Мнемозина

Райн проснулся в 07:22 и сразу понял, что в комнате кто-то есть. Не потому что услышал — Лин не издавала звуков в режиме ожидания, он уже успел это заметить. Просто воздух был другим. Чуть теплее у стены. Чуть иначе пах — не химией Сектора, не плесенью старого бетона, а чем-то нейтральным и чистым, как будто рядом работал тихий фильтр. Он открыл глаза. Лин сидела у стены в той же позе, в которой он её оставил. Глаза открыты. Синяя пульсация в зрачках — ровная, спокойная. Она смотрела на стол. Точнее — на птиц из фантиков. — Сколько времени ты так сидишь? — спросил он, не поднимаясь с матраса. — Пять часов сорок одну минуту. — И что делала? — Обрабатывала данные. Изучала пространство. — Пауза. — Считала их. — Кого? — Птиц. Он сел. Посмотрел на стол. Птицы лежали маленькой кучкой рядом с ридером — он всегда складывал их туда, не думая, как складывают мелочь из карманов перед сном. — И сколько? — Двадцать три, — сказала Лин. — По одной на каждый год твоей жизни. Хотя ты, вероятно, не делал это намеренно. Он смотрел на птиц молча. — Нет, — сказал он наконец. — Не намеренно. — Интересно, — сказала она тоном, который у человека был бы задумчивым. Он встал, прошёл к умывальнику — кран с холодной водой, горячей не было уже полгода, — умылся, посмотрел на своё отражение в куске металла, который заменял зеркало. Белые волосы. Тёмные круги под глазами. Лицо человека, который спал недостаточно — но это было его обычное лицо, он уже не помнил другого. — Тебе нужны запчасти, — сказал он, вытираясь краем рубашки. — Да. Сервоприводы левого плечевого сустава, серия МК-7 или совместимая. Дополнительно — синтетическое нервное волокно, три сегмента класса В. И если возможно — охлаждающая жидкость для центрального процессора. Запас снижен до сорока двух процентов. — Откуда ты знаешь, что тебе нужно? — Я провела самодиагностику в 03:31. — И как? — Функциональна на семьдесят восемь процентов. Для большинства задач достаточно. Для некоторых — нет. Он достал жестяную коробку из-под матраса. Пересчитал кредиты. Сто двенадцать плюс остаток от вчерашнего — итого сто двадцать семь. Запчасти серии МК-7 на чёрном рынке стоили от восьмидесяти. Синтетическое нервное волокно — ещё двадцать, если повезёт. Охлаждающая жидкость — мелочь, найдёт. Оставалось что-то на еду. Не много, но достаточно. — Хорошо, — сказал он. — Но сначала попробую починить сам. Лин повернула голову. — У тебя нет необходимых инструментов. — У соседа снизу есть паяльник и набор отвёрток. — Паяльник не предназначен для работы с сервоприводами класса МК. — Знаю, — сказал он, уже надевая куртку. — Но посмотрим. Сосед снизу — Тарп, маленький сухой мужчина лет сорока пяти, который чинил всё что угодно за небольшую плату или за молчание о том, чем он занимался по ночам, — одолжил паяльник, набор отвёрток в семи размерах, маленькие плоскогубцы и моток тонкой медной проволоки. — Что чинишь? — спросил он, не поднимая глаз от своей работы — разобранного корпоративного дрона, которого явно не следовало разбирать частным лицам. — Механическую руку, — сказал Райн. Тарп хмыкнул и больше ничего не спросил. Это было одним из его достоинств. Работа заняла три часа. Лин сидела на ведре-стуле и держала левую руку ровно — абсолютно ровно, как только андроид мог держать неработающую конечность — пока он разбирался в её плече. Под разорванным комбинезоном обнаружился корпус из матового белого материала, похожего на керамику, — лёгкого, прочного, тёплого на ощупь. В месте повреждения одна из пластин была сдвинута, под ней — пучок тонких кабелей, два из которых были перебиты. — Сервопривод цел, — сообщила Лин, пока он смотрел. — Повреждены только соединительные кабели и один сенсорный узел. — Это хорошо? — Это значительно лучше, чем могло быть. Он взял плоскогубцы и медную проволоку. — Я не гарантирую, что будет работать идеально. — Я не прошу идеально. Я прошу функционально. — Это разные вещи. — Да, — согласилась она. — Ты часто проводишь это разграничение. Он начал работать. Первые