«Закон 479»

Пролог

1986 год

Это был воскресный день. Драко помнил это потому, что по воскресеньям отец не работал, а сидел в кабинете с газетой, потягивая кофе, и позволял себе ту редкую расслабленность, которая делала его почти обычным человеком. Мать в такие дни обычно играла на фортепиано в малой гостиной, и звуки старинных мелодий струились по коридорам, смягчая суровую красоту особняка. Но в то воскресенье в доме был ещё кто-то. Драко помнил, как спускался по лестнице, держась за перила, потому что ступеньки были слишком высокими для его ног. Он слышал голоса из кабинета отца — один, низкий и размеренный, принадлежал Люциусу, второй был тише, с хрипотцой, которую Драко тогда не умел определить, но которая казалась ему похожей на звук старого, хорошо настроенного инструмента. Он толкнул дверь. Она была тяжёлой, но он уже научился налегать на неё плечом, и она поддавалась. — Папа, — сказал он, входя, и замер. В кресле у камина сидел незнакомец. Вернее, не совсем незнакомец — Драко видел этого человека раньше, когда тот появлялся в доме, всегда неожиданно и всегда ненадолго. У него были длинные чёрные волосы, сальные и прямые, как струи дождя, и глаза, которые, казалось, видели всё, даже то, что от них пытались спрятать. Обычно, когда этот человек приходил, отец отправлял Драко в детскую, и Драко слушал, прижавшись ухом к двери, как они разговаривают — долго, иногда до полуночи, и их голоса были слишком тихими, чтобы разобрать слова. Но в тот раз отец не отправил его в детскую. Может быть, потому что разговор был почти закончен. Может быть, потому что у Драко был такой вид, что отправить его значило бы устроить сцену, а Люциус Малфой ненавидел сцены. — Драко, — сказал отец, и в его голосе была та спокойная властность, которая не допускала возражений, но в тот момент прозвучала почти мягко. — Ты знаком с профессором Снейпом. — Да, папа, — ответил Драко, подходя ближе. Он был воспитанным мальчиком — Нарцисса следила за этим. Он знал, что нужно поклониться, и поклонился, как учила мать: ровно настолько, чтобы показать уважение, но не настолько, чтобы это походило на унижение. — Здравствуйте, сэр, — сказал он. Снейп кивнул. Его лицо было непроницаемым, как всегда, но Драко, даже в свои шесть, умел замечать такие вещи, которые другие дети пропускали мимо ушей. Ему показалось, что губы Снейпа чуть дрогнули — не в улыбке, нет, но в чём-то, что могло быть её отдалённым родственником. — Здравствуй, Драко, — сказал Снейп, и его голос, обычно резкий, прозвучал почти мягко. Драко не знал, что сказать дальше. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел то на отца, то на гостя. В кабинете было тепло — камин горел, хотя на улице стоял конец августа, и воздух был тёплым и влажным после дождя. Запах кофе смешивался с запахом старых книг и ещё чем-то, что Драко тогда не мог определить, но что теперь, спустя десять лет, он бы назвал запахом зелий — горьковатым, травянистым, чуть сладковатым на послевкусии. — Драко, — снова сказал отец, и в его голосе появилась нотка, которую Драко научился распознавать задолго до того, как понял её значение. Это была нотка предупреждения. — Ты что-то хотел? Драко замялся. Он действительно что-то хотел — он хотел показать отцу рисунок, который нарисовал утром, изображающий дракона, которого он видел в книге о магических существах. Но сейчас, под взглядами двух взрослых, рисунок показался ему глупым и детским. — Ничего, папа, — сказал он. — Просто хотел поздороваться. Отец кивнул, и Драко уже собрался уходить, когда Снейп неожиданно заговорил: — Покажи, что у тебя в руке. Драко вздрогнул. Он сжал рисунок сильнее, но Снейп смотрел на него так, что спрятать что-то было невозможно. — Это просто… — начал Драко, но Снейп перебил: — Я не спрашиваю, что это. Я прошу показать. Драко посмотрел на отца. Люциус смотрел на Снейпа с выражением, которое Драко не мог прочитать — что-то между удивлением и одобрением. Наконец, он кивнул, и Драко, нехотя, разжал пальцы. Рисунок был действительно не очень хорош. Дракон получился каким-то неуклюжим, с непропорциональными крыльями и слишком длинным хвостом, и Драко вдруг остро почувствовал, как глупо это выглядит — стоять перед профессором Снейпом, одним из самых уважаемых зельеваров в стране, с этим детским каракулем. Но Снейп не рассмеялся. Он взял рисунок своими длинными пальцами, рассмотрел его внимательно, и его лицо, обычно такое суровое, вдруг стало… другим. Не мягче, но как будто на нём открылась какая-то новая грань, которую Драко не видел раньше. — У дракона, — сказал Снейп, указывая на крылья, — мембрана должна быть шире. Иначе он не сможет летать. А хвост… — он провёл пальцем по длинной изогнутой линии, — у китайского дракона хвост должен быть короче и увенчан кисточкой, а у европейского — длиннее и без кисточки. Ты рисовал европейского? Драко кивнул, не в силах говорить. Он был ошеломлён — профессор Снейп, которого все боялись, которого даже отец, казалось, уважал с какой-то особой, почти осторожной почтительностью, говорил с ним о драконах. О его драконе. — Тогда хвост правильный, — сказал Снейп, возвращая рисунок. — А крылья нужно доработать. Он снова посмотрел на Драко, и в его глазах, чёрных и глубоких, как колодцы в старых замках, Драко увидел что-то, чего не мог назвать. Это было не тепло — Снейп не был тёплым человеком. Это было что-то вроде признания. Как будто Снейп увидел в этом неуклюжем рисунке что-то, что стоило того, чтобы на него обратить внимание. — Спасибо, сэр, — сказал Драко, и эти слова вышли у него искренними, без той вежливой отстранённости, которую он обычно использовал в разговорах со взрослыми. Снейп кивнул, и Драко, чувствуя, что больше не может оставаться в этой комнате, где воздух стал вдруг слишком плотным, выбежал в коридор. Но в коридоре он не пошёл сразу в детскую. Он остановился у двери, прижавшись к косяку, и прислушался. Ему было шесть лет, и он ещё не знал, что подслушивать нехорошо, или, может быть, знал, но не мог удержаться. — Ты не обязан был этого делать, — сказал отец, и в его голосе было что-то, что Драко не узнал. Что-то, что звучало почти как… смущение? Нет, Люциус Малфой не смущался. Но что-то близкое. — Я знаю, — ответил Снейп. — Я сделал это потому, что хотел. Наступила тишина. Драко представил, как они сидят — отец в своём кресле с высокой спинкой, Снейп в кресле у камина, и между ними стол с кофейными чашками, и пергаменты, разложенные в том порядке, который говорил о том, что работа уже закончена, и теперь они просто сидят, потому что… потому что им нравится сидеть так? Драко не понимал. — Он хороший мальчик, — сказал Снейп, и в его голосе появилась та хрипотца, которая делала его похожим на старого, но всё ещё сильного зверя. — Не испорченный. — Пока, — ответил отец, и в этом слове была тяжесть, которую Драко не мог измерить. — Но я не смогу вечно защищать его от того, что его ждёт. — Никто не может, — сказал Снейп. — Но ты даёшь ему то, что не дали тебе. И это больше, чем у большинства. Они замолчали, и Драко, устав стоять у двери, пошёл в детскую, где спрятал рисунок под подушку и долго лежал, глядя в потолок и думая о том, почему профессор Снейп, которого все называют полукровкой и над которым даже отец иногда посмеивается в разговорах с матерью, говорил с ним так, как будто он был… важным. Не важным человеком — важным в другом смысле. Как будто он имел значение. Драко не знал тогда, что это был один из тех редких дней, когда он видел Северуса Снейпа не через призму слухов и предрассудков, а таким, какой он есть. И не знал, что очень скоро он всё испортит. Это случилось через несколько месяцев. Отец устраивал званый обед — такие обеды были обычным делом в доме Малфоев, где собирались чистокровные семьи, чтобы обсудить дела, заключить союзы и, как говорила мать, «поддержать видимость нормальной жизни». Драко, которому исполнилось семь, позволили присутствовать за столом — не за взрослым, конечно, но в детской гостиной, куда после основных блюд переходили молодые гости. Среди гостей был и профессор Снейп. Драко заметил его сразу — он стоял в углу большой гостиной, с бокалом в руке, и разговаривал с каким-то стариком, чьё имя Драко не запомнил. Снейп был одет в чёрное, как всегда, и в свете хрустальных люстр его лицо казалось ещё более бледным, чем обычно. Драко сидел за маленьким столиком в углу, где мать велела ему вести себя тихо и никому не мешать. Ему было скучно, и он слушал разговоры взрослых, стараясь понять, о чём они говорят. Он уже знал, что есть слова, которые нельзя произносить вслух, и что некоторые темы обсуждаются только шёпотом, когда дети не слышат. Но он слышал. Он слышал, как двое мужчин, стоявших неподалёку, говорили о Снейпе. Их голоса были тихими, но Драко сидел близко, и ветер, который гулял по гостиной, доносил до него обрывки фраз. — …не понимаю, зачем Малфой его приглашает, — говорил один, толстый, с красным лицом и густыми усами. — Он же полукровка. Нашёлся тут… — Люциус всегда был странным, — отвечал второй, худой и бледный, с глазами навыкате. — Дружит с кем попало. Помнишь ту историю со школой? Сколько лет он потратил, чтобы снять с этого Снейпа обвинения? А зачем? Полукровка, маглорождённый… одним больше, одним меньше. — Говорят, он даже в Министерство писал, — хмыкнул первый. — Лично Макнейру. Просил пересмотреть дело. — он вновь усмехнулся. — Представляешь? Люциус Малфой, наследник древнейшего рода, просит за какого-то выскочку из грязи. — Ну, Снейп не совсем из грязи, — задумчиво сказал второй. — Говорят, его мать была из рода Принцев. Но это не меняет сути. Полукровка есть полукровка. Драко слушал, и в его детской голове складывалась простая, как ему казалось, картина: Снейп — полукровка. Это слово он слышал от отца, который иногда произносил его с презрением, обсуждая тех, кто, по его мнению, не заслуживал места в волшебном мире. Драко не знал точно, что оно означает, но знал, что это что-то плохое. Что-то, чего нужно стыдиться. И в тот момент, когда он смотрел на Снейпа, стоящего в углу, одинокого среди всех этих чистокровных аристократов, которые поглядывали на него с тем особым презрением, которое может себе позволить только тот, кто уверен в своей безнаказанности, в Драко вскипело что-то. Что-то, что он потом, много лет спустя, назовёт желанием доказать, что он — Малфой, что он выше, что он лучше, что он не такой, как этот человек, который почему-то всегда смотрит на него так, как будто видит что-то, чего не видят другие. Он встал из-за стола и пошёл через гостиную. Он не знал, что собирается сказать. Может быть, он хотел повторить слова, которые слышал от взрослых, чтобы показать, что он уже большой и понимает такие вещи. Может быть, он хотел ударить Снейпа самым больным, что знал, потому что в глубине души обижался на него за то, что тот однажды, несколько месяцев назад, увидел его рисунок и сделал его… особенным. А потом снова стал чужим, далёким, холодным, и Драко не знал, как вернуть тот момент, когда между ними что-то было. Он подошёл к Снейпу, который как раз закончил разговор со стариком и повернулся, собираясь уйти. — Профессор Снейп, — сказал Драко, и его голос прозвучал громче, чем он хотел. Снейп посмотрел на него. Его лицо было спокойным, но в глазах что-то дрогнуло — как будто он уже знал, что сейчас произойдёт. — Драко, — сказал он. — Ты должен быть за своим столом. — Я хотел спросить, — Драко чувствовал, как сердце колотится в груди, но остановиться уже не мог. Слова, которые он слышал от мужчин, крутились в голове, и они были такими простыми, такими понятным — Это правда, что вы полукровка? Снейп замер. В гостиной стало тихо. Драко слышал, как кто-то из гостей поперхнулся, как звякнул хрусталь в чьей-то руке, как мать, сидевшая в дальнем конце комнаты, вдруг перестала разговаривать с дамой в зелёном платье и повернула голову. Снейп смотрел на Драко. Его лицо ничего не выражало — оно было как каменная маска, которую надевают на статуи, чтобы защитить от дождя. Но его глаза… в его глазах Драко увидел что-то, что заставило его похолодеть. Это была не злость. Это была боль. Огромная, старая боль, которая была такой глубокой, что её невозможно было измерить словами. — Да, — сказал Снейп, и его голос был ровным, как поверхность пруда в безветренный день. — Я полукровка. — Драко! — голос отца был резким, как удар хлыста. Драко обернулся. Люциус стоял в дверях гостиной, и его лицо было белым от гнева. Драко никогда не видел отца таким. Даже когда он разбил вазу, которая досталась матери от бабушки, отец только покачал головой и сказал, что нужно быть осторожнее. Но сейчас его глаза метали молнии, и его руки сжимали трость так, что костяшки побелели. — В мой кабинет, — сказал Люциус, и в его голосе не было ничего, кроме ледяной, абсолютной власти. — Немедленно. Драко пошёл, чувствуя, как ноги становятся ватными. Он прошёл мимо Снейпа, который не смотрел на него, мимо гостей, которые отводили глаза, мимо матери, которая сидела, выпрямившись, и её лицо было таким же белым, как у отца. В кабинете Люциус закрыл дверь. Драко стоял посреди комнаты, сжавшись, и ждал. Он знал, что его будут наказывать, но не знал, как именно. Отец никогда не бил его — в доме Малфоев не было места грубости. Но были другие способы наказания, которые Драко боялся больше, чем любых ударов. — Ты знаешь, что ты сделал? — спросил Люциус, и его голос был спокойным. Слишком спокойным. — Я… — Драко сглотнул. — Я спросил профессора Снейпа, правда ли он полукровка. — Ты оскорбил человека, который является гостем в моём доме, — сказал Люциус, и каждое слово падало как камень. — Ты публично унизил его. Ты показал всем, что мой сын — невежественный, грубый мальчишка, который не знает элементарных правил приличия. — Но я просто спросил! — вырвалось у Драко. — Взрослые сами говорят, что он полукровка, и что это плохо, и что… — Взрослые, — Люциус перебил его, и его голос стал ещё более ледяным, — могут говорить всё, что угодно. Но ты — мой сын. И ты должен знать, что есть вещи, которые не обсуждаются при посторонних. Есть вещи, которые не ставят под сомнение. Есть люди, которых нужно уважать независимо от их происхождения. — Но вы сами говорили, что чистокровные лучше! — Драко чувствовал, как слёзы подступают к глазам, но он сдерживался. Малфои не плачут. — Вы говорили, что полукровки и маглорождённые — это… — Я говорил много вещей, — снова перебил его Люциус, и в его голосе появилась нотка усталости, которую Драко не понял. — Но я никогда не говорил, что можно оскорблять человека только за то, что он не чистокровный. Происхождение — это не главное. Главное — что человек делает с тем, что ему дано. — Он подошёл к Драко и встал перед ним, глядя сверху вниз. Драко поднял голову, чтобы видеть его лицо, и увидел в его глазах не только гнев, но и что-то ещё. Разочарование? Боль? Он не знал. — Профессор Снейп, — сказал Люциус медленно, как будто взвешивал каждое слово, — спас больше жизней, чем ты можешь себе представить. Он рисковал собой ради людей, которые никогда не сказали бы ему спасибо. Он отдал этой стране больше, чем любой из тех, кто сейчас сидит в моей гостиной и перешёптывается у него за спиной. И он сделал это, зная, что его происхождение всегда будет поводом для таких, как ты, чтобы унизить его. Драко молчал. Он не понимал, о чём говорит отец. Какие жизни? Какой риск? Для него Снейп был просто учителем, который иногда приходит в дом и разговаривает с отцом о вещах, о которых Драко не позволяют знать. — Завтра, — сказал Люциус, — ты извинишься перед профессором Снейпом. Ты скажешь ему, что был неправ. Ты скажешь ему, что тебе стыдно. И если я узнаю, что ты когда-нибудь ещё раз позволил себе подобное, ты будешь иметь дело со мной. — Но почему? — голос Драко сорвался. — Почему вы защищаете его? Он же не наш! Он же не… — Не смей, — Люциус наклонился, и его лицо оказалось так близко, что Драко видел каждую морщинку, каждую родинку, каждую тень под глазами. — Не смей заканчивать эту фразу. Ты понял меня? Драко кивнул. Он не мог говорить — горло сжалось так, что слова не проходили. Люциус выпрямился. Он смотрел на Драко долго, очень долго, и в его взгляде было что-то, что Драко запомнил на всю жизнь. Это было не наказание. Это было… предупреждение. Предупреждение о том, что в мире есть вещи, которые не укладываются в простые схемы, и что если он не научится видеть эту сложность, он никогда не станет тем, кем должен стать. — Иди в свою комнату, — сказал Люциус. — И подумай над тем, что ты сделал. Драко пошёл. В коридоре он столкнулся со Снейпом, который выходил из гостиной, направляясь к выходу. Они встретились взглядами, и Драко увидел в его глазах то же самое, что видел раньше — ту странную глубину, которая делала его одновременно страшным и… не страшным. Притягательным, может быть. Или просто живым. — Профессор Снейп, — начал Драко, но Снейп поднял руку, останавливая его. — Завтра, — сказал он. — Твой отец сказал, что ты извинишься завтра. Я приду. И он ушёл. Драко стоял в коридоре, слушая, как затихают его шаги, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Что-то, что он потом, много лет спустя, назовёт первым уроком. Уроком о том, что мир не чёрно-белый. Что есть люди, которые не вписываются ни в какие категории. Что есть связи, которые нельзя объяснить словами вроде «дружба» или «уважение» — потому что они больше, глубже, сложнее. На следующее утро Снейп пришёл. Драко ждал его в малой гостиной, и когда Снейп вошёл, он встал, как учила мать, и сказал: — Профессор Снейп, простите меня. Я был неправ. То, что я сказал, было грубым и неуместным. Я обещаю, что больше никогда не позволю себе такого. Снейп смотрел на него долго, и Драко чувствовал, как его сердце колотится, как будто от этого взгляда зависела его жизнь. — Принято, — сказал Снейп наконец. — Но запомни, Драко. Слова имеют вес. Особенно те, которые бросают, не задумываясь. Их нельзя взять обратно. Даже если ты извинишься, даже если ты искупишь свою вину, тот, кого ты ударил, будет помнить. Всегда. Он повернулся и вышел, оставив Драко одного в большой, залитой солнцем гостиной, где на стенах висели портреты предков, и все они смотрели на него с тем особым выражением, которое появляется на лицах тех, кто знает, что вы совершили ошибку, и ждёт, исправитесь ли вы её. Драко не плакал. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел в окно, где по идеально подстриженному газону гулял павлин, распустив хвост, и его перья переливались всеми цветами радуги. И в этом блеске, в этом показном великолепии, было что-то, что вдруг показалось Драко таким же фальшивым, как его собственные слова, которые он говорил вчера, пытаясь казаться взрослым. Он не знал тогда, что этот урок станет отправной точкой. Что он будет возвращаться к нему снова и снова, каждый раз, когда будет видеть Снейпа и отца вместе, и будет пытаться понять, что же их связывает. Что-то, что не укладывается в привычные схемы. Что-то, что делает их больше, чем друзьями, но не такими, как в тех книгах, которые он потом прочитает и будет сравнивать, и находить неточности, потому что реальность всегда сложнее вымысла.

Особняк Малфоев,

октябрь 1993 года

Драко Малфой не был дураком. В шестнадцать лет он уже научился тому, чему некоторые не учатся за всю жизнь: смотреть. Не просто видеть — а вглядываться. Впитывать детали, которые другие пропускают. Запоминать интонации, жесты, те микроскопические трещины в броне, через которые проглядывает правда. Малфои выживали семь столетий не благодаря силе и не благодаря богатству. Они выживали потому, что умели наблюдать. И Драко был Малфоем до мозга костей. Но всё, чему он научился за эти годы, оказалось бесполезным в то воскресное утро, когда он впервые увидел отца не таким, каким знал его всегда. Увидел его слабым. Уязвимым. Человечным. Всё началось с воскресенья. Как и десять лет назад, когда он впервые увидел Снейпа в кабинете отца, держащего в руках его неуклюжий рисунок дракона. Но теперь он был старше. И теперь он замечал больше. Намного больше.

