустые глаза, потрескавшиеся губы с обкусанной кожей. На руки с картой дорог саморазрушения. Он смотрит на мертвеца, который почему-то все еще двигается и иногда говорит. Ярость вспыхивает мгновенно, превращая кровь в бурлящую лаву, которая тут же застывает, покрывается холодной коркой. Эта отрава так и остается внутри, потому что Кэйи уже не хватает даже для того, чтобы орать. Его ни на что, блядь, не хватает. Особенно на то, чтобы спасать того, кто этого не хочет. Бесполезно спрашивать - почему? Потому что Дилюк не ответит. Потому что Кэйи не было рядом, когда он был ему нужен. А теперь слишком поздно быть нужным. Вина тошнотворно скребется внутри каждый божий день, шепчет ему: это ты виноват, ты. И сколько раз не говори самому себе, что Дилюк сам выбрал бегство от реальности, вина только смеется и скребет, скребет то, что осталось от сердца. Не получается просто взять и отпустить, но очень хочется. До тошноты, до пустых бутылок из-под дешевого вина, которые валяются под столом. У Кэйи тоже зависимость. Дилюк. И немного алкоголь. Смешать, но не взбалтывать. Вот этот Дилюк, который сейчас пьет воду из-под крана, цепляясь за край мойки. Лопатки обломанными крыльями выпирают из-под тонкой серой футболки и на это почему-то особенно неприятно смотреть, и Кэйа отводит взгляд. - В следующий раз вытаскивать тебя не буду. Слова хрустят на зубах, как песок, но он  должен их сказать. Потому что это как ебучий ритуал. И он даже знает, что Дилюк скажет в ответ. - И не надо. Я не просил. Вот! Кэйа снова, в который раз, угадал. Ничего не меняется. И Кэйа не уверен, что знает - хочет ли, чтобы поменялось? Пока все остается, как есть, он может ненавидеть, желать сдохнуть, говорить себе, что это в последний раз, когда он тащится в очередной притон. Что будет, если это все исчезнет? Хочется сказать - свобода, возможность жить свою жизнь, забыть наконец все это дерьмо, как страшный сон и вздохнуть с облегчением. Вычеркнуть этого пропащего идиота из своей жизни. Кэйа думает об этом и ему страшно. Они не говорят. Дилюк исчезает из его квартиры, привычно оставляя после себя опустошенность и запах аммиака. Кэйе хочется выть, но вместо этого он достает недопитую бутылку вина из-под стола и пьет прямо из горла выдохшуюся кислятину. Желудок явно не рад такому дополнению к кофе и его сводит спазмом. Кэйа давится, сглатывает густую слюну и швыряет опустевшую бутылку к стеклянным соседкам. Глаза щиплет, но он держится. Ведь надо держаться хотя бы ему, раз этот ублюдок не смог. - Да что б ты сдох, Дилюк. Как же я устал. Блядь, Дилюк, почему..? И все-таки этот вопрос звучит в пустоте и тишине. Кэйа регулярно перебирает картотеку памяти в своей голове, ищет что-то, что ответит на вопрос: какого хуя Дилюк однажды просто взял и похерил всю свою жизнь? У всех бывают трагедии, всем плохо и вообще: жизнь - дерьмо, все бабы - бляди, солнце - ебаный фонарь. Не только же один Кэйа виноват? Или все-таки именно он? Почему кто-то приходит к мысли о том, что - вау, а попробую-ка я дурь, а кто-то нет? Кэйа не знает и его накрывает безысходной тоской. Он живет в этом состоянии все время, когда не злится. Он ненавидит Дилюка. Он любит Дилюка. И он знает, что однажды не успеет. --- Конечно, это случается. Это закономерный итог всего дерьма. Другого как бы и не виделось в перспективе, тут даже удивляться не стоит. Когда человек регулярно вкалывает себе хер пойми что, сложно представить, что это улучшит здоровье. Кэйа приезжает домой после опознания тела. Дилюк не сильно отличался от себя еще живого. Кэйа спокоен, он наконец-то свободен. Можно дышать, можно жить! Забыть дороги к притонам, перестать думать почему и зачем. Бросить пить дешевое вино с утра и травиться сигаретами на пустой желудок. Позаботиться о себе наконец-то, потому что нельзя же так жить. Он думает об этом, механически прибираясь в квартире. Старые бутылки, пустые пакеты из-под чипсов, чашка с новой жизнью - как иронично, -  внутри. У Кэйи вроде как теперь тоже новая жизнь, но внутри пусто. Ни злости, ни ненависти. Дилюка больше нет. Только его забытая куртка на вешалке. Кэйа берет ее, смотрит. Глаза щиплет. Надо выкинуть, кому она теперь сдалась? Или постирать. Проверить карманы, чтобы стиральная машинка не каюкнулась от какой-нибудь хрени, которая там могла заваляться. А ведь и правда завалялась. Маленький зиплок с обещанием неминуемой и отвратительной смерти. Почему кто-то приходит к мысли о том, что - вау, а попробую-ка я дурь, а кто-то нет? Кажется, теперь Кэйа знает. Глаза все еще щиплет и он смаргивает. И прячет то последнее, что его связывает с Дилюком, себе в карман.