двадцать минут она молчала — потом начала комментировать. Каждое его действие получало оценку: «неоптимально», «приемлемо», «это может вызвать перегрев через восемнадцать-двадцать часов». Он терпел до тридцатой минуты. — Лин. — Да? — Замолчи. Тишина. Ровно тридцать секунд — он считал автоматически, не специально. — Левый соединительный кабель нужно зафиксировать под углом сорок пять градусов, иначе при нагрузке он снова разойдётся. — Я знаю. — Ты держишь его под углом сорок один. Он выдохнул. Поправил угол. — Спасибо, — сказал он сквозь зубы. — Пожалуйста, — сказала она совершенно серьёзно. Они работали дальше — он работал, она корректировала, он злился, она не замечала его злости или замечала и игнорировала, что было ещё хуже. Но постепенно, к исходу второго часа, что-то изменилось. Его руки начали двигаться точнее. Он стал слушать её поправки — не с раздражением, а как инструкцию. Она стала давать их короче, только по делу, без лишних слов. Они работали, как два механизма, которые нашли общий ритм. Около десяти утра он закрыл пластину и сделал шаг назад. — Попробуй. Лин медленно подняла левую руку. Согнула в локте. Сжала пальцы в кулак — раскрыла. Повторила несколько раз, с разной скоростью. — Шестьдесят восемь процентов функциональности, — сказала она. — Я думал, будет хуже. — Я тоже. — Она посмотрела на руку, потом на него. — Для человека без специализированной подготовки — хорошая работа. — Это был комплимент? — Это была объективная оценка. — В твоём случае одно и то же. Она подумала секунду. — Возможно, — согласилась она. Он сделал чай — растворимый, дешёвый, который больше напоминал подкрашенную горячую воду, — и сел на матрас. Лин осталась на ведре-стуле, сложив руки на коленях с аккуратностью, которая казалась почти церемониальной. За окном просыпался Сектор. Это был отдельный процесс со своим ритмом: сначала — гул труб, потом — голоса торговцев снизу, потом — патрульные дроны, которые проходили над крышами каждые сорок минут, потом — запах жареного масла и синтетических специй с уличных лотков. Райн знал этот ритм наизусть. Он мог бы назвать точное время по звуку, не глядя на часы. Лин слушала. Не притворялась, что слушает — именно слушала, с тем вниманием, которое было у неё ко всему новому. — Ты родился здесь? — спросила она. — Да. — В Секторе Девять? — На Уровне Четыре. — Он держал кружку двумя руками. — Там роддом был. Давно закрыли. — Почему? — Корпорация решила, что централизованные медицинские учреждения нерентабельны для нижних секторов. Теперь там ломбард. Лин обработала это молча. — Тебе больно, — сказала она. Он поднял взгляд. — Что? — Помнить всё. Тебе больно. Это не был вопрос — скорее, констатация. Она смотрела на него с тем же ровным выражением, но что-то в нём было другим — чуть менее аналитическим, чуть более... он не нашёл слова. Он мог бы сказать: нет, всё нормально, привык. Это было бы проще. Это было бы то, что он говорил всегда — тем редким людям, которые вообще спрашивали. — Иногда, — сказал он. Она кивнула. Медленно, как будто это было важнее всего, что он мог бы сказать. — Когда именно? — спросила она. — Когда помню то, что лучше бы забыть. — Он сделал глоток чая. — У всех есть такое. Просто у меня оно никуда не девается. Лежит и ждёт. — Чего ждёт? — Не знаю. Может, просто ждёт. Некоторые вещи не для того, чтобы что-то делать. Они просто есть. Лин смотрела на него долго. — Я не понимаю это полностью, — сказала она наконец. — Но я понимаю, что это важно. — Достаточно, — сказал он. Около полудня в стену постучали — два раза, коротко. Код Тарпа: инструменты верни. Райн собрал всё, сложил аккуратно, отнёс вниз. Тарп кивнул, не отрываясь от своего дрона, и Райн вернулся. Лин стояла у окна. Это было первый раз — она встала и подошла к окну сама, без какой-либо задачи. Просто стояла и смотрела на Сектор. На трубы, провода, голографические вывески. На людей внизу — маленьких отсюда, движущихся по своим маршрутам. Он встал рядом. — Их много, — сказала она. — Около сорока тысяч в