***

Особняк Малфоев просыпался медленно. Серый свет октябрьского утра просачивался сквозь высокие стрельчатые окна, ложась на мраморные полы бледными прямоугольниками. Где-то в глубине дома часы пробили девять — мерно, тяжело, как удары сердца. Драко спустился по лестнице, держась за перила. Дом был тих — слишком тих для субботнего утра. Обычно мать играла на фортепиано в малой гостиной, и звуки старинных мелодий струились по коридорам. Но сегодня пианино молчало. И из кабинета отца доносились голоса. Он знал этот второй голос. Тихий, с хрипотцой, как звук старого, хорошо настроенного инструмента — голос профессора Северуса Снейпа. Драко приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы видеть и слышать, но не быть замеченным. Кабинет был погружён в полумрак. Камин горел, но огонь был пригашен. В креслах сидели двое. Люциус Малфой, его отец, в тёмно-синем домашнем халате, с распущенными волосами — зрелище, которое Драко видел не чаще нескольких раз в год. И напротив него — Северус Снейп. Профессор зельеварения выглядел ужасно: пепельно-серое лицо, тени под глазами глубиной в дюйм, впалые щёки. Даже его вечно сальные волосы казались более тусклыми, чем обычно. Он сидел, откинувшись в кресле, и держал чашку с чаем обеими руками, словно боялся, что она выскользнет из ослабевших пальцев. — Ты сошёл с ума, — говорил Люциус. В его голосе не было привычной ледяной вежливости, которой он встречал гостей. Не было и той официальной холодности, которую он обычно демонстрировал даже близким. Голос отца звучал так, как Драко слышал его только в разговорах с матерью — мягко, но с подтекстом, который невозможно было проигнорировать. — Три дня, Северус. Три дня без сна. Ты хоть понимаешь, что зелья, которые ты варишь в таком состоянии, могут убить человека? Не того, для кого они предназначены, а тебя самого. Ты выглядишь как оживший экспонат из кабинета мадам Трюк. У тебя под глазами такие круги, что их можно использовать как мишени для тренировки авроров. А твой цвет лица… Мерлин, Северус, ты бледнее, чем призраки в Запретном коридоре. Я серьёзно. Домовые эльфы в страхе разбегаются, когда видят тебя. Один из них — Филли — спросил у меня, не призрак ли ты, и не нужно ли накрывать для тебя стол с учётом того, что ты не ешь уже три дня. Снейп даже не моргнул. Он сделал медленный глоток чая — того самого, отвратительного чая с полынью и корнем мандрагоры, который варила мать Люциуса, — и ответил с той ленивой, тягучей интонацией, которая обычно приводила студентов в бешенство: — Они убьют человека, если я не доварю их вовремя. И я спал. Четыре часа в четверг. Это больше, чем ты спишь обычно, между прочим. Твоя бессонница уже легендарна. Домовые эльфы в Министерстве слагают о ней песни. Я слышал одну из них на прошлой неделе — очень трогательная баллада в стиле гоблинских народных сказаний. Там есть куплет про то, как ты в три часа ночи переставляешь книги на полках в алфавитном порядке, а потом обратно — по цвету обложек. Это правда? — Четыре часа за три дня — это не сон, это агония. Ты выглядишь так, будто тебя переехала карета, запряжённая фестралами, а потом они решили потоптаться на тебе для удовольствия. И ты ещё смеешь критиковать мой внешний вид? Я, между прочим, сплю по семь часов каждую ночь. Семь. Нарцисса следит за этим. У неё есть график. Она заносит мои часы сна в специальную книгу. В кожаном переплёте. С золотым тиснением. Это подарок от её матери. — Лестное сравнение. Ты всегда умел подобрать нужные слова. — Снейп пошевелился в кресле, и Драко заметил, как его рука на секунду сжала подлокотник. Жест боли. Снейп быстро убрал руку на колени, но Драко уже заметил. — Твой риторический талант пропадает зря. Тебе стоило пойти в адвокаты. Или в цирк. Там ценят тех, кто умеет громко и без толку размахивать руками. А насчёт твоего сна… Нарцисса записывает в книгу не твои часы сна, а часы, которые ты проводишь в кровати. Между ними огромная разница. Я видел эту книгу. В прошлый раз, когда ты «спал» семь часов, ты на самом деле проспал три, а остальные четыре смотрел в потолок и строил планы мирового господства. Я прав? — Я не строю планов мирового господства. Я строю планы, как заставить тебя нормально питаться. Это намного сложнее. Мировое господство требует меньше усилий. — Люциус подался вперёд, и в свете камина его лицо оказалось освещённым наполовину. — Ты на грани, Северус. Ты на грани, и я не позволю тебе упасть. Даже если для этого мне придётся приковать тебя к кровати. Я серьёзно. Я найму домовых эльфов, которые будут дежурить у твоей постели круглосуточно. Я попрошу Нарциссу присматривать за тобой. Я сам буду приезжать в Хогвартс каждый вечер, если понадобится. И не думай, что я шучу. Я уже заказал наручники с бархатной обивкой и подогревом. Чтобы тебе было комфортно. Два комплекта — на случай, если один сломается. Или если ты решишь их отпилить. Я знаю, ты умеешь отпиливать наручники. Та история с цепями Флавиуса — это было впечатляюще, но я не дам тебе повторить подвиг в моём доме. — Ты не можешь приезжать в Хогвартс каждый вечер. У тебя есть обязанности в Министерстве. Заседания Попечительского Совета. Твои бесконечные встречи с людьми, которых ты терпеть не можешь, но с которыми должен поддерживать отношения, потому что это «долг Малфоев перед обществом». Или ты собираешься послать их всех к Химерам? Хотя, я слышал, Химеры сейчас в моде. Их даже разводят в Уэльсе. Там целая ферма. Они дают шерсть, из которой вяжут свитера. Невероятно тёплые, говорят. И очень модные. Представляешь, Люциус Малфой в свитере из химерьей шерсти? Это был бы скандал века. — Мои обязанности — это моя проблема. Твоё здоровье — это тоже моя проблема. Потому что если с тобой что-то случится, кто будет варить эти чёртовы зелья для больницы Святого Мунго? Кто будет терпеть Поттера на уроках? Кто будет называть меня идиотом, когда я делаю глупости? У меня нет других кандидатов на эту должность. Я проводил собеседования. Один кандидат сказал, что я «слишком высокомерен». Представляешь? Мне сказал это какой-то тип с усищами, который работал в отделе по борьбе с контрабандой драконьих яиц. У него была серьга в носу. И татуировка в виде дракона на лысине. Он сказал, что мой уровень высокомерия «превышает допустимые нормы даже для чистокровного аристократа». Я был почти польщён. — Ты и сам отлично знаешь, когда делаешь глупости. Тебе не нужен для этого кто-то со стороны. Твоё отражение в зеркале тебе всё скажет. Оно говорит тебе каждое утро, но ты не слушаешь. Между прочим, твоё зеркало очень красноречиво. Я слышал, оно даже пишет стихи. В прошлый раз, когда я был здесь, оно прочитало мне сонет про твою причёску. Очень пафосный. Ритм хромал, но в целом неплохо. — Мне нужен. — Люциус замолчал на секунду, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Мне нужен ты, Северус. Ты это знаешь. Ты знаешь это уже двадцать лет, но каждый раз делаешь вид, что не слышал. Так вот, слушай сейчас: я не хочу просыпаться по утрам и проверять, не отправил ли ты свою душу к праотцам из-за того, что не мог оторваться от котла. Я не хочу. И ты не имеешь права делать мне такую больно. Понял? Ты не имеешь права умирать. Я запрещаю. Это приказ. Как куратор. Как друг. Как… как человек, который не знает, что будет делать, если тебя не станет. В его голосе дрогнуло что-то такое, что заставило Драко замереть у двери. Он никогда не слышал отца таким. Никогда. Даже когда умирал дедушка Абраксас, даже когда какие-то сделки шли не так, как планировалось, даже когда мать потеряла ребёнка между Драко и его не родившимся братом или сестрой — тогда отец был бледен и молчалив, но не… не таким. Не этим. Снейп не ответил. Он смотрел в огонь, и его лицо было непроницаемым, но Драко заметил, как его пальцы чуть заметно дрогнули, сжимая чашку. Чай в чашке пошёл рябью — крошечные круги расходились от центра к краям. — Ты всегда умел надавить на нужную точку, — сказал Снейп наконец. Голос его был ровным, но Драко почувствовал, что это — маска. Профессор носил маску всегда, но сейчас она была тоньше обычного, и сквозь неё проступало что-то уязвимое, почти детское. — Всегда, Люциус. С первого дня, как ты ворвался в мою жизнь со своей дурацкой книгой по алхимии и своими дурацкими речами о том, что я «могу быть больше, чем думаю». Ты даже тогда умел надавить. И я не понимал, как ты это делаешь. Думал, это какая-то магия Малфоев. Потом понял — это просто ты. Ты сам по себе — оружие массового поражения. — Это потому, что я знаю тебя. — Люциус откинулся на спинку кресла. Жест был расслабленным, но Драко видел, как напряжены плечи отца под домашним халатом. — Я знаю тебя дольше, чем ты варишь зелья, Северус. Я знаю, когда ты лжёшь, когда ты скрываешь, когда ты пытаешься убедить меня, что всё в порядке, хотя на самом деле ты на грани. Я знаю, что ты не спал не три дня, а пять. Я знаю, что ты не ел нормально уже неделю. Я знаю, что ты скрываешь боль в левом плече — старую травму, которую Флавиус оставил тебе двадцать лет назад. Я знаю всё. Потому что я смотрю. Я всегда смотрел. Я смотрел на тебя, когда ты думал, что никто не видит. Я смотрел на тебя, когда ты был в больнице, и когда ты был в лаборатории, и когда ты сидел в моём кабинете и пил мой чай, который ты ненавидишь, но пьёшь уже двадцать лет. Ты думаешь, я не замечаю? Я всё замечаю. Я не идиот, каким ты меня считаешь. Между прочим, я был лучшим на курсе по наблюдательной магии. Профессор Когсворт говорил, что у меня «талант замечать то, что другие пропускают». И этот талант я посвятил тебе. Так что радуйся. Или жалуйся. Но факт остаётся фактом: я вижу тебя насквозь. — Ты идиот, — сказал Снейп. — Но не поэтому. — А почему? — Люциус склонил голову набок, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который Драко видел, когда отец был в хорошем настроении и готовился к долгой словесной дуэли. — Потому, что ты до сих пор здесь. Со мной. Со мной, который никогда не говорит тебе спасибо. Со мной, который называет тебя идиотом при каждой встрече. Со мной, который приносит тебе одни проблемы. Ты здесь. Двадцать лет. Ты идиот. Ты мог бы быть где угодно. Мог бы быть на каком-нибудь острове с пальмами и молодыми ведьмами, которые не называют тебя идиотом. Или с пожилыми ведьмами. Или с драконами. Или вообще в одиночестве — это было бы лучше, чем терпеть меня. Но ты здесь. Со мной. Ты идиот. Самый большой идиот из всех, кого я знаю. И я знаю много идиотов. Я преподаю в школе. Школа — это рассадник идиотов. Но ты превосходишь всех. Люциус улыбнулся. Улыбка была мягкой, почти нежной, но с ноткой самодовольства, которая была ему так к лицу. — Я здесь, потому что ты — единственный человек, который называет меня идиотом и при этом смотрит на меня так, будто я что-то значу. Я здесь, потому что ты варишь зелья для детей, которых даже не знаешь — и не хочешь знать, потому что дети — это, по твоему выражению, «сборище крикливых, неблагодарных, сопливых созданий, которые не отличают корень мандрагоры от корня подсолнуха, хотя разница очевидна даже для тролля». Я здесь, потому что ты — самый упрямый, самый невыносимый, самый замечательный человек из всех, кого я встречал. И я останусь здесь, даже если ты выгонишь меня. Понял? Даже если ты наложишь на меня заклинание отталкивания, я приползу обратно. У меня есть опыт. Я уже делал так однажды. После той твоей выходки с Флавиусом. Ты тогда сказал: «Убирайся, Малфой, я не хочу тебя больше видеть. Ты — причина всех моих проблем. Если бы не ты, я бы не пошёл в эти подземелья, не спас Блэка, не получил эту рану, не…» А я вернулся через час с книгой по алхимии. Помнишь? Ты читал её три дня и не спал. Опять. Я тогда чуть с ума не сошёл, потому что ты опять не спал, а я принёс книгу, думая, что она тебя отвлечёт и успокоит. А она сделала только хуже. С тех пор я приношу тебе только скучные книги. Про садоводство. Или про вышивку. Или про историю гоблинских войн в пересказе для детей. Ты их ненавидишь. Но засыпаешь после двух страниц. Это работает. Снейп молчал долго. Так долго, что Драко успел подумать, не уснул ли профессор с открытыми глазами. Но потом Снейп заговорил. Голос его был тихим, почти неразличимым, но каждое слово падало в тишину кабинета как камень в воду — с точным, тяжёлым всплеском. — Шесть часов. — Восемь. — Семь. — Восемь, и я дам тебе «Тайны алхимического симбиоза» Гримшоу. Тот самый экземпляр с авторскими комментариями на полях. Тот, который ты хотел украсть у меня три раза. И четыре раза пытался скопировать тайно, когда я выходил из комнаты. Я знаю. У меня есть специальные чары на книжных полках. Они фиксируют каждое прикосновение. Я видел отчёт. Ты трогал эту книгу семь раз за последние два года. Семь, Северус. И каждый раз ты делал вид, что просто проходил мимо и случайно задел корешком. Но чары не обманешь. Они записывают даже намерение. А твоё намерение каждый раз было: «украсть, прочитать, не вернуть». Не стыдно? — Я не хотел её украсть. Я хотел её одолжить. На неопределённый срок. С правом пролонгации. И с возможностью делать пометки на полях. Это не кража. Это называется «долгосрочное заимствование с правом пользования». Есть разница. Большая. Юридическая. Я консультировался с гоблином. Он сказал, что формулировка корректная. Он даже составил договор. Я могу показать. Там всё по закону. В гоблинском праве, конечно. Но гоблинское право древнее магического и имеет приоритет в вопросах заимствования литературных материалов. Так что формально ты не можешь предъявить мне претензий. Только моральных. А моральные претензии меня не волнуют. У меня нет морали. Я преподаю в Хогвартсе. — Ты консультировался с гоблином по поводу кражи моей книги? — Я консультировался с гоблином по поводу формулировки. Он сказал, что это законно. В гоблинском праве. А гоблинское право, как известно, древнее магического и имеет приоритет в вопросах заимствования литературных материалов. Я же сказал. Ты не слушаешь. Это у тебя профессиональное. Ты никогда не слушаешь, что тебе говорят. Ты слушаешь только себя. И свои планы мирового господства. — Ты невыносим. — Знаю. Восемь часов, и книга моя. И я не буду делать в ней пометки. На полях. Ладно, буду. Но только карандашом. Стираемым. И ты никогда об этом не узнаешь. Потому что я сотру. Когда закончу читать. Если я вообще когда-нибудь закончу её читать. Может, я буду читать её вечность. Как тот фолиант по тёмным искусствам, который ты дал мне на четвёртом курсе. Я до сих пор его читаю. Он лежит у меня под подушкой. Я перечитываю главу про инферналов каждый раз, когда не могу уснуть. Это помогает. Не потому, что глава скучная — она очень интересная, там есть схема вызова, которую я не могу воспроизвести, потому что не хватает магической силы, но в теории… — Книга твоя. Но если ты не выспишься, я пришлю домовых эльфов с дубинками. И они будут стоять над твоей кроватью и смотреть, как ты спишь. Если ты откроешь глаза, они будут бить дубинками по полу. Громко. В ритме вальса. Не просто вальса, а венского вальса. Самого быстрого. Они репетировали. Я дал им инструкции. И метроном. Они готовы. — Ты не посмеешь. — Я Малфой. Я посмею всё. Я уже заплатил эльфам. Они ждут только моего сигнала. И у них есть запасные дубинки. На случай, если первые сломаются. Они очень серьёзно относятся к своим обязанностям. Филли уже наточил дубинку. Он сказал, что это будет «лучшая ночная смена в его жизни». В этот момент дверь кабинета открылась, и вошла Нарцисса. В длинном зелёном халате, с чашкой чая в руках — второй чашкой, потому что первую она уже принесла Снейпу, а эта была для Люциуса. Она двигалась бесшумно, как всегда, но Драко заметил лёгкую улыбку на её губах — ту самую, которая появлялась, когда она смотрела на этих двоих. — Люциус, — сказала она, и её голос был тёплым, как только что испечённый хлеб, но с ноткой мягкого упрёка. — Ты обещал, что не будешь давить на него с утра пораньше. Мы договаривались. Ты поклялся именем Мерлина. Я слышала. Я стояла за дверью. Ты сказал: «Клянусь именем Мерлина, что не буду давить на Северуса с утра пораньше, не буду читать ему нотации о его здоровье, не буду угрожать ему домовыми эльфами с дубинками и не буду использовать фразу «ты выглядишь как оживший экспонат» до полудня». Ты нарушил все пункты. Кроме последнего. Сейчас ещё нет полудня. Но ты использовал фразу «оживший экспонат»? Использовал. Я слышала. Ты сказал это, когда я входила. Так что клятва нарушена. Мерлин будет недоволен. — Я не давил, — ответил Люциус с ноткой человека, который оправдывается перед женой и знает, что это бесполезно. — Я просто… настоятельно рекомендовал. С аргументацией. С цифрами и фактами. Я подготовил презентацию. На двенадцати пергаментах. С диаграммами. И графиками. Там есть график зависимости продолжительности сна от количества сваренный зелий. Очень наглядный. Я использовал три цвета чернил. Но он не дал мне её показать. Он сказал, что «диаграммы не заменят здравого смысла». Хотя диаграммы как раз и есть визуализация здравого смысла. Это я ему объяснял. Три раза. — Ты угрожал приковать меня к кровати, — сказал Снейп. — Я бы назвал это давлением. С отягчающими обстоятельствами. И с бархатными наручниками. Ты упомянул бархатные наручники. Это уже переходит все границы. Что скажут в Министерстве, когда узнают, что член Попечительского Совета коллекционирует бархатные наручники? И с подогревом. Ты сказал «с подогревом». Это звучит ещё хуже. Это звучит как… я не знаю, как это звучит, но точно не как забота о здоровье. — Ты на моей стороне? — Люциус повернулся к Снейпу с выражением «предательство». — Я тебя спасаю, я тебя вытаскиваю из твоей же гробницы, я готовлю презентации на двенадцати пергаментах с тремя цветами чернил, а ты… ты на стороне Нарциссы? — Я на стороне здравого смысла, — ответил Снейп, и его губы дрогнули в том, что у него называлось улыбкой. — А здравый смысл подсказывает, что твоя жена права. Как обычно. Ты слишком громко говоришь. Я бы услышал тебя даже через две закрытые двери. И через три этажа. И, наверное, в Азкабане тебя тоже слышали. Я слышал, у них там акустика отличная. Высокие своды, каменные стены, эхо. Твои крики разносились бы по всем камерам. Заключённые аплодировали бы. Это подняло бы им настроение. А ты знаешь, что заключённым в Азкабане нужно поднимать настроение. Иначе они умирают. Ты бы спасал жизни, Люциус. Своими криками. Нарцисса поставила чашку на столик и села на диван. Движения её были плавными, почти текучими, как у кошки, которая знает, что всё в этом доме принадлежит ей, включая этих двоих, которые ведут себя как дети. — Северус, — сказала она, — твоя работа важна. Но твоё здоровье важнее. Ты же знаешь, что если с тобой что-то случится, Люциус сойдёт с ума. А я не хочу иметь дело с ним в таком состоянии. Он становится невыносимым — ещё более невыносимым, чем обычно. Он начинает разговаривать с портретами. Он переставляет мебель. Он пытается готовить. Прошлый раз он сжёг кухню. Домовые эльфы до сих пор в шоке. У одного из них посттравматический синдром. Он вздрагивает каждый раз, когда видит плиту. Филли пришлось отправить на реабилитацию к моей сестре. Ты знаешь, как это сложно — отправлять домовых эльфов на реабилитацию. Они сопротивляются. Говорят, что «это их долг — страдать за хозяев». Но я настояла. И знаешь что? Он вернулся через месяц с плакатом «Жизнь после кухни». Он повесил его на дверцу шкафа с кастрюлями. Теперь каждый раз, когда я открываю этот шкаф, я вижу этот плакат. С надписью «Ты не один». И рисунком эльфа, который обнимает котелок. Это мило, но жутковато. — Я не сойду с ума, — возразил Люциус. — Я совершенно нормален. Моё состояние психического здоровья подтверждено сертификатом от мадам Помфри. Она выдала его мне в прошлом году после того инцидента с… ну, ты знаешь. После того, как я пришёл к ней с жалобами на бессонницу и она сказала, что «если я не перестану переживать о Северусе, она свяжет меня и отправит в Мунго». Я тогда обиделся. Но сертификат взял. Он у меня в сейфе. Под замком. С печатью. — Ты сойдёшь с ума, — мягко поправила Нарцисса. — Ты всегда сходишь с ума, когда с ним что-то случается. Я помню, как ты метался по дому, когда он лежал в больничном крыле после того нападения в семьдесят втором. Ты не спал три ночи, не ел, не разговаривал ни с кем, кроме него. Ты сидел у его постели и читал ему вслух книги по алхимии, хотя был уверен, что он не слышит. Ты плакал, когда он открыл глаза. Ты, Люциус Малфой, который не плакал даже на похоронах своего отца — ты тогда сказал, что «Малфои не плачут, они мстят». Я не хочу повторения. У меня на это нет нервов. И времени. Я женщина занятая. У меня есть цветы, которые нужно поливать. У меня есть фортепиано, на котором нужно играть. У меня есть сын, которого нужно воспитывать. И у меня есть вы двое, которых нужно… ну, вы знаете. — Нарцисса, — голос Люциуса был тихим, почти умоляющим. — Не надо. — Надо, — сказала она. — Потому что он должен знать. Он должен знать, что ты готов на всё ради него. И что я тоже готова. Мы семья, Северус. Ты — часть этой семьи. И мы не позволим тебе разрушать себя. Даже если для этого придётся запереть тебя в подвале и кормить с ложечки. У нас есть отличный подвал. Люциус его специально оборудовал. Там даже есть камин и кресло-качалка. И книжный шкаф. Я уже положила туда несколько книг. Скучных. Про садоводство. И про вышивку. И про историю гоблинских войн в пересказе для детей. Люциус сказал, что это помогает тебе засыпать. Так что подвал готов. Ждёт тебя. Снейп смотрел на неё долгим взглядом. В его чёрных глазах, обычно пустых и непроницаемых, сейчас что-то мерцало — что-то, что Драко не мог определить. Благодарность? Удивление? Боль? — Ты всегда умела находить нужные слова, Нарцисса, — сказал он наконец. — Это потому, что я женщина, — ответила она с улыбкой. — Мы умеем то, что не под силу мужчинам. Например, говорить то, что думаем, не прячась за колкостями. Или за бархатными наручниками с подогревом. — Я не прячусь за колкостями. Это мой естественный стиль общения. Я родился таким. Моя мать рассказывала, что в роддоме я вместо того, чтобы заплакать, сказал медсестре: «Ваш метод пеленания оставляет желать лучшего. И вообще, одеяло слишком синтетическое». Она тогда обиделась. Но это правда. Одеяло было синтетическим. Я помню. У меня отличная память на ткани. — Твой естественный стиль общения — это защитный механизм, который ты выработал в детстве, чтобы никто к тебе не приближался. Но мы уже приблизились. Так что можешь снять доспехи. Мы тебя не укусим. Даже если ты будешь просить. У нас есть правила. В этом доме кусаться запрещено. Даже если очень хочется. Даже если жертва — Люциус. Даже если он этого заслуживает. Особенно если он этого заслуживает. — Я не ношу доспехов. — Носишь. Но мы их уже пробили. Так что давай, расслабляйся. Пей чай. Терпи Люциуса. Это твоя судьба. Твоя карма. Твоё проклятие. Как хочешь назови. Но от него не убежишь. Он найдёт тебя. Даже в подвале. Даже в Хогвартсе. Даже в Азкабане. У него есть связи. Снейп вздохнул. Глубоко, тяжело, как человек, который признаёт поражение. — Ладно, — сказал он. — Восемь часов. Но если ты пришлёшь домовых эльфов с дубинками, я наколдую им рога. И хвосты. И заставлю их петь серенады. Я знаю заклинание. Оно называется «Песнь вынужденного веселья». Очень редкое. Я нашёл его в той книге, которую ты мне дал. На странице, которую ты заклеил. Я знаю, ты заклеил её, потому что думал, что я не должен читать про это заклинание. Но я прочитал. Сквозь клей. У меня есть навык. Я читаю сквозь клей уже двадцать лет. С тех пор, как ты начал заклеивать страницы с опасными заклинаниями. Это не работает. Я всё равно читаю. Я даже пишу конспекты. — Договорились, — сказал Люциус. — И не наколдуешь. Ты слишком слаб для колдовства. Твоя магия сейчас как свечка на ветру. Дунешь — погаснет. Так что не дуй. Лежи. Спи. Восстанавливайся. — Это вызов? — Это констатация факта. — Я тебе покажу констатацию факта. Когда высплюсь. Я тогда тебе такую констатацию покажу — ты охренеешь. Прости, Нарцисса. — Ничего, — сказала Нарцисса. — Я слышала и не такое. От вас двоих. Особенно по ночам, когда вы думаете, что я сплю. Я не сплю. Я всё слышу. И запоминаю. У меня есть блокнот. Я записываю самые интересные фразы. Потом, когда мне грустно, я их перечитываю. Это поднимает настроение. — Покажешь, когда он выспится.я. А ты — обратился он к Снейпу — молчи и пей чай. — Люциус кивнул на чашку в руках Снейпа. — Пей. До дна. Я буду смотреть. Снейп взял чашку, сделал глоток и поморщился. Сильно. Вся его маска невозмутимости рухнула на секунду, и Драко увидел, как профессор скривился, как ребёнок, которому дают лекарство от кашля. — Всё так же отвратительно, — сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Каждый раз одно и то же. Горько, мерзко, противно. Как будто я пью жидкую полынь с добавлением надежды и разочарования. Это мамин рецепт? — Я знаю, — сказал Люциус. — Это мамин рецепт. Она считает, что так полезнее. Добавка из полыни и корня мандрагоры. Для укрепления иммунитета. И для общего тонуса. И для того, чтобы «мужчины перестали ныть и начали заботиться о своём здоровье». Это её цитата. Я записал. Она сказала это в прошлый раз, когда ты был здесь. Ты тогда тоже морщился. И пытался вылить чай в цветочный горшок. Я видел. Я тогда ничего не сказал, потому что цветок был уже мёртв. Ты его убил своим чаем. Это был редкий экземпляр. Из Новой Зеландии. Я его привёз за триста галлеонов. Он продержался три дня. Потом ты пришёл, выпил чай, и цветок умер. Я похоронил его в саду. У него есть маленький камень. С надписью «Здесь покоится цветок, павший жертвой маминого чая». — Полезнее для кого? Для врагов? — Для всех. — Я не буду это пить. — Будешь. — Не буду. — Будешь. Я Малфой. — Это не аргумент. — Это единственный аргумент, который тебе нужен. И потом, ты пьёшь его двадцать лет. Если бы он был таким отвратительным, ты бы давно перестал. Или нашёл способ его улучшить. Ты же мастер зелий. Ты можешь добавить что-нибудь, чтобы перебить вкус. Но ты не добавляешь. Потому что тебе нравится страдать. Тебе нравится чувствовать себя мучеником. Ты наслаждаешься этим. Я прав? — Я пью, потому что жалко тебя. Ты так стараешься. Каждое утро завариваешь этот чай. Кипятишь воду в специальном чайнике. Добавляешь ингредиенты в определённой последовательности. Помешиваешь по часовой стрелке. Я видел. У тебя есть ритуал. Ты даже надеваешь специальный фартук. С надписью «Лучший заварщик чая в мире». Нарцисса подарила тебе этот фартук на день рождения. Я помню. Ты был так горд. Ты надел его и сказал: «Теперь я официально лучший». Это было трогательно. И жалко. Поэтому я пью. — Врёшь. — Правда. — Ты плохо врёшь. У тебя дёргается левое веко, когда ты врёшь. Я заметил это на втором курсе. С тех пор я всегда смотрю на твоё левое веко. Оно дёргается. Сейчас дёрнулось. Три раза. Быстро. Значит, ты врёшь. — Мальчики! — голос Нарциссы был расслабленным, на лице сияла улыбка, но её слова, её тон были беспрекословны. Так говорили обычно с балующимися детьми, а она всегда говорила так с этими двумя. — Прекратите. Вы оба. Северус, пей чай. Люциус, прекрати смотреть на его веко. Это неприлично. И вообще, ты обещал, что не будешь его анализировать. Ты дал слово. На собрании Попечительского Совета. Перед всеми. Ты сказал: «Я, Люциус Малфой, клянусь не анализировать мимику и жесты Северуса Снейпа в присутствии третьих лиц, особенно в присутствии моей жены, потому что это её смущает». Ты поклялся. Я была свидетелем. — Это была шутка. — Клятвы не шутят. Ими подписывают себе смертный приговор. — Я пошутил про клятву. — Ты не умеешь шутить. Твои шутки всегда звучат как клятвы. Это твоя проблема. Снейп сделал ещё один глоток. И ещё один. Драко видел, как его кадык двигается, когда он глотает — медленно, с усилием, как будто каждая капля даётся ему с трудом. — Я ненавижу тебя, — сказал он Люциусу, не поднимая глаз. — Знаю, — сказал Люциус. — Пей давай. И не разговаривай с набитым ртом. Это неприлично. — У меня не набит рот. Я сделал глоток. Это разные вещи. — Пей. Драко отошёл от двери. Он стоял в коридоре и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёплое. Что-то, что не имело названия. Что-то, что было похоже на… нет, он не знал, на что это было похоже. «Они как старые супруги, — подумал он. — Которые ненавидят друг друга, но не могут жить друг без друга. Которые спорят о каждой мелочи, но при этом знают о другом всё. Которые могут оскорблять друг друга самым изощрённым образом и при этом… при этом…» Он не знал, как закончить эту мысль.