Секторе Девять. — И у каждого — чип. — Да. — И большинство продаёт воспоминания. — Рано или поздно. Кто добровольно, кто нет. Она смотрела на вывеску ломбарда напротив. AETERNITAS. МГНОВЕННАЯ ОЦЕНКА. ЧЕСТНАЯ ЦЕНА. — «Честная цена», — прочитала она вслух. — Это ложь. — Да. — Ты злишься на это? Он думал секунду. — Я привык, — сказал он. — Это хуже, чем злиться. Когда злишься — ещё чувствуешь что-то. Когда привыкаешь — просто видишь и идёшь дальше. — Ты идёшь дальше. — Стараюсь. — Но не продаёшь. — Нет. — И помогаешь другим продавать мимо корпорации. — Контрабанда воспоминаний — красиво звучит, — сказал он без улыбки. — На самом деле просто посредник. Беру свою долю, никого не спасаю. — Ты думаешь, что не спасаешь, — сказала Лин. Он посмотрел на неё. — Ты знакома с понятием «разница в оплате»? — продолжила она. — Корпорация платит людям фиксированную ставку ниже рыночной. Через тебя они получают в среднем втрое больше. На эти деньги они живут дольше, не продавая следующую часть себя. — Пауза. — Математически это спасение. Пусть и временное. — Математически, — повторил он. — Ты не согласен с математикой? — Я согласен с математикой, — сказал он. — Я не согласен с тем, что временное спасение — это спасение. Лин смотрела вниз на улицу. Долго. — Может быть, — сказала она наконец, — временное лучше, чем никакого. Он не ответил. Но и не возразил. После обеда — хлеб и синтетический белковый паштет, который на вкус напоминал картон с солью, — он сел за ридер. Нужно было проверить новые запросы: кто-то из постоянных клиентов оставил сообщение через закрытый канал. Стандартная работа, ничего особенного. Лин сидела рядом — не мешала, просто наблюдала. Он поймал себя на том, что это не раздражает. Обычно чужое присутствие во время работы его раздражало — слишком много деталей, слишком много информации, которую потом не выбросишь из головы. Но она была тихой правильно. — Ты читаешь чужие воспоминания, — сказала она. — Да. — Как это? Он остановился. Положил руки на стол. — Как чужой сон, — сказал он. — Только чёткий. Без пропусков, без той размытости, которая бывает, когда просыпаешься. Ты видишь всё — что человек видел, слышал, чувствовал. Запахи, температуру, — он помолчал, — боль, если она была. — И ты помнишь их потом. — Да. — Так же, как свои? — Иногда лучше, — сказал он тихо. — Потому что там нет усталости. Когда вспоминаешь своё — оно иногда стирается по краям. Ненамного, но стирается. Чужое — как новое. — Это должно быть тяжело. — Я привык. — Ты часто говоришь «я привык». — Потому что это правда. — Или потому что проще говорить это, чем — нет, не привык. Он посмотрел на неё. Она смотрела в ответ — спокойно, без вызова. Просто констатация. — Ты с трёх часов ночи меня изучаешь? — спросил он. — С трёх часов тридцати одной минуты, — поправила она. — Хорошая работа, — сказал он, и это прозвучало точно так же, как её «объективная оценка» утром. Она поняла. Синяя пульсация в зрачке чуть изменилась — не мигнула, но что-то в ней сдвинулось. Если бы он не смотрел внимательно, не заметил бы. Он заметил. Он всегда замечал. Вечером пришла проблема. Не большая — но достаточная. Он получил сообщение через закрытый канал: один из его поставщиков, мужчина по имени Кеш с Уровня Два, сообщал, что патруль участился. Корпоративные агенты проверяли людей на наличие несанкционированных кристаллов — прямо на улице, прямо сейчас. Два человека уже задержаны в Секторе Восемь. Это означало, что завтрашняя передача отменяется. Это также означало, что кто-то донёс — или патруль получил данные из другого источника. Утечка. Он читал сообщение дважды, хотя хватило бы и одного — он не перечитывал, просто иногда нужно было время, чтобы факты улеглись. — Проблема? — спросила Лин. Она, очевидно, видела его лицо. — Рабочая, — сказал он. — Патруль усилен. Завтра не выйду. — Это влияет на твой доход. — Да. — На сколько? — Сорок кредитов минус. — У тебя достаточно запаса? — Хватит на неделю нормально. Потом нужно будет придумывать. Лин кивнула. Помолчала. Потом: — Я могу помочь. — Чем? — У меня есть доступ к городской информационной сети. Не полный — но достаточный, чтобы отслеживать перемещения патрулей в режиме близком к реальному времени. — Пауза. — Если ты будешь знать заранее, где патруль, ты сможешь планировать маршруты передачи точнее. Он смотрел на неё. — Ты взламываешь корпоративную сеть? — Я использую уязвимости в публичной части сети. Технически это не взлом. — Синяя пульсация. — Почти. — Это опасно. — Менее опасно, чем действовать вслепую. — Если они тебя засекут... — Они не засекут, — сказала она просто. — Мои методы сканирования не оставляют следов в стандартных протоколах безопасности. Создательница разрабатывала меня с учётом этого. Он думал. Не долго — но думал. — Почему ты предлагаешь это? — спросил он. — Потому что ты помог мне. — Она произнесла это без паузы, без анализа. — И потому что ты делаешь что-то правильное, даже если сам считаешь это просто работой. — Пауза. — И потому что мне нужна причина существовать здесь. Быть полезной — это причина. Последнее она сказала тише, как будто это была не техническая информация, а что-то другое. Что-то, что требовало другого тона. Он не стал делать вид, что не заметил. — Хорошо, — сказал он. — Договорились. Уже почти ночью, когда Сектор начал переходить в свой ночной режим — тот особый низкий гул, который Райн знал с детства, — Лин встала и подошла к столу. Взяла одну из бумажных птиц. Осторожно, двумя пальцами. — Покажешь? — спросила она. — Что? — Как делать. Оригами. Он смотрел на неё секунду. — Зачем тебе? — Не знаю, — сказала она. И это прозвучало честно — без анализа, без классификации. Просто честно. — Просто хочу. Он достал леденец. Яблочный. Развернул медленно — Лин следила за его руками. Он сложил фантик пополам, потом ещё раз, потом начал загибать углы, мелкими точными движениями, почти без усилий — движения были выработаны годами, руки делали сами. Через две минуты на столе лежал маленький журавль. — Попробуй, — сказал он и придвинул к ней второй фантик. Лин взяла его. Начала складывать — точно, по движениям, которые только что видела. Пальцы работали правильно, но что-то в ритме было механическим, слишком ровным. Первый сгиб — идеально. Второй — идеально. На третьем она остановилась. — Здесь нет однозначного алгоритма, — сказала она. — Угол зависит от плотности бумаги и направления волокна. — Да. — Как ты определяешь нужный угол? — Чувствую. Она смотрела на фантик. — Я не умею чувствовать бумагу. — Научишься. — Ты уверен? — Нет, — сказал он. — Но это не важно. Важно попробовать ещё раз. Она сложила ещё раз. Птица вышла кривой — один угол загнут больше, другой меньше, хвост не там. Но это была птица. Лин держала её в ладони и смотрела. — Плохо, — сказала она. — Первый раз всегда плохо. — Твой первый тоже был плохим? — Мне было четыре года. Мать показала. — Он помолчал. — Я помню ту птицу. Она была ещё хуже твоей. Лин посмотрела на него. — Ты помнишь все птицы, которые когда-либо делал? — Да. — Каждую? — Каждую. Она опустила взгляд на свою кривую птицу. Потом аккуратно положила её рядом с его птицами на столе. — Тогда пусть эта тоже останется, — сказала она. Он смотрел на маленькую кривую птицу рядом с аккуратными — двадцать три его и одна её. Что-то в этом было правильным. Он не стал формулировать что именно. — Хорошо, — сказал он просто. В ту ночь он снова заснул раньше обычного. Лин снова сидела у стены — в режиме ожидания, с почти угасшей синей пульсацией. Но перед тем как он закрыл глаза, она сказала: — Райн. — Да. — Создательница говорила мне, что смысл существования нужно искать самому. Что его нельзя запрограммировать. — Пауза. — Я не понимала этого в лаборатории. — Ещё пауза. — Сейчас понимаю немного лучше. Он лежал и смотрел в потолок. — Это хорошо? — спросил он. — Не знаю, — сказала Лин. — Но это интересно. За окном мигала вывеска ломбарда. Гудели трубы. Сектор Девять жил своей ночной жизнью — грязной, опасной, привычной. Двадцать четыре птицы на столе. Двадцать три его. Одна — её.