***

День прошел суматошно, эльфы сами не понимали что творится, они бегали то за ключами, то за цепями, и все это соправождалось командным голосом отца, отдающим приказы, и не терпещим возражения, и бурчанием профессора Снейпа, что он не ребенок, и что его не нужно запирать, в замке как какую-то принцессу, но отец стоял на своем не доверял? Опасался? Драко не знал как это описать. К вечеру все стихло, последнее что Драко слышал, как отец провожал профессора Снейпа до гостевых спален, в восточном крыле. С фразой: «Ты останешься здесь, ты проспишь восемь часов, так тебе точно не удастся меня провести». Голоса были тихими, но интонации он запомнил навсегда. В голосе отца было то, что он слышал только в разговорах с матерью: мягкость, почти нежность. В голосе Снейпа — усталое, но искреннее тепло, которое тот никогда не позволял себе на людях. Когда дверь за профессором закрылась, Люциус ушёл в свои покои, а Нарцисса — в оранжерею. Драко остался один. Он стоял в коридоре, глядя на тяжёлую дубовую дверь кабинета отца. Внутри ещё пахло кофе, табаком и горьковатыми нотами зелий — запах Снейпа, который Драко научился распознавать задолго до того, как понял, что это значит. Он толкнул дверь. Кабинет был погружён в полумрак — шторы задёрнуты, камин почти погас. Драко подошёл к письменному столу отца, массивному, из чёрного дуба с инкрустацией серебряной змеёй. Провёл пальцами по резьбе — гладкой, отполированной временем. Нижний ящик был заперт. Драко знал это. Знал, что открывать его неправильно. Знал, что отец никогда не простил бы ему этого вторжения. Но он также знал, что если не сделает этого сейчас, то никогда не сможет смотреть на отца и Снейпа без этого грызущего вопроса, который разъедал его изнутри. Палочка в руке дрожала. — Alohomora. Замок щёлкнул. Драко выдохнул — медленно, как учила мать в минуты волнения. Он опустился на колени перед открытым ящиком. Внутри лежали папки — старые, пожелтевшие, перевязанные выцветшими шёлковыми лентами. Некоторые были надорваны по краям, другие — аккуратно подшиты, с сургучными печатями Министерства Магии, которые давно потрескались. Он вытащил верхнюю папку. На обложке было выведено каллиграфическим почерком отца: «Дело № 479/С-С-72. Снейп, С. Т.». Драко открыл её дрожащими пальцами. И начал читать.       «Уважаемые господа,       *Я, Люциус Абраксас Малфой, наследник древнего и благородного рода Малфоев, член Попечительского Совета Хогвартса (временное удостоверение № 784-М, выдано 1 сентября 1972 года), обращаюсь к вам с официальным прошением о пересмотре дела № 479/С-С-72 в отношении Северуса Тобиаса Снейпа, осуждённого 3 сентября 1972 года по статье 17, параграф 3 Закона о Реформации Несовершеннолетних Волшебников (принят 18 марта 1967 года).*       Обвинение: использование Непростительного заклинания (Империус) в отношении несовершеннолетнего мага Маркуса Эйвери (четвёртый курс, Слизерин), квалифицированное как «покушение на насильственное подчинение воли с отягчающими обстоятельствами». Наказание: четыре года условного заключения в стенах Хогвартса с испытательным сроком, статус «поднадзорного», назначение куратора (протокол № 47), запрет на использование волшебной палочки вне учебных занятий сроком на один год, обязательные сеансы психомагистра раз в две недели, ежемесячные отчёты о поведении, предоставляемые куратором главе факультета и директору школы.       *Я выступаю в качестве куратора мистера Снейпа согласно протоколу № 47 (подтверждающие документы прилагаются). За время моего кураторства (сентябрь 1972 года — настоящее время) мной были собраны доказательства, свидетельствующие о том, что обвинение было сфабриковано Отделом Экспериментальной Магии Министерства Магии под руководством директора Филиуса Флавиуса (временное удостоверение № 001-Д, аннулировано 15 марта 1973 года) с целью изоляции мистера Снейпа и последующего использования его в качестве «экспериментального образца» для нелегальных исследований по подавлению и модификации магических способностей у несовершеннолетних.*       Вот факты, которые я прошу принять к рассмотрению:              *1. Мистер Снейп на момент совершения инцидента находился в состоянии аффекта, вызванного длительным психологическим и физическим насилием. Согласно заключению психомагистра Миранды Фаули (лицензия № 892-ПМ, прилагается), «длительное нахождение в стрессовой ситуации у несовершеннолетних магов с нестабилизированной магической основой может привести к временной потере контроля над магическими способностями, что не является признаком криминальной склонности и не может служить основанием для применения статьи 17, разработанной для случаев преднамеренного и осознанного использования Непростительных заклинаний». Мистеру Снейпу на момент инцидента было четырнадцать лет, однако его магическое развитие было замедлено из-за неблагоприятных домашних условий.*       *2. Мистер Снейп защищал свою мать, Эйлин Принц-Снейп (урождённую Принц, чистокровную ведьму, лишённую наследства в 1960 году за брак с маглом), которая на момент инцидента подвергалась физическому насилию со стороны Тобиаса Снейпа (магла, с подтверждённой историей алкоголизма и агрессивного поведения). Применённое заклинание было направлено не на причинение вреда Маркусу Эйвери, который пытался заснять происходящее для последующей травли и шантажа, а на предотвращение его вмешательства в ситуацию, которая могла привести к гибели магловского гражданина (Эйлин Снейп). Мистер Снейп действовал в рамках необходимой самообороны и защиты третьего лица, что согласно статье 27, параграф 4 Закона о Реформации является смягчающим обстоятельством первой степени.*       *3. Мистер Снейп является несовершеннолетним. Закон о Реформации Несовершеннолетних Волшебников, статья 3, параграф 7, прямо указывает на необходимость смягчения наказания для лиц младше тринадцати лет. Хотя мистеру Снейпу было четырнадцать, его психологическое состояние из-за домашнего насилия соответствует более младшему возрасту. Это положение было проигнорировано при вынесении приговора.*       *4. В ходе расследования нелегальных лабораторий в подземельях Хогвартса (дело № 479/Ф-73, инициировано 15 декабря 1972 года мной и Северусом Снейпом) были обнаружены документы, подтверждающие, что мистер Снейп был включён в список «приоритетных образцов» Отдела Экспериментальной Магии. Этот список составлялся на основании магического потенциала, измеренного по шкале Макнейра-Флавиуса, а не на основании совершённых преступлений. Мистер Снейп был выбран, потому что его магия была нестабильной, высокой по мощности (уровень 8.7 по шкале Макнейра-Флавиуса) и, как указано в отчёте Флавиуса, «легко поддающейся воздействию». Обвинение было сфабриковано, чтобы обеспечить его изоляцию и сделать доступным для экспериментов.*       На основании вышеизложенного я требую:       *- пересмотра дела № 479/С-С-72 с учётом вновь открывшихся обстоятельств; *       — снятия с мистера Снейпа всех обвинений, связанных с применением Непростительного заклинания;       — замены наказания на общественные работы или условный срок без изоляции в стенах Хогвартса;       — исключения мистера Снейпа из списка «поднадзорных» и аннулирования его статуса как лица, находящегося под кураторством;       — уничтожения всех записей о нём в архивах Отдела Экспериментальной Магии.       Я готов предоставить дополнительные показания под присягой, а также организовать явку свидетелей, готовых подтвердить каждый из изложенных фактов. Среди свидетелей — мадам Помфри (больничное крыло Хогвартса), профессор Минерва МакГонагалл (заместитель директора), а также Сириус Блэк (четвёртый курс, Гриффиндор), которого мы спасли из лабораторий и чьи показания могут подтвердить, что мистер Снейп действовал не как преступник, а как спасатель.       С уважением,       Люциус А. Малфой       20 июня 1973 года» Драко перевёл дыхание. Руки тряслись. Он взял следующее письмо — адресованное лично министру магии Альфонсу Макнейру. Почерк отца здесь был другим — менее официальным, более живым, почти дерзким. И дата — 3 января 1974 года.       «Его Превосходительству Альфонсу Макнейру, Министру Магии, Кавалеру Ордена Мерлина первой степени, Хранителю Печати       Уважаемый министр,       Я пишу это письмо не как представитель рода Малфоев, не как член Попечительского Совета и не как гражданин, имеющий право голоса в нашем обществе. Я пишу это письмо как человек, который обязан Северусу Снейпу своей жизнью, своей магией и своим рассудком — дважды за двое суток. Вы, вероятно, получили официальные отчёты о событиях 15 декабря 1972 года, когда мы с Северусом проникли в подземелья и вытащили Сириуса Блэка из лабораторий Флавиуса. Но вы не знаете, что произошло после. Вы не знаете о тех двух сутках, которые мы провели в бегах, скрываясь от смотрителей и самого Флавиуса. Вы не знаете о том, как Северус снова спас меня — на этот раз в ситуации, от которой у меня до сих пор стынет кровь, когда я вспоминаю.       Позвольте мне рассказать вам то, чего нет ни в одном официальном отчёте. То, что я не рассказывал никому, кроме Нарциссы. То, что я буду вспоминать до конца своих дней. После того как мы вышли на берег Чёрного озера с бессознательным Сириусом Блэком, мы понимали, что у нас есть всего несколько часов, прежде чем Флавиус поднимет тревогу. Северус, несмотря на то, что сам едва держался на ногах — его магия была истощена, плечо кровоточило, а лицо было белым как мел, — настоял, чтобы мы сначала доставили Блэка в безопасное место. «Он умрёт, если мы не отдадим его мадам Помфри, — сказал Северус. — Его магия разрушается. Каждая минута на счету. Он не выдержит ещё одной сессии». Я спорил. Я говорил, что мы должны спрятаться сами, что нас найдут, что нас убьют. А он посмотрел на меня и сказал: «Если мы не спасём его, мы ничем не лучше Флавиуса. Мы пришли сюда не для того, чтобы смотреть, как дети умирают. Мы пришли, чтобы спасать. Так что давай, идиот, пошевеливайся. И не спорь со мной, у меня нет сил на споры».       Мы спрятали Блэка в заброшенном классе на первом этаже, и Северус наложил на него стабилизирующие чары — те самые, которые он вычитал в древнем фолианте из моей библиотеки. Я помню, как его руки дрожали, когда он вычерчивал руны на груди Блэка. «Ты уверен?» — спросил я. «Нет, — ответил он, не поднимая глаз. — Но это единственное, что я могу сделать. Если я ошибусь, он умрёт. Если я ничего не сделаю, он умрёт. Я выбираю риск. Хотя ты, наверное, считаешь это глупостью. Ты всегда считаешь, что я делаю глупости».       «Я считаю, что ты идиот», — сказал я.       «Это мы уже установили», — сказал он.       Через час мы нашли профессора МакГонагалл. Она была в своём кабинете, готовила уроки. Когда она увидела нас — двух оборванных, окровавленных подростков, — её лицо побелело. Северус, не дав мне сказать ни слова, выпалил всё: лаборатории, Флавиус, Блэк, цепи, эксперименты. Он говорил быстро, чётко, без единой запинки, хотя я видел, как ему трудно стоять. МакГонагалл не стала задавать вопросов. Она тут же отправила сову в Министерство и лично отнесла Блэка в больничное крыло.       «Вы должны спрятаться, — сказала она нам. — Флавиус будет искать вас. Я сделаю всё, что в моих силах, но вы должны продержаться до утра. Не высовывайтесь. Не доверяйте никому. Даже тем, кто кажется друзьями».       «У нас нет друзей, — сказал Северус. — Только мы друг у друга. И этого достаточно».       Мы спрятались в Выручай-комнате. Я знал о ней из рассказов отца. Северус никогда там не был, но когда мы вошли, он сразу понял, как она работает. «Она даёт то, что тебе нужно, — сказал он, оглядываясь. — Сейчас нам нужно убежище». И комната превратилась в маленькую, тёплую каморку с двумя кроватями, столом и запасом еды. На столе лежали бинты и зелья. Комната знала, что нам нужно. Комната знала всё.       *Мы пробыли там почти двое суток — с вечера 15 декабря до утра 17 декабря. Северус почти не спал. Он сидел у окна — единственного окна, которое создала комната, выходящего на Чёрное озеро, — и смотрел на замок. «Они ищут нас, — говорил он. — Я чувствую их заклинания поиска. Флавиус использует древнюю магию. Она проникает сквозь стены. Я чувствую её, как холод. Она скребётся». Я предлагал сменить место, но он качал головой. «Выручай-комната скрывает нас лучше, чем любое другое место. Флавиус не знает о ней. Никто не знает. Если мы выйдем, они найдут нас за минуту. И тогда всё, что мы сделали, будет зря».*       Он не спал. Он сидел на стуле у двери, положив палочку на колени, и смотрел в темноту. Я просыпался несколько раз за ночь и каждый раз видел его — неподвижного, напряжённого, готового к атаке. «Ты должен отдохнуть», — сказал я ему под утро. «Я отдохну, когда мы будем в безопасности, — ответил он. — А пока я буду смотреть. Ты спи. Завтра нам понадобятся твои силы. И твоя глупость. Она нам пригодится. Глупость иногда полезнее ума». На вторую ночь — это была ночь на 17 декабря — я проснулся от того, что Северус тряс меня за плечо. Его лицо было белым, как полотно, и в глазах горел тот огонь, который я видел только в самые страшные моменты. «Они нашли нас, — прошептал он. — Я не знаю как, но они идут. Флавиус применил заклинание поиска крови. Он использовал мою кровь из цепей. Ту, которую собрал во время «Коррекции». Он хранил её. Всё это время. Нам нужно уходить. Немедленно. Сейчас».       Я выглянул в окно и увидел факелы. Смотрители шли по коридору, и их было не четверо — их было не меньше десяти. Флавиус шёл впереди, и в свете факелов его лицо было перекошено от ярости. Он что-то кричал смотрителям, но я не разбирал слов. Мы выбежали из Выручай-комнаты и бросились вниз по лестнице. Северус вёл меня через какие-то тайные ходы, о которых я не знал. «Откуда ты…» — начал я. «Я исследовал подземелья, пока ты спал, — перебил он. — Я хотел знать все пути отхода. Я нашёл семь. Три из них ведут в тупики. Два — к озеру. Один — к главному выходу. И один — к старой башне, о которой никто не знает. Я выбрал башню. Там есть запасной выход».       Мы спустились на четвёртый уровень подземелий — туда, куда даже смотрители заходили редко. Я думал, мы спасены. Но Флавиус, видимо, предвидел это. Когда мы завернули за угол, мы оказались в тупике. Стена была глухой, без дверей, без окон. Я обернулся — и увидел Флавиуса. Он стоял в конце коридора, и его жезл был направлен на меня. «Люциус Малфой, — сказал он. — Сын Абраксаса. Я ожидал от тебя большего благоразумия. Твой отец был умнее. Он знал, когда нужно молчать. А ты… ты полез туда, куда не следовало. Ты и этот… этот выродок, которого ты защищаешь».       «Оставь его в покое, — сказал я. — Это я во всём виноват. Я уговорил его пойти. Я нашёл туннель. Я…»       Флавиус рассмеялся. «Не лги, Малфой. Я знаю, что это он привёл тебя. Этот полукровка. Этот сын магловского пьяницы. Он всегда был проблемой. С первого дня, как появился в этой школе. Его магия — ошибка природы. И я её исправлю. Навсегда. Я должен был сделать это давно». Он поднял жезл. Я не успел среагировать. Заклинание ударило меня в грудь — чёрная, пульсирующая нить, которая вошла в меня, как нож в масло. Я почувствовал, как моя магия начала уходить. Вытекать. Исчезать. Это было похоже на то, как если бы кто-то выливал воду из кувшина, и ты смотришь на это и ничего не можешь сделать. Я упал на колени. В глазах потемнело. Я слышал, как Флавиус смеётся.       «Умри, Малфой, — сказал он. — Умри, как твой отец. Медленно. В муках. И пусть твой полукровка смотрит и ничего не может сделать. Пусть запомнит этот момент навсегда».       И тогда Северус закричал. Я никогда не слышал, чтобы он так кричал. Это был не крик страха — это был крик ярости. Он бросился на Флавиуса с голыми руками, без палочки — он выронил её, когда мы бежали. Флавиус рассмеялся и отшвырнул его заклинанием к стене. Северус ударился головой о камень и замер.       «Жалкий полукровка, — сказал Флавиус, подходя ко мне. — Ты думал, что этот выродок сможет тебя защитить? Он никто. Он ничто. Он — ошибка природы, которую я должен был уничтожить ещё в тот первый день, когда он переступил порог моей школы. Я пожалел его. И теперь он пожинает плоды моей жалости». Он поднял жезл, чтобы нанести последний удар. Я закрыл глаза. Я думал о Нарциссе. О Драко, которого у меня ещё не было. О том, что я никогда не увижу, как он пойдёт в Хогвартс. О том, что я никогда не скажу Северусу… Я не знал, что я хотел ему сказать. Но я хотел сказать что-то важное. А потом я услышал странный звук — шипение, треск, а потом крик Флавиуса. Я открыл глаза и увидел Северуса. Он стоял на коленях, сжимая в руке какой-то артефакт — маленький серебряный шар, который светился белым светом. Из шара вырывались нити света, которые опутывали Флавиуса, не давая ему двигаться. Его жезл выпал из руки и покатился по полу.       «Это «Сфера подавления», — прохрипел Северус. Его лицо было залито кровью — рассечённая бровь, разбитая губа, из носа текла кровь, но глаза горели. — Я нашёл её в лаборатории, когда мы спасали Блэка. Я думал, она может пригодиться. Я хотел использовать её против смотрителей, но не успел. А теперь… теперь она пригодилась. Я знал, что она пригодится».       «Северус…» — начал я.       «Молчи, — сказал он. — Я сейчас. Дай мне секунду. Дышать больно. Голова кружится. Но я справлюсь».       Флавиус закричал — тем же криком, которым кричал Сириус, когда мы снимали с него цепи. Его магия уходила, вырывалась из него, и он падал на колени, хватая ртом воздух. Нити света сжимали его, как змеи, и он не мог пошевелиться.       «Бежим», — сказал Северус, поднимая меня.       Я не мог идти. Мои ноги не слушались. Магия ушла почти полностью. Я чувствовал себя пустым, как выжатый лимон. Северус взвалил меня на плечо — меня, который был выше его на полголовы и тяжелее на два камня, — и потащил к выходу. Мы шли по коридорам, я терял сознание и приходил в себя, а он нёс меня, не останавливаясь. Я слышал его дыхание — тяжёлое, прерывистое, — но он не останавливался. Ни разу. «Не смей умирать, Люциус, — говорил он, задыхаясь. — Не смей. Ты слышишь меня? Ты не умрёшь. Я не позволю. Ты обещал. Ты обещал, что будешь рядом. Что мы вместе выпьем тот эль. Что ты научишь меня… что ты… что ты будешь меня бесить до конца моих дней. Ты не имеешь права умирать. Я не дам. Я тебя из-под земли достану».       Он вытащил меня из подземелий. Он довёл меня до больничного крыла. Я слышал, как он кричит: «Помогите! Кто-нибудь! Помогите!» Я слышал, как бегут люди. Я слышал голос МакГонагалл: «Мерлин, что с ним?» И голос Северуса: «Проклятие Флавиуса. Магия уходит. Сделайте что-нибудь. Пожалуйста. Сделайте что-нибудь. Я не могу… я не могу смотреть, как он…» А потом он упал. Я услышал глухой удар — это он рухнул на пол рядом с моей кроватью. Я попытался повернуть голову, но не смог. А потом я услышал его голос — слабый, едва различимый, но такой знакомый:       «Сначала он. Лечите сначала его. Я подожду.».       Я очнулся через два дня. Северус лежал на соседней койке, бледный как смерть, с зашитой раной на голове и перевязанным плечом. МакГонагалл сидела между нами и ждала, когда мы оба откроем глаза. «Вы сделали это, — сказала она. — Документы Флавиуса изъяты. Лаборатории опечатаны. Министерство начало расследование. Вы оба… вы герои. Вас будут награждать». Я повернул голову и посмотрел на Северуса. Он ещё не очнулся. Но его рука свисала с кровати, и я взял её. Она была холодной и тонкой, как у ребёнка. Я сжал её и прошептал: «Спасибо. Ты спас меня. Снова. Ты идиот. Самый большой идиот из всех, кого я знаю».       Он не слышал. Но я знал, что когда он очнётся, он скажет: «Хорошо, что ты цел. А теперь отвали, я спать хочу. И принеси мне книгу по алхимии. И чай. И перестань на меня смотреть». Этот человек, министр, спас меня дважды за двое суток. Он рисковал всем — свободой, магией, жизнью — чтобы я остался жив. А наша система правосудия называет его преступником.       Я не прошу вас о снисхождении. Я требую справедливости. Северус Снейп не должен носить клеймо «поднадзорного». Он не должен носить отметину на левом предплечье — ту, которую Флавиус поставил ему в первый день «Коррекции». Он не должен просыпаться в холодном поту, потому что ему снится, как его магию вырывают с корнем. Если вы не пересмотрите его дело в течение тридцати дней, я опубликую все документы. Я расскажу «Ежедневному Пророку» о лабораториях Флавиуса. Я дам показания перед Международной Конфедерацией Магов. Я сделаю так, что об этом узнает весь мир.       Я Малфой. Меня учили, что долг чести выше долга крови. И мой долг перед Северусом Снейпом — вернуть ему то, что он потерял из-за меня: его доброе имя.       С уважением,       Люциус Малфой       3 января 1974 года       P.S. Я знаю, что вы сделали с моим отцом. Если вы тронете Северуса, я приду за вами сам. Я умею ждать. И у меня есть «Сфера подавления». Северус отдал её мне. На хранение. Я знаю, как ей пользоваться. Он научил меня. На всякий случай» Драко сидел на полу кабинета, прижимая письмо к груди, и не мог дышать. Слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их. «Он нёс меня на плече». «Сначала он. Лечите сначала его». «Ты идиот. Самый большой идиот из всех, кого я знаю». Он представил это: четырнадцатилетнего Снейпа — тощего, некрасивого, в одежде, которая была ему велика, с сальными волосами, которые он не мыл, потому что в Спиннерс-Энд не было горячей воды, — взваливающего на плечо восемнадцатилетнего парня и тащащего его через подземелья. Представил, как его отец, гордый, сильный, беспомощный, висит на плече у того, кого должен был защищать. Представил, как Снейп падает на пол в больничном крыле и говорит: «Сначала он». Третье письмо было не от отца. Почерк — неровный, с резкими наклонами, чернильными кляксами там, где рука дрожала. Письмо было адресовано отцу, и в правом верхнем углу стояла дата: «15 января 1974 года».       «Люциус,       Я знаю, что ты продолжаешь писать эти письма, потому что Макнейр прислал мне копию твоего последнего опуса с пометкой «познакомьтесь, какие у вас замечательные друзья, мистер Снейп». Он, видимо, думал, что это заставит меня остановиться. Идиот. Он не знает тебя так, как знаю я. Если бы он знал, он бы понял, что остановить тебя так же легко, как остановить ураган плевком.       Я не просил тебя этого делать. Я никогда не просил. И не потому, что я не благодарен — чёрт возьми, Люциус, ты единственный человек в этой проклятой школе, который смотрит на меня как на человека, а не как на преступника или на «образец». Ты единственный, кто приносит мне книги в больничное крыло — не учебники, а настоящие книги, с картами и древними заклинаниями. Ты единственный, кто сидит со мной, когда я просыпаюсь от кошмаров, и не задаёт глупых вопросов вроде «что тебе снилось?» или «хочешь поговорить?». Ты просто сидишь и читаешь вслух. Прошлый раз это была какая-то чушь про алхимические свойства гоблинского серебра. Я не слушал. Но твой голос — он заглушал крики. Ты знаешь это? Ты знаешь, что я запоминаю не то, что ты читаешь, а то, как ты читаешь? Спокойно, ровно, как будто ничего страшного не происходит. Как будто мир не рушится. Как будто завтра наступит, и всё будет хорошо. Даже когда я знаю, что завтра меня снова позовут на «Коррекцию».       Я не прошу тебя об этих письмах, потому что боюсь. Боюсь, что ты потратишь на меня слишком много. Боюсь, что Макнейр решит избавиться от тебя, как избавился от твоего отца. Боюсь, что однажды ты перестанешь писать эти письма не потому, что я попросил, а потому что тебя не станет. И тогда я останусь один. А я не хочу быть один. Я был один всю жизнь — в Спиннерс-Энд, где отец бил мать, а я прятался в шкафу и слушал, как она плачет; в Хогвартсе, где меня называли «полукровкой»; в подземельях, где Флавиус надевал на меня цепи и говорил, что моя магия — ошибка природы. Я был один так долго, что забыл, каково это — иметь кого-то. А потом появился ты.       Ты знаешь, что Флавиус делал со мной на сеансах «Коррекции»? Он надевал на меня цепи — те самые, из Азкабана, которые подавляют магию. Они были холодными, такими холодными, что я чувствовал, как моя кровь застывает. А потом он говорил: «Ты ничто, Снейп. Полукровка. Сын магловского пьяницы. Твоя магия — ошибка природы. Мы её исправим». А потом он включал артефакт, и я чувствовал, как что-то внутри меня рвётся. Не тело — душу. Как будто кто-то вырывал из меня ту часть, которая делает меня волшебником. Ту часть, которая позволяет мне смотреть на звёзды и чувствовать, что я часть чего-то большего. Ту часть, которая шепчет мне по ночам, что я не такой, как они, что я лучше, что я смогу — когда-нибудь — стать кем-то.       И когда я уже не мог кричать, когда голос садился, а слёзы заканчивались, когда я начинал верить, что он прав, что я действительно ничто — я вспоминал твои слова. Ты сказал мне в первый день нашего кураторства, когда я сидел в твоей гостиной, дрожа после первого сеанса, и ты смотрел на меня своими серыми глазами, такими холодными и такими тёплыми одновременно. Ты сказал: «Я не дам тебя сломать. Никому не дам».       Я думал, ты врёшь. Все врали. Лили врала, когда говорила, что ей всё равно, что я полукровка. Мать врала, когда говорила, что отец просто устал на работе. Я сам себе врал, когда думал, что Хогвартс станет моим домом.       Но ты не врал. Ты сидел со мной после каждого сеанса, пока я не переставал дрожать. Ты учил меня заклинаниям, которые защищали мою магию от цепей — тем самым, которые Флавиус запретил, потому что они «нарушают педагогический процесс». Ты нашёл способ сделать так, чтобы Флавиус не мог вызвать меня на «Коррекцию» без твоего присутствия. Ты сказал ему в лицо, что если он тронет меня ещё раз, ты расскажешь «Ежедневному Пророку» о его коллекции артефактов из человеческих костей. Я видел, как он побледнел. Я никогда не забуду этого. Ты спас мне жизнь. Не в подземельях — там ты просто помог мне выжить. А здесь, в этой школе-тюрьме, ты спас то, что делает меня мной. Ты спас мою веру в то, что я могу быть кем-то.       Поэтому, когда я говорю «прекрати писать эти письма», я не прошу тебя перестать заботиться обо мне. Я прошу тебя позаботиться о себе. Макнейр — убийца. Твой отец умер не от драконьей оспы. Я видел отчёт, который ты спрятал в сейфе. Я знаю, что на него наложили проклятие, которое разрушало магию медленно, по кусочкам, чтобы никто не заметил. Я знаю, что он умер в страшных мучениях, и что ты держал его за руку, пока он умирал, и что ты не плакал, потому что Малфои не плачут.       Если ты продолжишь давить на Макнейра, он сделает с тобой то же самое. И тогда я останусь один. А я не хочу быть один. Но раз уж ты всё равно не послушаешь меня — я знаю тебя, ты упрямый баран, и никакие мои слова не заставят тебя остановиться, — то хотя бы будь осторожен. И запомни: если тебя убьют из-за меня, я найду способ воскресить тебя и убью сам. За то, что был идиотом.       И ещё. Спасибо. Не за письма — за них я скорее наложу на тебя Ступефай, чем скажу спасибо, потому что это выглядит слишком сентиментально, а я не умею быть сентиментальным. Спасибо за то, что был рядом. В подземельях, когда я думал, что мы все умрём, и ты сказал: «Держись, Северус. Мы выберемся». В больничном крыле, когда я думал, что моя магия сломана навсегда, и ты сидел рядом и читал вслух про алхимические свойства гоблинского серебра, пока я не засыпал. В те ночи, когда я просыпался с криком, а ты уже был там, в кресле, с книгой в руках, и говорил: «Я здесь. Всё хорошо».       Ты врал, когда говорил, что всё будет хорошо. Я знал, что ты врёшь. Потому что ничего не было хорошо. Флавиус всё ещё был директором. Макнейр всё ещё был министром. Моё дело всё ещё не пересмотрели. Но твоя ложь была лучше, чем правда других. Потому что в твоей лжи была надежда. А в правде других — только отчаяние.       Северус       P.S. Если ты покажешь это письмо кому-нибудь — особенно Нарциссе, — я сотру тебе память. Не шучу. Я знаю заклинание. Я нашёл его в той книге, которую ты мне дал.       P.P.S. Я не буду накладывать на тебя Ступефай. Ты слишком хорошо защищён. Но я подумаю о чём-нибудь другом. Может быть, заставлю твоих домовых эльфов петь серенады каждое утро.       P.P.P.S. Спасибо за книгу про алхимию. Я прочитал её за ночь. Твоё гоблинское серебро — это чушь, но остальное было интересно. Особенно глава про эликсир восстановления магического ядра. Я хочу попробовать его сварить. Дай мне свой котёл. Тот, который ты не используешь. Я знаю, он у тебя есть» Драко сидел, прижимая письмо к груди, и не мог дышать. «Ты спас то, что делает меня мной». «Твоя ложь была лучше, чем правда других». «Я не хочу быть один». Он плакал. Он не плакал с детства — Малфои не плачут, — но сейчас слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их. Он чувствовал каждое слово. Чувствовал боль четырнадцатилетнего мальчика, который прятался в шкафу, пока отец бил мать. Которого называли «полукровкой». Которого пытали в подземельях, вырывая из него магию. И чувствовал любовь — ту, которая не называлась любовью, но была ею. Которая проявлялась в том, как отец сидел в кресле у кровати Снейпа, читая вслух про гоблинское серебро. В том, как Снейп позволял отцу заботиться о себе — он, который никому ничего не позволял. В том, как они могли говорить друг другу колкости, которые любого другого заставили бы вызвать на дуэль, и при этом оставаться рядом. Драко аккуратно сложил письма, положил их обратно в папку и запер ящик. Но слова остались. Они въелись в него навсегда. Он вышел из кабинета, закрыл за собой дверь и долго стоял в коридоре, глядя на портреты предков, которые смотрели на него с высокомерным любопытством. — Что ты видел, мальчик? — спросил портрет прадеда, приоткрывая один глаз. — Правду, — ответил Драко. — Я видел правду. И теперь не могу её забыть.

Акт 1: Утро, начавшееся с паники.

Особняк Малфоев, октябрь 1993 года.

Домовой эльф Филли ворвался в спальню Драко Малфоя с такой скоростью, что дверь ударилась о стену и с грохотом отскочила обратно, едва не прихлопнув самого эльфа. Драко, который только-только начал просыпаться — медленно, лениво, как и подобает наследнику древнего рода в воскресное утро, — подскочил на кровати, хватаясь за палочку на прикроватном столике. — Филли! — рявкнул он, щурясь от яркого света, льющегося из коридора. — Какого чёрта?! Я тебя сейчас в камин засуну, если ты не объяснишь, почему вламываешься в мою спальню в… — он бросил взгляд на часы, — в восемь утра в воскресенье! Филли, обычно невозмутимый и исполнительный эльф, который даже во время прошлогоднего нашествия садовых гномов сохранял достоинство, сейчас выглядел так, будто увидел призрака Салазара Слизерина, танцующего канкан на обеденном столе. Его огромные уши тряслись, глаза были выпучены, а голос срывался на визг: — Молодой хозяин Драко! Молодой хозяин Драко! Хозяин Люциус! Он! Он сошёл с ума! Совсем! Филли видел! Филли слышал! Хозяин Люциус в восточном крыле, он не выпускает профессора Снейпа из гостевой спальни, он вызвал целителя из Мунго, он приказал никого не впускать, но профессор Снейп кричит, что убьёт хозяина, если тот не отойдёт от двери, а хозяин кричит, что профессор Снейп не выйдет из этой комнаты, пока не пройдёт полное обследование, даже если для этого придётся приковать профессора к кровати, и Филли слышал, как что-то разбилось — кажется, ваза, та, что стояла в восточном коридоре, та, которой триста лет, та, которую подарил прапрадедушке сам Финеас Нигеллус Блэк, — и Филли не знает, что делать, потому что хозяйка Нарцисса ещё не вышла из своих покоев, а когда Филли попытался войти в гостевую спальню, чтобы убрать осколки, хозяин Люциус и профессор Снейп оба закричали на Филли так, что Филли испугался и убежал, и теперь Филли думает, что хозяин Люциус сошёл с ума, а профессор Снейп ему помогает! Драко смотрел на эльфа, пытаясь переварить этот поток сознания. Филли, который обычно говорил короткими, почтительными фразами, сейчас вывалил на него монолог, достойный театральной постановки. — Подожди, — сказал Драко, спуская ноги с кровати и нашаривая тапочки. — Отец не выпускает профессора Снейпа из комнаты? Зачем? — Филли не знает! — эльф всплеснул руками, и его уши затряслись ещё сильнее. — Филли только слышал, как профессор Снейп кричал: «Я проспал твои проклятые восемь часов, Малфой! Восемь! Я считал! У меня были часы! Я засёк время! Ровно восемь часов и три минуты — я специально добавил три минуты, чтобы ты не придрался! А теперь отойди от двери, или я снесу её вместе с тобой!» А хозяин Люциус кричал в ответ: «Ты не выйдешь из этой комнаты, пока целитель не подтвердит, что ты не свалишься замертво по дороге в Хогвартс! Я уже вызвал целителя Бёрка из Мунго! Он будет здесь через час! И если ты попытаешься аппарировать, я активирую антиаппарационный барьер, который установил вчера ночью! Да, я установил барьер! Потому что знал, что ты попытаешься сбежать! Я тебя знаю, Северус!» Драко моргнул. Потом ещё раз. Картина, которую рисовал Филли, была настолько абсурдной, что он не мог решить — смеяться ему или бежать за матерью. — А целитель уже приехал? — спросил он, натягивая халат. — Ещё нет, молодой хозяин! — Филли затряс головой так энергично, что его уши захлопали, как крылья летучей мыши. — Целитель Бёрк будет через час! Но хозяин Люциус уже забаррикадировал дверь в гостевую спальню — он придвинул к ней комод! Тот самый, из красного дерева, который весит как тролль! Филли пытался сказать хозяину, что это неразумно, но хозяин сказал Филли: «Заткнись и принеси мне кофе!» И профессор Снейп сказал: «И мне! Чёрный! Без сахара! И покрепче! Если я умру сегодня, то хотя бы с кофе в желудке!» И Филли принёс кофе, но не смог передать его, потому что дверь забаррикадирована, и хозяин Люциус сказал: «Оставь под дверью, мы сами заберём!» И Филли оставил кофе под дверью, и слышал, как профессор Снейп сказал: «Твой кофе отвратителен, Малфой. Он горчит. Как и всё в твоём доме. Как и ты сам». А хозяин Люциус ответил: «Заткнись и пей. И не смей умирать, пока не выпьешь. Я проверю чашку. Если она будет полной, когда я открою дверь, я заставлю тебя выпить ещё три». И тогда что-то снова разбилось — кажется, это была вторая ваза, та, что стояла на комоде, та, которую хозяйка Нарцисса купила в Париже, та, с золотыми драконами по краям, — и Филли решил, что нужно бежать за молодым хозяином Драко, потому что молодой хозяин Драко умный, молодой хозяин Драко что-нибудь придумает! Драко встал с кровати, чувствуя, как внутри него поднимается странное, почти веселое изумление. Он знал, что отец и профессор Снейп… особенные. Он видел их вчера в кабинете, слышал их перепалку, читал письма. Но то, что описывал Филли, было чем-то совершенно новым. Как будто двое взрослых мужчин, один из которых был членом Попечительского Совета Хогвартса, а второй — самым страшным профессором в истории школы, превратились в двух дерущихся гиппогрифов, запертых в одной клетке. — Я разберусь, — сказал он Филли, хотя понятия не имел, как именно будет «разбираться». — Иди, скажи матери, что… что в восточном крыле небольшая ситуация. Небольшая. Скажи так. Не «паника», не «катастрофа», не «конец света». Просто «ситуация». Понял? Филли кивнул с таким видом, будто ему только что поручили доставить секретное послание через линию фронта, и исчез с громким хлопком. Драко остался стоять посреди спальни, глядя на закрытую дверь и пытаясь осознать происходящее. Отец сошёл с ума. Профессор Снейп ему помогает. Или наоборот — профессор Снейп сошёл с ума, а отец помогает ему. Или они оба сошли с ума одновременно, что, учитывая историю их отношений, было наиболее вероятным сценарием. Драко вздохнул, поправил халат и направился к двери. Если сегодняшний день обещал быть безумным, стоило хотя бы позавтракать перед тем, как погружаться в этот хаос.

***

Коридор, ведущий в восточное крыло, был длинным и тёмным. Малфой-мэнор был огромен — пять этажей, три крыла, бесчисленное количество комнат, переходов, лестниц и закоулков, которые Драко не исследовал даже за шестнадцать лет жизни здесь. Восточное крыло использовалось редко — в основном для гостей, которых не хотели селить слишком близко к семейным покоям. Там было холоднее, чем в остальном доме, и в коридорах стоял особый запах — смесь старого дерева, пыли и чего-то ещё, что Драко всегда ассоциировал с древностью их рода. Древностью и одиночеством. Когда он подошёл к двери гостевой спальни, первое, что он увидел, был комод. Огромный, массивный, из красного дерева, с резными ручками в виде змей. Комод, который обычно стоял в холле второго этажа и который Драко помнил с детства — он прятался за ним, когда играл в прятки с матерью. Теперь этот комод стоял вплотную к двери гостевой спальни, перегораживая проход. Перед комодом, на полу, стояли две чашки с нетронутым кофе. Рядом с чашками лежали осколки того, что когда-то было вазой — судя по фарфоровым фрагментам с золотыми драконами, той самой, парижской. Драко прислушался. Из-за двери доносились голоса. — …и я повторяю тебе в третий раз, Малфой, потому что ты, видимо, оглох от собственного самолюбования: я проспал ровно восемь часов. Ты сказал — восемь. Я проспал восемь. Условия выполнены. Договор есть договор. А теперь открой дверь, или я наложу на тебя такое проклятие, что твои потомки будут икать семь поколений. — Голос Снейпа был холодным, как лёд, но Драко, наученный вчерашними наблюдениями, слышал в нём что-то ещё — раздражение, смешанное с… нет, не с беспомощностью. Снейп никогда не был беспомощным. Но с чем-то, что делало его голос менее резким, чем обычно. Как будто он кричал не для того, чтобы напугать, а потому что не знал, как ещё достучаться. — Восемь часов — это прекрасно, Северус, — голос отца звучал спокойно, почти расслабленно, но Драко знал эту интонацию. Так отец говорил, когда был в бешенстве, но не хотел этого показывать. — Восемь часов — это отлично. Я горжусь тобой. Честное слово, горжусь. Ты проспал восемь часов — впервые за последние, сколько? Месяц? Два? Три? Я помню, как ты говорил, что «сон — это для слабаков», а потом падал лицом в котёл на третьем часу варки Оборотного зелья. Так что да, я горжусь. Но восемь часов сна не отменяют того факта, что ты не ел нормально уже неделю. Что ты похудел на полтора стоуна за последний месяц — я знаю, потому что у меня есть портной, который шьёт тебе мантии, и он докладывает мне о каждом изменении твоих мерок. Что твои руки дрожат, когда ты держишь палочку — я видел это вчера, когда ты пытался наколдовать чай и промахнулся мимо чашки на три дюйма. Что у тебя под глазами такие круги, что ты похож на панду, которую избили фестралы. Восемь часов сна — это прекрасно, но этого недостаточно. Ты останешься здесь, пока целитель Бёрк не скажет, что ты можешь идти. И точка. — Ты не можешь держать меня здесь силой. Это незаконное лишение свободы. Я могу подать на тебя в суд. В Визенгамот. У меня есть связи. Я знаю людей. Я сам — эти люди. — Подавай. Я найму адвокатов. Лучших. Тех, которые отмазали моего отца от обвинений в использовании тёмной магии на публичном мероприятии, когда он случайно превратил судью в хорька. Они отмажут и меня. А пока ты здесь. Пей кофе. Он стынет. — Твой кофе отвратителен. Я лучше буду пить воду из Чёрного озера. Там хотя бы есть шанс, что меня съест гигантский кальмар, и я наконец избавлюсь от твоего общества. — Кальмар не ест людей. Он вегетарианец. Я проверял. У меня есть источники. Хагрид сказал. — Ты общался с Хагридом?! Ты? Люциус Малфой? Человек, который считает полувеликанов «ошибкой природы»? — Я общался с ним, потому что ты отказывался выходить из своих подземелий, а мне нужно было узнать, не упал ли ты лицом в котёл и не захлебнулся ли там. Хагрид — единственный, кто заходит к тебе без приглашения и остаётся в живых. Я заплатил ему бочонком огневиски, чтобы он проверял тебя раз в три дня. Он докладывает мне. В письменной форме. С рисунками. Очень трогательными. На одном ты изображён с крыльями. Не спрашивай почему. Я не знаю. В коридоре повисла тишина. Драко слышал, как Снейп глубоко вздохнул — так вздыхают люди, которые понимают, что проиграли, но не хотят этого признавать. — Ты заплатил Хагриду, чтобы он шпионил за мной? — Я заплатил Хагриду, чтобы он убеждался, что ты жив. Это разные вещи. Шпионаж — это когда собирают информацию для использования против тебя. А я собираю информацию, чтобы удостовериться, что ты не умер. Это называется забота. Хотя тебе, конечно, это слово незнакомо. Ты думаешь, что забота — это когда ты орёшь на студента за то, что он неправильно нарезал корень мандрагоры. Кстати, о корне мандрагоры. Ты уверен, что то зелье, которое ты варил на прошлой неделе, было безопасным? Потому что я слышал, что ты использовал экспериментальную формулу с добавлением толчёной кости дракона. Толчёная кость дракона, Северус. Ты хоть понимаешь, что она делает с магическим ядром при длительном воздействии? — Я понимаю больше, чем ты когда-либо поймёшь в своей жизни, Малфой. Я мастер зелий. Я знаю, что делаю. Толчёная кость дракона в микродозах стабилизирует магический фон и предотвращает разрушение активных компонентов. Это написано в «Продвинутом зельеварении» на странице триста сорок семь. Но ты, конечно, не читал, потому что ты занят более важными делами — например, причёсыванием своих волос. — Я читал. На странице триста сорок семь также написано, что превышение дозы на две десятых грамма вызывает необратимые изменения в магическом ядре, которые могут привести к сквибизму. Ты взвешивал ингредиенты? Или сыпал на глаз, как обычно? — Я всегда взвешиваю. У меня есть весы. Точные. Гоблинской работы. С калибровкой до сотой доли грамма. И я не «сыплю на глаз», как ты выражаешься. Я профессионал. В отличие от некоторых, кто не может отличить настойку полыни от настойки мандрагоры и пьёт эту гадость, которую варит твоя мать, уже двадцать лет, хотя она отвратительна на вкус и, вероятно, медленно убивает меня. — Мамина настойка спасла тебе жизнь в семьдесят третьем, когда ты лежал с магическим истощением, и ни один целитель не знал, что делать. Так что заткнись и уважай мамину настойку. Она хранит этот рецепт уже сорок лет. Он передаётся в нашей семье по женской линии. И если бы не она, ты бы умер ещё до того, как мы закончили школу. Снова тишина. Драко прислонился к стене, чувствуя, как внутри него всё переворачивается. Он знал о письмах. Знал о том, что отец и Снейп спасали друг друга. Но слышать это — слышать, как они спорят о вещах, которые случились двадцать лет назад, как о чём-то, что всё ещё живо, всё ещё болит, всё ещё имеет значение — было совсем другим. В конце коридора раздались шаги. Драко обернулся и увидел мать. Нарцисса шла к нему, и её лицо выражало ту особую смесь усталости, раздражения и любви, которая появлялась у неё только в присутствии этих двоих. Она была одета в длинный зелёный халат, её волосы были собраны в небрежный пучок, и в руках она держала чашку чая — третью за это утро, судя по её виду. — Доброе утро, дорогой, — сказала она, останавливаясь рядом с Драко. — Я так понимаю, Филли уже доложил тебе обстановку. — Филли сказал, что отец сошёл с ума, а профессор Снейп ему помогает. Или наоборот. Он не уточнил. Нарцисса вздохнула — глубоко, по-матерински, как вздыхают женщины, которые провели двадцать лет, разнимая двух упрямых баранов, и знают, что проведут ещё двадцать, потому что эти бараны никуда не денутся. — Филли склонен к драматизму, но в целом он прав. Твой отец действительно забаррикадировал дверь и отказывается выпускать Северуса, пока не приедет целитель. Северус действительно грозится снести дверь вместе с комодом, отцом и всем восточным крылом. И да, они уже разбили две вазы — парижскую, которую я купила в прошлом году, и ту, блэковскую, которой триста лет. Я слышала грохот из своей спальни. У меня отличный слух. Я слышу, как они ругаются, даже когда нахожусь в оранжерее, в противоположном конце поместья. Это особый талант — слышать, как твой муж и его… его Северус… разрушают твой дом. Драко посмотрел на мать. В её голосе была усталость, но не злость. Как будто она давно приняла тот факт, что эти двое — часть её жизни, и с этим ничего не поделаешь. — Мам, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я вчера… я видел письма. В кабинете отца. Я знаю, что не должен был, но я… Нарцисса повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что-то — не гнев, не разочарование, а понимание. Как будто она ждала этого. Как будто знала, что однажды Драко найдёт эти письма и захочет узнать правду. — Я знаю, — сказала она тихо. — Я знала, что ты найдёшь их. Рано или поздно. Твой отец хранит их не для того, чтобы прятать. Он хранит их, потому что не может выбросить. Как и всё, что связано с Северусом. — Она помолчала, прислушиваясь к звукам из-за двери. Оттуда доносился новый виток спора — кажется, на этот раз о том, кто из них больше похож на тролля. — Пойдём, — сказала она наконец. — Позавтракаем. Целитель Бёрк приедет через час. За это время они вряд ли убьют друг друга. Может быть, только покалечат. Но у нас есть запасные вазы. — Она развернулась и пошла по коридору, и Драко последовал за ней, чувствуя, что сегодняшний день будет длинным. Очень, очень длинным.

1973 год, магическое истощение:

Малая столовая, в которой семья Малфоев завтракала по воскресеньям, была залита мягким утренним светом. Высокие окна выходили на восточную часть сада, и лучи солнца падали на белую скатерть, заставляя серебряные приборы сиять. На столе уже стоял завтрак — яйца пашот, тосты с авокадо, свежие фрукты, несколько сортов сыра и, конечно, кофе. Драко сел на своё обычное место, напротив матери, и налил себе апельсинового сока. Нарцисса ела молча, и в этом молчании было что-то тяжёлое. Не неловкое — они с матерью никогда не испытывали неловкости друг с другом, — но наполненное. Как будто она собиралась с мыслями, решая, с чего начать. Драко тоже молчал, давая ей время. Он научился этому у неё — умению ждать, когда человек будет готов говорить. — Ты хочешь знать, что происходит между твоим отцом и Северусом, — сказала она наконец, не поднимая глаз от чашки. — Ты прочитал письма, и ты запутался. Ты видишь, как они ругаются, как они оскорбляют друг друга, как они спорят о каждой мелочи. Ты слышал, как они кричат друг на друга, и ты думаешь, что они ненавидят друг друга. Я права? Драко кивнул. — Но в письмах… — начал он. — В письмах твой отец называет Северуса героем. Северус пишет твоему отцу, что тот спас его. И ты не понимаешь, как эти два человека — те, кто пишут такие письма, и те, кто сейчас ломают мебель в восточном крыле, — могут быть одними и теми же людьми. — Нарцисса наконец подняла глаза. В них была та особая глубина, которая появлялась у неё, когда она говорила о чём-то важном. — Я расскажу тебе, Драко. Но ты должен понять одну вещь. То, что между ними, не имеет названия. Это не дружба — друзья не ведут себя так. Это не любовь — по крайней мере, не в том смысле, в каком люди обычно используют это слово. Это… — она задумалась, подбирая слова. — Это связь. Связь, которая возникла в таком аду, который ты, слава Мерлину, никогда не увидишь. Они прошли через такое, что обычные слова вроде «друг» или «брат» просто не работают. Поэтому они придумали свой язык. Язык, на котором оскорбление значит «я волнуюсь о тебе», а угроза приковать к кровати значит «не смей умирать». Ты хочешь услышать эти истории? Драко снова кивнул, не в силах говорить. Он чувствовал, что стоит на пороге чего-то огромного — чего-то, что изменит его понимание отца, профессора Снейпа и, возможно, самого себя. — Хорошо, — сказала Нарцисса. — Тогда слушай. Я расскажу тебе семь историй. Семь историй о том, как твой отец и Северус спасали друг друга — не всегда от смерти, иногда от одиночества, иногда от самих себя. Но прежде чем я начну, давай договоримся: ты никому не скажешь, что слышал это. Ни отцу, ни профессору Снейпу. Особенно им. Если они узнают, что я рассказала тебе, они оба наложат на меня заклятие молчания. А я люблю поговорить, так что давай избежим этого. Драко улыбнулся — впервые за это утро. — Обещаю, мам. Нарцисса кивнула, отпила чай и начала. — Я познакомилась с Северусом только в семьдесят третьем, — начала Нарцисса, и её голос стал мягче, как всегда, когда она погружалась в воспоминания. — До этого я знала о нём только как о «поднадзорном» твоего отца. Люциус писал мне письма — мы тогда были помолвлены, и он рассказывал мне о школе, о том, что происходит в Хогвартсе после принятия Закона о Реформации. Он упоминал Северуса — всегда вскользь, как будто не хотел говорить о нём слишком много, но при этом не мог не упомянуть. — «Сегодня мой поднадзорный снова был на Коррекции», — писал он. Или: — «Северус сварил зелье, которое спасло первокурсника от отравления. Ему четырнадцать, а он варит лучше, чем некоторые мастера». — Я не придавала этому значения. Мало ли что пишет жених о своих обязанностях куратора. Но потом, в январе семьдесят третьего, через какое-то время после того, как они раскрыли лаборатории Флавиуса, Люциус прислал мне письмо, которое я запомнила на всю жизнь. Оно было коротким, всего несколько строк:       «Нарцисса, я не смогу приехать на выходные. Северус в больнице Святого Мунго. Магическое истощение. Врачи не знают, выживет ли он. Я остаюсь с ним. Прости». Нарцисса замолчала, глядя в окно, и Драко видел, как её лицо становится серьёзным. — Я тогда ничего не поняла. Почему мой жених, наследник рода Малфоев, остаётся в больнице с каким-то полукровкой, которого он должен был просто курировать по приказу Министерства? Почему это так важно для него? Я была молода, мне было восемнадцать, и я, наверное, была немного эгоистична. Я обиделась. Я написала ему гневное письмо — сейчас мне стыдно за него, но тогда я думала, что права. Что он должен быть со мной, а не с каким-то мальчишкой, которого он даже не знает толком. — Она сделала глоток чая и продолжила: — Люциус не ответил на то письмо. Вообще не ответил. И это было так на него не похоже, что я испугалась. Люциус всегда отвечал на мои письма — даже когда был занят, даже когда болел, даже когда был в Министерстве на заседаниях. А тут — тишина. Прошла неделя, вторая, третья. Я уже начала думать, что он разорвал помолвку и просто не знает, как мне об этом сказать. И тогда я решила поехать в Мунго сама. Без предупреждения. Просто взяла и аппарировала к входу для посетителей. — Нарцисса усмехнулась — невесело, с оттенком той старой боли, которая никогда не проходит до конца. — То, что я увидела, когда вошла в палату… Северус лежал на кровати, бледный как полотно, опутанный какими-то трубками и диагностическими чарами. Он был таким худым, что, казалось, его кости вот-вот прорвут кожу. Его глаза были закрыты, дыхание было поверхностным, и целители сказали мне, что он не приходил в сознание уже пять дней. Его магическое ядро было истощено почти до нуля — они не знали, как он вообще ещё жив. А рядом с ним, на стуле, сидел Люциус. Мой Люциус. Он был небрит, его волосы были спутаны, под глазами были такие круги, что он сам был похож на пациента Мунго. Он держал Северуса за руку и читал ему вслух какую-то книгу. Я прислушалась — это был учебник по алхимии. «Основы трансмутации магических элементов», кажется. Он читал монотонно, не отрывая глаз от страницы, и когда я вошла, он даже не сразу меня заметил.       — Люциус, — сказала я. Он поднял голову, посмотрел на меня, и в его глазах было что-то такое… пустое. Как будто он был не здесь. Как будто часть его души лежала на этой кровати вместе с Северусом.       — Нарцисса, — сказал он, и его голос был хриплым, как будто он не говорил несколько дней. — Ты приехала.       — Я приехала, потому что ты не отвечал на мои письма, — сказала я, и мой голос был резче, чем я хотела. — Я думала, ты умер.              — Прости, — сказал он, и это было единственное «прости», которое я когда-либо слышала от него таким… сломленным. — Я не мог уйти. Он мог умереть в любую минуту. Я не мог оставить его одного. — Я посмотрела на Северуса, потом снова на Люциуса. И в тот момент я впервые поняла, что между ними что-то есть. Что-то, что сильнее любых обязательств, любых приличий, любых законов. Я не знала, что это. Я до сих пор не знаю. Но я увидела, как мой жених, человек, который никогда не плакал, который всегда был холоден и собран, сидит у постели полумёртвого мальчишки и читает ему алхимию, потому что, наверное, это единственное, что он мог для него сделать. Драко слушал, затаив дыхание. Он представил эту картину: больничная палата, тусклый свет, бледный, умирающий Снейп на кровати, и его отец — молодой, восемнадцатилетний, испуганный, но не показывающий этого, — читающий вслух книгу, которую Снейп, возможно, даже не слышал. — И что было дальше? — спросил он. — Дальше, — продолжила Нарцисса, — я села рядом с Люциусом и взяла его за руку. Он вздрогнул — как будто забыл, что я здесь. Мы сидели так несколько часов, и он продолжал читать, а я слушала, хотя ничего не понимала в алхимии. Периодически приходили целители, проверяли состояние Северуса, качали головами и уходили. А Люциус всё читал и читал, и его голос становился всё тише и тише, пока не превратился в шёпот. — А потом? — Драко подался вперёд. — А потом, на седьмой день, Северус открыл глаза. Просто открыл глаза и посмотрел на Люциуса. И первое, что он сказал — я запомнила это на всю жизнь, Драко, — было:       — Ты до сих пор здесь, Малфой? У тебя что, дел нет? И перестань читать эту чушь. Ты неправильно произносишь термины. Это позор для рода Малфоев. Я слышал тебя даже в беспамятстве, и это было ужасно. Ты коверкаешь латынь так, что древние алхимики переворачиваются в гробах.       Люциус замер. Книга выпала у него из рук. Он смотрел на Северуса, и я видела, как его лицо меняется — страх, облегчение, ярость, радость, всё смешалось в один клубок. — Ты идиот, — сказал Люциус. — Ты чуть не умер. Ты был без сознания семь дней. Твоё магическое ядро было истощено до критического уровня. Целители сказали, что у тебя было меньше десяти процентов шанса выжить. А ты лежишь и критикуешь моё произношение?!       — Десять процентов — это много, — ответил Северус, и его губы дрогнули в том, что у него называлось улыбкой. — Для меня десять процентов — это как для других пятьдесят. Я всегда выживаю. Это мой талант. И твоё произношение действительно ужасно. Ты сказал «трансмутацио» вместо «трансмутатио». Это меняет весь смысл заклинания. Ты чуть не превратил мою больничную палату в свинарник. Хотя, учитывая состояние местных полов, разница была бы незаметна.       Люциус расхохотался. Это был странный смех — истеричный, облегчённый, почти сумасшедший. Он смеялся и не мог остановиться, а Северус смотрел на него с тем выражением, которое я потом видела ещё много раз — смесь раздражения и чего-то, что можно было бы назвать нежностью, если бы Северус Снейп был способен на нежность. — Я тебя убью, — сказал Люциус, отсмеявшись. — Когда ты поправишься, я тебя лично убью. За то, что заставил меня сидеть здесь неделю и слушать, как целители говорят, что ты можешь не выжить. За то, что я не спал, не ел, не отвечал на письма невесты. За то, что я читал эту чёртову алхимию, хотя ненавижу её, потому что знал, что только она может пробиться сквозь твоё бессознательное состояние. Ты слышал меня, да? Ты слышал, и ты вернулся, потому что не мог позволить мне коверкать твою драгоценную латынь?       — Возможно, — сказал Северус. — А теперь дай мне воды. И позови целителя. И скажи им, что я хочу нормальную еду, а не эту больничную баланду. И принеси мне книгу. Не эту — эту ты испортил своим произношением. Принеси нормальную. По продвинутой алхимии. С картинками. Чтобы тебе было что рассматривать, пока я буду спать. Потому что ты всё равно никуда не уйдёшь. Я тебя знаю.       Люциус встал, вышел в коридор, и я слышала, как он орёт на целителей: «Он очнулся! Он жив! Сделайте что-нибудь! Принесите ему нормальную еду! И книгу! По алхимии! С картинками! Живо!» Я осталась в палате. Северус посмотрел на меня — впервые за всё время, что я была там, он действительно посмотрел на меня, а не сквозь меня.       — Вы невеста Малфоя, — сказал он. Это был не вопрос.       — Да, — ответила я. — Нарцисса Блэк.       — Я знаю, кто вы, — сказал он. — Люциус говорил о вас. Много. Очень много. Я, наверное, знаю о вас больше, чем вы сами. Он рассказывал, какие цветы вы любите, какую музыку слушаете, как вы смеётесь, когда читаете «Ведьмин досуг». Он говорил, что вы — единственное светлое, что есть в его жизни. — Он замолчал, переводя дыхание. — Не обижайте его. Он идиот, но он хороший. Он заслуживает, чтобы его не обижали. Он многое пережил. Больше, чем вы знаете. И если вы сделаете ему больно, я… я найду способ отомстить. Даже с того света. — Я смотрела на этого мальчика — ему было четырнадцать, он только что вернулся с грани смерти, он едва мог говорить, — и он угрожал мне. Угрожал, потому что боялся за Люциуса. Боялся, что я причиню ему боль.       — Я не обижу его, — сказала я. — Обещаю.       — Хорошо, — сказал он, и его глаза закрылись. — Тогда я, пожалуй, посплю. Скажите Малфою, что если он снова начнёт читать алхимию, я проснусь и наложу на него заклятие немоты. И не шучу. Я знаю это заклинание. Я нашёл его в книге, которую он мне дал. На странице, которую он забыл заклеить. — И он уснул. Просто уснул, как будто разговор со мной забрал последние силы. А я сидела и смотрела на него, и думала о том, что мой жених провёл неделю у постели человека, который, проснувшись, первым делом раскритиковал его произношение и пригрозил его невесте. И я впервые подумала: «Это навсегда. Что бы это ни было — это навсегда». Нарцисса замолчала, глядя на свою чашку. Драко молчал, переваривая услышанное. Он представлял эту сцену в мельчайших деталях — больничную палату, запах зелий, бледного Снейпа на кровати, своего отца с книгой в руках. И слова Снейпа: «Не обижайте его». — Мам, — сказал он наконец. — А что случилось с профессором Северусом? Почему у него было магическое истощение? Нарцисса вздохнула. — После того как они раскрыли лаборатории Флавиуса, Северус не остановился. Он продолжал искать других детей, которых Министерство объявило «поднадзорными» и использовало для экспериментов. Он находил их, вытаскивал из подземелий, лечил, прятал. Он не спал, не ел, только работал. Его магия была на пределе — он использовал заклинания, которые требовали огромных затрат, не восстанавливаясь. И в какой-то момент его магическое ядро просто… сломалось. Как ломается пружина, если её перетянуть. Он упал прямо в коридоре Хогвартса, и если бы не профессор МакГонагалл, которая нашла его и доставила в Мунго, он бы умер там же, на каменном полу. Люциус узнал об этом только через день, потому что был в Министерстве, давал показания по делу Флавиуса. Когда ему сказали, он… он просто вышел из зала заседаний. Не сказал ни слова. Не извинился. Просто встал и вышел. И аппарировал в Мунго. Он даже не взял с собой вещи — у него не было сменной одежды, он сидел в больничной палате в том же костюме, в котором был на заседании, целую неделю. Я привезла ему одежду, когда приехала. Он даже не заметил, что переоделся. Он был… он был не здесь, Драко. Он был там, с Северусом, в том странном месте между жизнью и смертью, куда уходят люди, которые не могут отпустить. — Она снова замолчала, и Драко видел, как её пальцы сжимают чашку. — Это была первая история, — сказала она наконец. — Первая из многих. Дальше было хуже. Или лучше. Смотря как посмотреть. В этот момент из коридора донёсся грохот — такой громкий, что Драко подскочил на стуле. Нарцисса даже не вздрогнула. Она лишь прикрыла глаза, как человек, который слышал этот звук тысячу раз и знает, что за ним последует. — Они вышли из восточного крыла, — сказала она спокойно. — И, судя по звуку, что-то разбили. Опять. — Она встала, отложила салфетку и направилась к двери. Драко, не раздумывая, последовал за ней. Они прошли через холл, мимо портретов предков, которые с любопытством выглядывали из своих рам, и вышли в центральный коридор. Картина, представшая перед ними, была… впечатляющей. Посреди коридора стояли двое: Люциус Малфой, всё ещё в домашнем халате, с растрёпанными волосами и выражением лица, которое можно было описать только как «я скорее умру, чем уступлю», и Северус Снейп, полностью одетый, с дорожной сумкой в одной руке и палочкой в другой. Между ними, на полу, лежали осколки того, что когда-то было фарфоровым сервизом на двенадцать персон — тем самым, с золотой каймой и фамильным гербом Малфоев, который Нарцисса получила в подарок от свекрови на свадьбу. — Ты не уйдёшь, пока не пройдёшь обследование, — говорил Люциус, и его голос был таким ледяным, что, казалось, воздух вокруг него замерзал. — Я уже сказал это три раза. Повторю четвёртый, если ты оглох. Или пятый. Я могу повторять весь день. У меня есть время. У меня нет других дел, кроме как стоять здесь и не давать тебе совершить очередную глупость, которая убьёт тебя раньше времени. — А я уже сказал четыре раза, что я проспал твои проклятые восемь часов, — отвечал Снейп, и его голос был таким же ледяным, но с нотками яда, которые могли бы разъесть сталь. — Я выполнил условия. Я выпил твой отвратительный кофе — кстати, он был холодным, потому что ты заставил меня ждать, пока ты передвигаешь этот идиотский комод. Я съел завтрак, который ты приказал эльфам передать через дверь — и да, яйца были пересолены, а тосты подгорели, но я съел, потому что знал, что иначе ты не отстанешь. Я сделал всё, что ты просил. А теперь я ухожу. У меня уроки. У меня зелья, которые нужно доварить. У меня студенты, которых нужно терроризировать. Я не могу сидеть здесь и ждать твоего целителя, который скажет мне то же самое, что я и так знаю: я жив, я функционирую, я могу идти. — Функционируешь?! — Люциус сделал шаг вперёд, и его голос сорвался на крик. — Ты называешь это «функционирую»?! Ты похудел на полтора стоуна! Твои руки трясутся! Ты не спал нормально месяц! Твоё магическое ядро снова на пределе — я чувствую это, я вижу это по тому, как твои заклинания искрят, когда ты злишься! Ты снова довёл себя до истощения, и если ты сейчас уйдёшь, ты свалишься через неделю, и на этот раз рядом не будет ни МакГонагалл, ни меня, чтобы оттащить тебя в Мунго! — Это моя жизнь, Малфой! — Снейп тоже сделал шаг вперёд, и теперь они стояли лицом к лицу, разделённые только осколками сервиза. — Моя! Не твоя! Я не просил тебя сидеть со мной в семьдесят третьем! Я не просил тебя писать письма Макнейру! Я не просил тебя платить Хагриду, чтобы он шпионил за мной! Я не просил тебя заботиться обо мне! Я вообще ни о чём тебя не просил! Ты сам влез в мою жизнь со своей дурацкой опекой и своими дурацкими книгами и своими дурацкими… — он замолчал, подбирая слово, — …своим дурацким всем! И теперь ты думаешь, что имеешь право указывать мне, что делать?! — Да! — рявкнул Люциус. — Да, я так думаю! Потому что кто-то должен! Потому что ты сам о себе не заботишься! Потому что если я не буду этого делать, ты умрёшь в своих подземельях, и никто даже не заметит, пока не начнёт вонять! А я не хочу получать сову от Дамблдора с сообщением: «Дорогой Люциус, с прискорбием сообщаю, что ваш подопечный сварил себя в котле. Приходите за телом». Я не хочу! Ты понял?! Не хочу! Они стояли, сверля друг друга взглядами, и воздух между ними искрил от магии — Снейп был зол, и его магия реагировала, выплёскиваясь наружу мелкими, почти невидимыми разрядами. Люциус тоже был зол, но его магия была холодной, сдерживаемой, как сжатая пружина. — Я ухожу, — сказал Снейп, и его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Ты не уйдёшь, — ответил Люциус, и в его голосе было столько же стали. Снейп поднял палочку. Люциус поднял свою. И в этот момент между ними встала Нарцисса. Она не кричала, не размахивала руками, не использовала магию. Она просто встала между ними — маленькая, хрупкая, в зелёном халате, с чашкой чая в руке, — и посмотрела на них тем взглядом, который заставлял даже самых грозных волшебников чувствовать себя нашкодившими школьниками. — Достаточно, — сказала она. И это одно слово прозвучало громче, чем любые крики. Люциус опустил палочку первым. Снейп — на секунду позже, но опустил. — Вы двое, — продолжила Нарцисса, и её голос был спокойным, но в нём слышалась та особая сталь, которая появлялась у неё только в моменты, когда она была на грани. — Вы двое — взрослые мужчины. Одному сорок лет, другому — тридцать семь. Вы оба прошли через ад, который большинство людей даже представить не может. Вы спасали друг друга. Вы рисковали жизнью друг ради друга. Вы знаете друг друга лучше, чем кто-либо в этом мире. И вы стоите посреди моего коридора, размахиваете палочками, как два первокурсника, и разбили мой свадебный сервиз. Сервиз, который подарила мне мать Люциуса. Сервиз, которому сто пятьдесят лет. Сервиз, который я берегла как зеницу ока, потому что он — единственное, что осталось у меня от свекрови, кроме её рецепта чая, который вы оба ненавидите, но пьёте уже двадцать лет. — Она замолчала, и в этой тишине было слышно, как где-то в глубине дома тикают часы. — Северус, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Ты останешься до прихода целителя. Не потому что Люциус тебя заставляет. Не потому что я тебя прошу. А потому что ты сам знаешь, что это разумно. Ты знаешь, что твоё магическое ядро истощено. Ты знаешь, что если ты уйдёшь сейчас, ты свалишься через неделю. И ты знаешь, что Люциус сойдёт с ума, если с тобой что-то случится. Не потому что он тебя любит — не смотри на меня так, я знаю, что ты ненавидишь это слово, — а потому что ты — часть его жизни. Часть, без которой он не может. Как не может без воздуха. Как не может без магии. Как не может без меня. Ты — часть его. И если ты этого не понимаешь, значит, ты ещё больший идиот, чем он. Снейп смотрел на неё, и его лицо было непроницаемым. Но Драко, наблюдавший из-за угла, видел, как его пальцы, сжимавшие палочку, чуть расслабились. — Люциус, — продолжила Нарцисса, поворачиваясь к мужу. — Ты прекратишь орать. Ты прекратишь угрожать. Ты прекратишь ломать мебель и бить посуду. Ты сядешь в гостиной, выпьешь чаю и будешь ждать целителя, как нормальный взрослый человек. И когда целитель скажет, что Северус может идти, ты его отпустишь. Без скандала. Без угроз. Без попыток запереть его в подвале — да, я знаю про подвал, Филли рассказал мне, что ты оборудовал его специально для Северуса, и это, кстати, очень мило, но также очень жутко, и мы поговорим об этом позже. Ты отпустишь его, потому что у него есть работа, и потому что он взрослый человек, который сам отвечает за свою жизнь. Даже если он делает это отвратительно. — Люциус открыл рот, чтобы возразить, но Нарцисса подняла руку, и он закрыл рот. — И ещё, — добавила она, и её голос стал на тон тише, но от этого не менее грозным. — Вы оба заплатите за этот сервиз. Не деньгами — деньги у нас есть. Вы заплатите временем. Вы проведёте этот день вместе, как нормальные люди. Без криков, без оскорблений, без попыток убить друг друга. Вы будете сидеть в гостиной, пить чай и разговаривать. О погоде. О квиддиче. О чём угодно, кроме того, кто из вас больший идиот. Потому что ответ очевиден: вы оба. А теперь — марш в гостиную. Оба. Живо. Она указала палочкой в сторону большой гостиной, и в её голосе была та абсолютная власть, которая не допускала возражений. Люциус и Снейп переглянулись — впервые за всё время их взгляды встретились не в ярости, а в чём-то, что можно было бы назвать усталым признанием поражения, — и пошли в гостиную. Нарцисса проводила их взглядом, потом повернулась к Драко и вздохнула: — Видишь? Два взрослых барана. И я должна разнимать их уже двадцать лет. Двадцать лет, Драко. Твой отец и этот… этот невыносимый человек… они сведут меня в могилу раньше времени. У меня будет инфаркт. Или нервный срыв. Или я просто однажды возьму и аппарирую на необитаемый остров, оставив их разбираться друг с другом самостоятельно. Посмотрим, сколько они продержатся, прежде чем убьют друг друга. Я ставлю на три дня. Максимум — неделю. — Драко не выдержал и рассмеялся. Ситуация была настолько абсурдной, что смех был единственной адекватной реакцией. Нарцисса посмотрела на него, и уголки её губ дрогнули в улыбке. — Пойдём, — сказала она. — Целитель Бёрк скоро приедет. А пока он не приехал, я расскажу тебе вторую историю. Она случилась через два года после первой. В семьдесят пятом. И она ещё хуже. Или лучше. Я до сих пор не решила.

1975 год, полнолуние:

Они вернулись в малую столовую, но завтрак уже остыл, и Нарцисса приказала эльфам принести свежий чай. Драко сел на своё место, чувствуя, как внутри него растёт странное, почти болезненное любопытство. Он хотел знать больше. Хотел понять этих двоих, которые, казалось, жили по каким-то своим, непостижимым законам. — В семьдесят пятом, — начала Нарцисса, размешивая чай, — Северусу было шестнадцать. Он уже не был «поднадзорным» — благодаря письмам Люциуса и расследованию, которое началось после разоблачения Флавиуса, с него сняли все обвинения. Но клеймо осталось. Дети, которые прошли через «Коррекцию», никогда не становились прежними. Северус был… сломленным. Не внешне — внешне он был всё тем же колючим, язвительным подростком, который мог испепелить взглядом и унизить словом так, что взрослые маги чувствовали себя ничтожествами. Но внутри у него была пустота. Та пустота, которую Флавиус выжег в нём своими экспериментами. И он заполнял её как мог — учёбой, зельями, книгами, исследованиями. Он спал по три-четыре часа в сутки, ел раз в день, если вообще ел, и проводил всё время в подземельях, в своей лаборатории, которую Дамблдор выделил ему в качестве исключения — потому что даже старый манипулятор понимал, что если Северуса лишить возможности варить зелья, он просто угаснет. — Нарцисса сделала глоток чая и продолжила: — Люциус к тому времени уже окончил Хогвартс и работал в Министерстве. Но он приезжал в школу каждые выходные. Каждые, Драко. Он говорил, что это по делам Попечительского Совета, но я-то знала правду. Он приезжал к Северусу. Проверить, жив ли он. Привезти ему нормальной еды — потому что Северус питался тем, что находил в школьных запасах для зелий, и я не шучу, однажды он съел сушёную печень дракона, потому что забыл поесть нормально и решил, что «в печени дракона много белка». Люциус привозил ему книги, ингредиенты для зелий, новые котлы. И каждый раз они ругались. Каждый. Раз. Северус говорил: «Убирайся, Малфой, у меня работа». Люциус отвечал: «Твоя работа тебя убьёт, идиот. Северус говорил: «Это моё дело». Люциус отвечал: «Нет, это моё дело, потому что я не хочу потом объяснять твоей матери, почему её сын умер от истощения в школьных подземельях». Северус говорил: «Моей матери плевать». Люциус отвечал: «А мне нет». И так по кругу. Годами. — Она замолчала, глядя в окно, и её лицо стало серьёзным. — А потом случилось полнолуние. Октябрьское полнолуние семьдесят пятого года. Люциус был в Министерстве, на каком-то скучном заседании по импорту драконьих шкур. Я была дома, читала книгу. И вдруг — камин вспыхнул зелёным, и оттуда вывалился профессор МакГонагалл. Она была бледная как смерть, её шляпа съехала набок, и она кричала:       — Люциуса! Где Люциус?! — Я сказала, что он в Министерстве. Она простонала:       — Мерлин, свяжитесь с ним! Немедленно! Северус… на него напали. Оборотень. Он в больничном крыле. Много крови. Очень много. Помфри делает всё, что может, но… — Она не закончила. Я бросилась к камину, вызвала Люциуса. Он появился через минуту — бледный, с безумными глазами.       — Что?! — закричал он.       — Северус, — сказала я. — Оборотень. Хогвартс. Больничное крыло». Он даже не ответил. Просто схватил горсть летучего пороха и исчез в камине. Я — за ним. Нарцисса перевела дыхание. — Когда мы прибыли в больничное крыло… Драко, я никогда не видела столько крови. Она была везде — на полу, на стенах, на кроватях. Северус лежал на койке, и мадам Помфри колдовала над ним, а её лицо было серым от усталости. У него были разорваны плечо, бок, нога. Оборотень — это был Римус Люпин, один из друзей Поттера, но мы тогда этого не знали — почти разорвал его. Если бы Джеймс Поттер не успел оттащить Люпина, Северус был бы мёртв. Но даже так… раны были ужасными. И кровь… она всё текла и текла, и мадам Помфри не могла её остановить, потому что раны, нанесённые оборотнем, не заживают обычными средствами. Люциус, когда увидел это… он просто замер. Я думала, он потеряет сознание. Он стоял и смотрел на Северуса, и его лицо было таким белым, что я испугалась за него. А потом он вдруг ожил. Он бросился к мадам Помфри:       — Что нужно?! Какие зелья?! Какие ингредиенты?! Я достану всё! Говорите! — Она перечислила — серебряная эссенция, экстракт аконита, кровь девственницы, не спрашивай, я не знаю, зачем, ещё что-то. Люциус аппарировал прямо из больничного крыла — это запрещено, но ему было плевать. Он вернулся через час с мешком ингредиентов. Он обошёл всех аптекарей в Косом переулке, в Лютном, даже заглянул к какому-то старому зельевару в Хогсмиде, который давно не практиковал, но хранил редкие компоненты. Он принёс всё. — Нарцисса покачала головой. — Мадам Помфри варила зелья всю ночь. Люциус сидел рядом с Северусом и держал его за руку — ту, которая не была разорвана. Северус то приходил в сознание, то терял его, и каждый раз, когда он открывал глаза, он видел Люциуса. И каждый раз он говорил одно и то же — слабым, едва слышным голосом: «       — Ты опять здесь, Малфой? У тебя что, дел нет? Иди работай. Я справлюсь. Я всегда справляюсь. — А Люциус отвечал:       — Заткнись, Северус. Просто заткнись и живи. Ты мне должен. За все те книги, которые я тебе привёз. За все те ингредиенты, которые я тебе купил. За всё то время, которое я потратил, пытаясь вбить в твою упрямую голову, что ты не один. Ты мне должен. И ты не умрёшь, пока не расплатишься. — И он выжил, — сказал Драко, и это был не вопрос. — Выжил, — подтвердила Нарцисса. — Через три дня он уже пытался встать и пойти варить зелья. Мадам Помфри пригрозила привязать его к кровати магическими путами. Люциус сказал, что поможет ей. Северус обозвал их обоих «садистами» и «мучителями», но остался в кровати. Ещё на два дня. А потом сбежал в подземелья. Люциус нашёл его там, спящим лицом в котле. Он перенёс его обратно в больничное крыло, и на этот раз мадам Помфри действительно привязала его к кровати. Северус не разговаривал с Люциусом неделю после этого. Но когда Люциус принёс ему новую книгу по зельям — редкое издание из личной библиотеки Николаса Фламеля, которое он достал через какие-то свои связи, — Северус сказал:       — Ладно, прощаю. Но только потому, что книга хорошая. Не потому, что ты меня спас. Я бы и сам выжил. У меня высокий болевой порог и отличная регенерация. И вообще, оборотень был не в форме. Если бы он был в полной форме, я бы, возможно, умер. Но он был не в форме, так что это не считается. Драко не знал, смеяться ему или плакать. Северус Снейп, лежащий в луже собственной крови, разорванный оборотнем, и его первая мысль, когда он приходит в себя: «Убирайся, Малфой, я справлюсь». И его отец, который оббегал всю магическую Британию в поисках редких ингредиентов, чтобы спасти человека, который не хотел, чтобы его спасали. — Мам, — сказал он, — это же безумие. Они же… они же ненавидят друг друга. Так кажется, когда смотришь на них. Но они… они не могут друг без друга. — Именно, — сказала Нарцисса. — Именно это я и пытаюсь тебе объяснить. Они не ненавидят друг друга. Они не любят друг друга. Они просто… есть друг у друга. Как две половины одного взрывоопасного целого. Как два магнита, которые одновременно притягиваются и отталкиваются. Как два идиота, которые нашли друг друга в аду и решили, что вместе им будет чуть менее адски. И они были правы. Вместе им действительно лучше. Даже когда они ломают мою мебель и бьют мой сервиз. — Она вздохнула и отпила чай. — Но это ещё не всё. Дальше было хуже. Гораздо хуже. Не успела Нарцисса договорить, как из коридора снова донёсся шум. На этот раз это был не грохот, а странный, вибрирующий звук — как будто что-то массивное двигалось по полу. Драко и Нарцисса переглянулись и, не сговариваясь, встали из-за стола. Они вышли в коридор и увидели картину, которая заставила Драко замереть с открытым ртом. Посреди коридора, между гостиной и выходом в сад, стоял Северус Снейп. В руке у него была палочка, и он направлял её на… стул. Обычный обеденный стул из большой столовой, который он, судя по всему, трансфигурировал в нечто среднее между баррикадой и осадным орудием. Стул увеличился в размерах, оброс шипами и теперь медленно полз по коридору, перегораживая проход. Напротив него стоял Люциус, и в его руке тоже была палочка. Он трансфигурировал другой стул — в нечто, напоминающее огромного каменного пса, который рычал и скалил зубы на шипастого монстра Снейпа. — Ты не выйдешь в сад, — говорил Люциус, и его голос был спокойным, но Драко слышал в нём ту особую нотку, которая появлялась, когда отец был на грани. — Ты останешься в доме, пока целитель не подтвердит, что тебе можно выходить на холодный воздух. У тебя лёгкие слабые после того отравления в восемьдесят первом. Ты забыл? А я нет. Я помню, как ты кашлял кровью и не мог дышать. Я не позволю тебе простудиться и снова свалиться с пневмонией. — Мои лёгкие в порядке, — процедил Снейп, и его шипастый стул сделал ещё один шаг вперёд. — И я не собираюсь гулять по саду. Я хочу выйти на свежий воздух, потому что в твоём доме воняет твоим самодовольством. Мне нужно проветриться. И я не кашлял кровью в восемьдесят первом. Это было в восьмидесятом. И это было не отравление, а последствия проклятия, которое я снимал с одного идиота, который не смотрит под ноги и наступает на проклятые артефакты в собственном подвале. Кстати, этот идиот — ты. Так что если кто и виноват в моих проблемах с лёгкими, так это ты. А теперь убери своего каменного пса, или я превращу его в груду щебня. — Только попробуй, — Люциус шагнул вперёд, и его каменный пёс зарычал громче. — Я потратил на эту трансфигурацию много сил. Я не занимался трансфигурацией со школы. Я специально вспоминал заклинание. Я тренировался на садовых гномах. Они теперь все каменные и стоят в саду как статуи. Нарцисса в ярости. Но я не жалею. Потому что это того стоило. Этот пёс — моё лучшее творение со времён экзамена по трансфигурации на шестом курсе. — Твоё лучшее творение — это жалкая пародия на настоящее магическое искусство, — Снейп сделал пасс палочкой, и его шипастый стул выбросил вперёд что-то вроде щупальца, которое попыталось обхватить каменного пса. — Ты даже не смог придать ему реалистичную шерсть. Он выглядит как булыжник с зубами. И он хромает на заднюю лапу. Я вижу. У него дисплазия тазобедренного сустава. Ты создал каменного пса с дисплазией. Это даже для тебя новый уровень. — У него нет дисплазии! — возмутился Люциус. — Это особенность походки! Он так задуман! Это стиль! Ты ничего не понимаешь в трансфигурированных существах! Ты всю жизнь провёл в подземельях со своими котлами и даже не видел настоящих собак! Откуда тебе знать, как они ходят?! — Я видел собак. Я вырос в Спиннерс-Энд. Там у каждого второго жителя была собака. Обычно злая и голодная. Они ходили лучше, чем твой каменный уродец. И у них не было дисплазии. — Это не дисплазия!!! Нарцисса, наблюдавшая за этой сценой с выражением лица, которое можно было описать только как «я слишком стара для этого дерьма», подняла палочку и произнесла: — Finite Incantatem. — Оба стула — и шипастый монстр Снейпа, и каменный пёс Люциуса — с громким хлопком вернулись в своё исходное состояние. То есть превратились обратно в обычные обеденные стулья. Которые, потеряв магическую поддержку, с грохотом упали на пол. Люциус и Снейп замерли, глядя на неё. — Вы двое, — сказала Нарцисса, и её голос был тихим, но в нём звенела такая сталь, что даже портреты на стенах, кажется, затаили дыхание. — Вы двое — взрослые, состоявшиеся волшебники. Один — член Попечительского Совета, второй — профессор Хогвартса. Вы прошли через войну, через пытки, через предательства. Вы спасали друг друга больше раз, чем я могу сосчитать. И вы стоите посреди моего дома, трансфигурируете мои стулья в монстров и спорите о дисплазии тазобедренного сустава у воображаемой каменной собаки. — Она сделала паузу, и в этой паузе было слышно, как где-то в глубине дома эльф Филли тихо всхлипывает. — Я сейчас сделаю следующее, — продолжила она. — Я пойду в гостиную, сяду в кресло и буду пить чай. А вы двое — вы останетесь здесь и подумаете о своём поведении. И когда вы будете готовы вести себя как взрослые люди, а не как два гиппогрифа во время брачного периода, вы присоединитесь ко мне. И мы вместе дождёмся целителя Бёрка. Без трансфигурации. Без угроз. Без попыток запереть друг друга в разных крыльях дома. Понятно? Люциус и Снейп переглянулись. В их взглядах была та особая смесь упрямства и усталого признания поражения, которую Драко уже видел раньше. — Понятно, — сказал Люциус. — Понятно, — сказал Снейп. — Хорошо, — сказала Нарцисса. — Тогда жду вас в гостиной через пять минут. И если я услышу ещё хоть один грохот, хоть один крик, хоть одно оскорбление — я запру вас в подвале. В том самом, который Люциус оборудовал для Северуса. Вместе. И не выпущу, пока вы не пообещаете вести себя как нормальные люди. У меня есть ключ. Только один. И я его не отдам. — Она развернулась и пошла в гостиную, оставив Люциуса и Снейпа стоять посреди коридора, окружённых двумя упавшими стульями и осколками сервиза, который они разбили раньше. Драко, всё ещё стоявший в дверях малой столовой, смотрел на эту картину и чувствовал, как его мозг пытается осмыслить происходящее. Его отец — Люциус Малфой, наследник древнего рода, человек, которого боялись даже в Министерстве, — только что создал каменного пса с воображаемой дисплазией, чтобы не дать профессору Снейпу выйти в сад. А профессор Снейп — самый страшный преподаватель Хогвартса, человек, который мог испепелить взглядом, — создал шипастого монстра из стула, чтобы прорваться к свежему воздуху. И они спорили о том, как ходят собаки. Драко закрыл глаза, потёр переносицу и пошёл за матерью. Ему нужно было ещё много историй, чтобы понять этих двоих. Очень, очень много.

1976 год, зелье забвения:

В гостиной было тепло и уютно. Камин горел, отбрасывая на стены мягкие золотистые отблески. Нарцисса сидела в своём любимом кресле у окна, с чашкой чая в руках, и смотрела на огонь. Драко сел напротив, на диван, и приготовился слушать. Через несколько минут в гостиную вошли Люциус и Снейп. Они двигались молча, как два наказанных школьника, и сели в противоположных концах комнаты — Люциус в кресло у камина, Снейп на стул у книжного шкафа. Они не смотрели друг на друга, но Драко чувствовал, как воздух между ними искрит от невысказанных слов. Нарцисса бросила на них быстрый взгляд, убедилась, что они временно прекратили военные действия, и снова повернулась к Драко. — Третья история, — сказала она, — случилась в семьдесят шестом. Северусу было семнадцать, он готовился к ЖАБА. Люциусу был двадцать один, он уже работал в Министерстве и был помолвлен со мной. Мы готовились к свадьбе. И в один из дней — это был март, я помню, потому что шёл дождь со снегом, и Люциус ворчал, что погода отвратительная, — в наш камин пришло сообщение от мадам Помфри. Не от МакГонагалл, не от Дамблдора, а от Помфри. Это было странно, потому что Помфри никогда не связывалась с Люциусом напрямую. Она прислала короткую записку:       «Мистер Малфой, вы нужны в Хогвартсе. Срочно. Речь идёт о мистере Снейпе». Нарцисса отпила чай и продолжила: — Люциус, конечно, тут же аппарировал в Хогсмид и побежал в замок. Я поехала с ним — я уже привыкла, что когда речь идёт о Северусе, лучше быть рядом. Мало ли что. Когда мы пришли в больничное крыло, мы увидели Северуса, лежащего на кровати. Он был в сознании, но его глаза были… пустыми. Не как тогда, при истощении, а по-другому. Как будто он смотрел, но не видел. Как будто его разум был где-то далеко. Мадам Помфри объяснила, что произошло. Северус работал над каким-то экспериментальным зельем — он пытался создать улучшенную версию Оборотного, которая действовала бы дольше и не требовала бы редких ингредиентов. Он использовал какие-то новые компоненты, которые сам синтезировал. И, судя по всему, допустил ошибку. Зелье взорвалось, и он вдохнул пары. Они не были ядовитыми в обычном смысле — они не убили бы его, не повредили бы органы. Но они… стёрли его память. Не всю — он помнил, кто он, помнил базовые вещи. Но последние несколько месяцев — с сентября по март — были просто пустотой. Он не помнил, что делал, какие зелья варил, с кем разговаривал. Он не помнил, что Люциус приезжал к нему каждые выходные. Что они ругались, спорили, читали книги. Он смотрел на Люциуса и не узнавал его. То есть узнавал — как «того самого Малфоя, который был моим куратором». Но не как… не как Люциуса. Драко почувствовал, как его сердце сжалось. — И что сделал отец? — Он… — Нарцисса замолчала, подбирая слова. — Он сначала попытался вести себя как обычно. Подошёл к кровати, сел рядом и сказал:       — Ну что, идиот, опять влип? Я же говорил тебе не экспериментировать с неизвестными компонентами без защиты. Но ты, конечно, не слушал, потому что ты у нас гений, а гении не слушают простых смертных. — Он говорил это с улыбкой, но я видела его глаза. Они были… сломленными. Он ждал, что Северус ответит что-то вроде: «Заткнись, Малфой, я знаю, что делаю». Но Северус просто посмотрел на него пустыми глазами и сказал:       — Вы что-то хотели, мистер Малфой? Я немного нездоров, извините, что не могу встать. Нарцисса перевела дыхание. Пока двое взрослых мужчин украдкой, чтобы их не заметили выплыли из помещения, словно один единый организм, они делали все настолько бесшумно, что Драко отвлекшемуся на пару мгновений показалось, что они общаются с помощью телепатии, Нарцисса лишь закатила глаза, продолжая, и тем самым давая мужчинам исполнить, свой как им казалось, незаметный план: — Люциус замер. Я видела, как его лицо меняется — от надежды к боли, от боли к ярости, от ярости к отчаянию. Он встал, вышел в коридор и… он плакал, Драко. Твой отец стоял в коридоре больничного крыла и плакал, как ребёнок. Я вышла за ним, обняла его, и он сказал — я запомнила эти слова навсегда:       — Он не помнит. Он не помнит ничего. Все эти выходные, все эти разговоры, все эти книги — он не помнит. Он смотрит на меня и видит просто Малфоя. Не меня. Просто Малфоя. Как будто последних четырёх лет не было. Как будто мы не… Как будто я не… — И что было дальше? — спросил Драко, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Дальше, — продолжила Нарцисса, — Люциус взял себя в руки. Он вытер слёзы, поправил мантию и вернулся в палату. И следующие три недели он приезжал в Хогвартс каждый день. Не по выходным — каждый день. Он сидел с Северусом, читал ему те же книги, которые читал раньше, рассказывал те же истории, спорил о тех же вещах. Он восстанавливал их… то, что между ними было. По кусочкам. По крупицам. И знаешь, что самое удивительное? Северус начал вспоминать. Не сразу, не полностью — но начал. Сначала он сказал:       — Вы читали мне эту книгу раньше. Я помню ваш голос. Вы неправильно произносили латынь. Вы и сейчас неправильно произносите.       Люциус рассмеялся — впервые за три недели. И ответил: — Я специально произношу неправильно, чтобы ты поправлял меня. Это единственный способ заставить тебя разговаривать.       Северус посмотрел на него долгим взглядом, и в его глазах что-то мелькнуло — та самая искра, которая была раньше. И он сказал: — Ты идиот, Малфой». — Не «мистер Малфой». Просто «Малфой». С той же интонацией, что и всегда. И Люциус… он снова чуть не заплакал. Но сдержался. Потому что Малфои не плачут. — Нарцисса замолчала, глядя на огонь. — Память вернулась не полностью. Некоторые вещи Северус так и не вспомнил. Но он вспомнил достаточно. Вспомнил, кто такой Люциус. Не просто «бывший куратор», а… тот, кто сидел с ним в больнице, когда он умирал. Тот, кто привозил ему книги. Тот, кто ругался с ним и называл идиотом. Тот, кто был рядом. И когда он окончательно поправился, он сказал Люциусу:       — Я не помню всего, что ты для меня сделал. Но я знаю, что ты делал это. И я… ценю это. Не говори никому, что я это сказал. Я буду отрицать. Я скажу, что это последствия зелья. Но ты знай. — Люциус кивнул. И они никогда больше не говорили об этом. Но с тех пор, когда Люциус приезжал в Хогвартс, Северус всегда ждал его. Не показывал, что ждёт, — сидел в своей лаборатории, делал вид, что занят, — но я знала, что он ждёт. Потому что когда Люциус входил, он поднимал голову, и в его глазах на секунду мелькало что-то, что можно было бы назвать радостью. Если бы Северус Снейп был способен на радость. Драко смотрел на мать и чувствовал, как внутри него всё переворачивается. Он представил эту картину: его отец, молодой, двадцатиоднолетний, сидит у постели семнадцатилетнего Снейпа и читает ему те же книги, что и раньше, пытаясь вернуть то, что было стёрто. И Снейп, который не помнит, но чувствует — что-то было, что-то важное, что-то, что стоит того, чтобы вспомнить. — Мам, — сказал он тихо. — Это же… это же ужасно. То, что случилось с ним. И то, что сделал отец… это невероятно. — Да, — согласилась Нарцисса. — Это ужасно. И невероятно. Но это ещё не всё. Дальше было хуже. Гораздо хуже… — Не успела Нарцисса договорить, как из коридора снова донёсся шум. На этот раз это был не грохот и не рычание, а странный, шипящий звук — как будто что-то очень холодное соприкасалось с чем-то очень горячим. Драко и Нарцисса переглянулись. Нарцисса закрыла глаза и глубоко вздохнула. — Они опять, — сказала она. — Я чувствую. Моё материнское сердце чувствует, что эти двое опять что-то затеяли. И, судя по звуку, на этот раз они используют магию льда. Или огня. Или и того, и другого. Мерлин, дай мне сил. — Она встала и пошла к двери. Драко — за ней. Они вышли в коридор и увидели… это было нечто. Люциус и Снейп стояли в противоположных концах коридора, и между ними, прямо посреди прохода, возвышалась стена. Настоящая стена из прозрачного, сверкающего льда, которая перегораживала коридор от пола до потолка. За стеной, со стороны Снейпа, бушевало пламя — он создал огненный вихрь, который пытался растопить лёд, но ледяная стена, созданная Люциусом, была укреплена магией и не поддавалась. — Ты не пройдёшь, — говорил Люциус, и его голос был спокойным, но Драко слышал в нём ту особую нотку торжества, которая появлялась, когда отец думал, что победил. — Эта стена укреплена древними чарами Малфоев. Она выдержит любое пламя, которое ты можешь создать. Даже Адский огонь её не возьмёт. Я проверял. На садовых гномах. Они теперь не только каменные, но и обледеневшие. Нарцисса в двойной ярости. Но оно того стоило. — Твои древние чары Малфоев — это детский лепет по сравнению с настоящей магией, — процедил Снейп, и его огненный вихрь стал ярче. — Я могу создать пламя такой температуры, что твой лёд испарится, минуя жидкую фазу. Это называется сублимация. Ты, конечно, не знаешь этого слова, потому что ты пропускал уроки магловедения, считая их ниже своего достоинства. А зря. Маглы знают много полезного. Например, физику. И химию. И то, как растопить лёд быстрее, чем ты успеешь сказать «чистокровный». — Я не пропускал магловедение! Я просто считал его бесполезным! И я был прав! Зачем мне знать, как маглы растапливают лёд, если я могу просто создать стену, которую невозможно растопить?! — Затем, что твоя «невозможная» стена сейчас треснет, потому что я нашёл в ней слабое место. Вон там, в правом нижнем углу. Видишь? Там лёд тоньше. Ты плохо наложил чары. Ты всегда плохо накладываешь чары. Ты был худшим на курсе по чарам. Профессор Флитвик говорил, что у тебя «потенциал есть, но лень и высокомерие мешают». Я помню. Я сидел через два ряда от тебя. Я всё слышал. И запоминал. У меня отличная память. В отличие от некоторых. — У меня отличная память! Я просто не считаю нужным запоминать критику от полугоблина, который не может достать до верхней полки без левитации! — Флитвик не полугоблин! У него просто маленький рост! Это генетика! И он отличный профессор! Ты просто завидуешь, потому что он знает о чарах больше, чем ты когда-либо узнаешь! — Я не завидую! У меня есть другие таланты! Я, например, отлично управляюсь с поместьем! И с финансами! И с политикой! И с тобой, между прочим! Я управляюсь с тобой уже двадцать лет, и ты до сих пор жив — это показатель моего невероятного терпения и управленческих навыков! — Ты не управляешься со мной! Я сам по себе! Я не твоя собственность! Я не твой проект! Я не твоя… твоя… твоя инвестиция! Я живой человек! И я хочу выйти в сад! Прямо сейчас! А ты создал ледяную стену, чтобы меня не пустить! Это незаконное лишение свободы! Я уже говорил! Я подам на тебя в суд! В Визенгамот! В Международную Конфедерацию! В ООН! Я не знаю, что такое ООН, но я узнаю и подам туда тоже! Нарцисса, наблюдавшая за этой сценой с выражением лица человека, который видел всё и уже ничему не удивляется, подняла палочку и тихо произнесла: — Finite. — Ледяная стена исчезла с тихим звоном, как будто кто-то разбил огромный хрустальный бокал. Огненный вихрь Снейпа, потеряв цель, рассеялся облаком пара. Люциус и Снейп замерли, глядя на Нарциссу. — Вы двое, — сказала она, и её голос был усталым, но в нём всё ещё звенела сталь. — Вы двое только что создали ледяную стену и огненный вихрь посреди моего дома. Моего дома, который я украшала, обустраивала, любила. Вы чуть не устроили пожар и потоп одновременно. Вы спорили о магловедении, физике, химии и росте профессора Флитвика. Вы оба — взрослые мужчины. Вы оба прошли через такое, что большинство людей не пережили бы. Вы спасали друг друга. Вы рисковали жизнью друг ради друга. И вы стоите здесь и спорите о том, кто из вас лучше накладывает чары. — Она замолчала, и в этой тишине было слышно, как где-то в глубине дома эльф Филли тихо молится Мерлину. — Я сейчас пойду обратно в гостиную, — продолжила она. — И вы пойдёте со мной. Без возражений. Без попыток сбежать в сад. Без ледяных стен, огненных вихрей, каменных псов, шипастых стульев и всего остального, что вы можете придумать. Мы будем сидеть и ждать целителя Бёрка. Как нормальные люди. И если я увижу ещё хоть одно заклинание, хоть одну трансфигурацию, хоть одну попытку запереть друг друга в разных частях дома — я запру вас в том самом подвале. И на этот раз я не буду ждать, пока вы пообещаете вести себя хорошо. Я просто запру. И оставлю там на неделю. С одним одеялом на двоих. И с одной книгой. По магловедению. Чтобы вы наконец выучили, что такое сублимация. Люциус и Снейп переглянулись. В их взглядах была та особая смесь упрямства и усталого признания поражения, которую Драко видел уже третий раз за это утро. — Мы поняли, — сказал Люциус. — Поняли, — сказал Снейп. — Хорошо, — сказала Нарцисса. — Тогда в гостиную. Оба. Живо. Она развернулась и пошла обратно в гостиную. Люциус и Снейп, как два побитых пса, последовали за ней. Драко, всё ещё стоявший в дверях, посмотрел на пол коридора — он был мокрым от растаявшего льда, и на нём валялись осколки сервиза и двух стульев, которые так и остались лежать после предыдущей битвы. Он покачал головой и пошёл за матерью. Ему нужно было ещё четыре истории. Четыре истории, чтобы понять, как эти двое, способные разрушить дом за одно утро, могли быть теми, кто спасал друг друга от смерти, от потери памяти, от одиночества.

1977 год, проклятие в подвале:

В гостиной снова воцарилось относительное спокойствие. Люциус сидел в кресле у камина, делая вид, что читает газету. Снейп сидел на стуле у книжного шкафа, делая вид, что изучает корешки книг. Оба делали вид, что не смотрят друг на друга, но Драко видел, как их взгляды периодически пересекаются — быстро, на долю секунды, и тут же отводятся. Нарцисса, сидя в своём кресле у окна, смотрела на них с выражением, которое можно было описать только как «я люблю вас обоих, но иногда мне хочется вас придушить». Она повернулась к Драко и продолжила рассказ. — Четвёртая история, — сказала она, — случилась в семьдесят седьмом. Северусу было восемнадцать, он только что окончил Хогвартс и уже начал работать на… ну, ты знаешь, на кого. Люциус тоже был в рядах, но он был старше и занимал более высокое положение. Они редко виделись — война набирала обороты, и каждый был занят своими заданиями. Но иногда их пути пересекались. И в один из таких дней — это было лето, я помню, потому что стояла жара, и Люциус жаловался, что его мантия слишком тёплая для такой погоды, — они оба оказались в одном месте. В старом поместье, которое принадлежало кому-то из союзников Тёмного Лорда. Там был подвал, в котором хранились артефакты. Тёмные артефакты. Очень тёмные. И Люциус, как обычно, полез туда, куда не следовало. Он увидел какой-то старый сундук, решил, что там может быть что-то ценное, и открыл его. Не проверив на проклятия. Не наложив защитные чары. Просто открыл. Нарцисса покачала головой. — Сундук был проклят. Древним проклятием, которое кто-то наложил, чтобы защитить содержимое. Проклятие ударило в Люциуса, и он упал. Северус, который был в соседней комнате, услышал грохот и прибежал. Он увидел Люциуса на полу, бледного, с посиневшими губами, едва дышащего. Проклятие вытягивало из него жизнь. Медленно, мучительно. Северус не растерялся. Он начал читать контрзаклятия — одно за другим, пытаясь найти то, которое сработает. Он перебрал, наверное, двадцать разных заклинаний, пока не нашёл нужное. Оно остановило проклятие, но не сняло его полностью. Люциус всё ещё умирал, просто медленнее. Северус понял, что единственный способ спасти его — это снять проклятие на себя. Перетянуть его. Принять удар на своё магическое ядро. Драко затаил дыхание. — И он…? — Да, — сказала Нарцисса. — Он сделал это. Он использовал заклинание Переноса Проклятия — очень тёмное, очень опасное, запрещённое в большинстве стран. Он перетянул проклятие с Люциуса на себя. И оно начало убивать его. Но у Северуса было преимущество — он знал, с чем имеет дело, и успел подготовиться. Он наложил на себя стабилизирующие чары, которые замедлили действие проклятия, и начал варить противоядие. Прямо там, в подвале, используя те ингредиенты, которые нашёл в том же сундуке — потому что часто те, кто накладывает проклятие, хранят рядом и противоядие, на случай если проклятие ударит по ним самим. Он варил зелье шесть часов. Шесть часов, Драко. Всё это время проклятие медленно убивало его, а он стоял над котлом и варил противоядие. Люциус лежал рядом, без сознания, и не мог ему помочь. Когда зелье было готово, Северус разделил его пополам — половину выпил сам, половину влил в Люциуса. И они оба выжили. Нарцисса замолчала, глядя на огонь. — Я узнала об этом только через неделю. Люциус пришёл домой бледный, с трясущимися руками, и рассказал мне. Он сказал:       — Я чуть не умер, Нарцисса. По собственной глупости. Полез в проклятый сундук, даже не проверив. Идиот. Я идиот. — А потом он добавил — и я запомнила эти слова навсегда:       — Северус спас меня. Снова. Он перетянул проклятие на себя. Он мог умереть. Из-за моей глупости. Он рисковал жизнью, чтобы спасти меня. И когда я очнулся и увидел его, бледного, едва живого, но всё ещё стоящего над котлом и проверяющего, правильно ли я дышу, я… я не знал, что сказать. Я сказал: «Ты идиот». И он ответил: «Это ты идиот. Не открывай проклятые сундуки без проверки. Этому учат на первом курсе. Даже Поттер знает это, а Поттер — кретин». И мы оба рассмеялись. Потому что это было единственное, что мы могли сделать. Смеяться над тем, как близко мы были к смерти. Драко смотрел на мать и чувствовал, как его горло сжимается. — Он перетянул проклятие на себя, — повторил он. — Просто… взял и перетянул. Не думая. Не колеблясь. — Не думая, — подтвердила Нарцисса. — Потому что когда дело касается Люциуса, Северус не думает. Он просто действует. Так же, как Люциус не думает, когда дело касается Северуса. Они бросаются спасать друг друга, не раздумывая, не взвешивая риски. Потому что для них это не выбор. Это инстинкт. Как дышать. Как биться сердцу. Они не могут иначе. И именно это, Драко, делает их теми, кто они есть. Не их споры, не их оскорбления, не их попытки запереть друг друга в разных крыльях дома. А это. Готовность умереть друг за друга. Без колебаний. Без сожалений. Без ожидания благодарности. Она замолчала, и в гостиной повисла тишина. Даже Люциус и Снейп, казалось, замерли — Люциус перестал перелистывать газету, Снейп перестал изучать корешки. Драко видел, как их лица чуть изменились — как будто они услышали её слова, хотя она говорила тихо, только для него. Как будто они знали, о чём она рассказывает. Как будто они помнили.

1979 год, ночь после рейда:

— Пятая история, — сказала Нарцисса после долгой паузы, — случилась в семьдесят девятом. Война была в самом разгаре. Северус уже… ты знаешь. Он уже работал на Дамблдора. Был двойным агентом. Люциус не знал об этом — тогда не знал. Он узнал позже, много позже. Но даже не зная, он чувствовал, что с Северусом что-то происходит. Что он меняется. Что он отдаляется. В ту ночь — это была зима, я помню, потому что шёл снег, и Люциус ворчал, что снег завалил подъездную дорожку, — Северус пришёл к нам. Без предупреждения. Просто аппарировал к воротам и вошёл. Он был… сломленным, Драко. Я никогда не видела его таким. Он не был ранен физически — ни царапины. Но его глаза… они были мёртвыми. Как будто внутри него что-то умерло. Он сел в кресло у камина и просто смотрел в огонь. Не говорил ни слова. Люциус пытался расспросить его — что случилось, где он был, почему он так выглядит. Северус не отвечал. Просто смотрел в огонь. И тогда Люциус… он сделал то, что делал всегда. Он сел рядом. Взял книгу. И начал читать вслух. Ту же самую алхимию, что и в семьдесят третьем. Он читал всю ночь. До рассвета. Северус не спал — он просто сидел и слушал. И к утру его глаза… они не стали живыми. Но они стали чуть менее мёртвыми. Как будто голос Люциуса вернул его с того края, на котором он стоял. — Нарцисса перевела дыхание. — Я не знаю, что случилось с Северусом той ночью. Он никогда не рассказывал. Люциус не спрашивал. Но я знаю, что это было что-то ужасное. Что-то, что чуть не сломало его окончательно. И я знаю, что если бы Люциуса не было рядом — если бы он не сел рядом и не начал читать эту дурацкую алхимию, — Северус, возможно, не вернулся бы. Не физически — он бы выжил, он всегда выживает. Но душевно. Он бы закрылся навсегда. Стал бы той ледяной стеной, которую Люциус создал сегодня. Непробиваемой. Абсолютной. Мёртвой. Но Люциус был рядом. И он читал. И это спасло Северуса. Не от смерти — от чего-то худшего. От пустоты. Драко смотрел на мать и чувствовал, как по его щекам текут слёзы. Он не заметил, когда начал плакать. Это было слишком. Слишком много историй о том, как эти двое спасали друг друга — не словами, не признаниями, а действиями. Тем, что были рядом. Тем, что читали книги. Тем, что перетягивали проклятия на себя. Тем, что сидели у постели неделями. — Мам, — сказал он, и его голос дрожал. — Я… я не знал. Я думал, они просто… я думал, отец просто курирует его, как какого-то подопечного. Я думал, они ругаются, потому что ненавидят друг друга. Я не знал, что… — Никто не знает, — сказала Нарцисса мягко. — Только я. И они сами. И теперь ты. Это не та история, которую можно рассказать словами. Её можно только увидеть. В том, как Люциус смотрит на Северуса, когда думает, что никто не видит. В том, как Северус позволяет Люциусу заботиться о себе, хотя не позволяет никому другому. В том, как они могут оскорблять друг друга самыми ужасными словами, но при этом… при этом… — Она не закончила. В коридоре снова раздался шум. На этот раз это был не грохот, не рычание, не шипение. Это был звук шагов — быстрых, решительных, приближающихся к гостиной. Драко и Нарцисса повернулись к двери. Через несколько секунд в гостиную вошёл целитель Бёрк. Целитель Бёрк был пожилым волшебником с седыми волосами, собранными в аккуратный хвост, и лицом, которое выражало ту особую усталую мудрость, которая приходит только после десятилетий работы с самыми сложными пациентами. Он носил стандартную мантию целителя — зелёную, с серебряной вышивкой, — и держал в руках старомодный саквояж, из которого торчали какие-то инструменты и флаконы. Он оглядел гостиную, перевёл взгляд с Люциуса на Снейпа, потом на Нарциссу, потом на Драко, и вздохнул. — Мистер Малфой, — сказал он, обращаясь к Люциусу. — Ваше сообщение было очень… эмоциональным. Вы написали: «Срочно. Северус умирает. Приезжайте немедленно. Захватите всё, что может понадобиться для диагностики магического истощения, отравления неизвестными зельями, проклятий, сглаза, порчи и всего остального, что может убить этого идиота. P.S. Он не умирает прямо сейчас, но может начать в любой момент». — Целитель Бёрк сделал паузу. — Я приехал. Где пациент? Люциус указал на Снейпа, который сидел на стуле у книжного шкафа с видом человека, который предпочёл бы провалиться сквозь землю, но не может, потому что это привлекло бы ещё больше внимания. — Вот он, — сказал Люциус. — Осмотрите его. Тщательно. Проверьте всё. Магическое ядро, лёгкие, сердце, кровь, лимфу, кости, всё. Он не спал нормально месяц, не ел нормально две недели, похудел на полтора стоуна, его руки трясутся, его магия искрит, и он кашлял вчера. Кашлял, целитель Бёрк. Я слышал. Это был влажный кашель. Очень подозрительный. — Я не кашлял, — сказал Снейп ледяным тоном. — Я поперхнулся твоим отвратительным кофе. Это разные вещи. — Ты кашлял. Я слышал. Это был кашель. Влажный. С мокротой. Я разбираюсь в кашле. У меня был дракон, который кашлял. У него была драконья оспа. Я знаю, как звучит кашель. — У тебя не было дракона. Ты боишься драконов. Ты сказал мне это в семьдесят четвёртом, когда мы смотрели на драконов в заповеднике, и один из них чихнул, а ты подпрыгнул на три фута и схватился за мою руку. Я помню. У меня отличная память. В отличие от некоторых. — Я не хватался за твою руку! Я просто… опёрся. Случайно. Это был рефлекс. И я не боюсь драконов. Я уважаю их. Это разные вещи. Целитель Бёрк переводил взгляд с Люциуса на Снейпа и обратно, и на его лице медленно проступало выражение человека, который видел всё и уже ничему не удивляется. — Я так понимаю, — сказал он, — что пациент находится в сознании, вменяем и способен спорить о драконах. Это хороший знак. Но я всё равно проведу осмотр. Мистер Снейп, не могли бы вы пройти со мной в более уединённое место? Мне нужно провести диагностику, и присутствие мистера Малфоя, который, кажется, готов спорить с вами даже о цвете неба, может помешать процессу. — Небо голубое, — сказал Люциус. — Это не предмет для спора. Это факт. — Небо может быть серым, — возразил Снейп. — Или чёрным. Или оранжевым на закате. Или фиолетовым во время магической бури. Или зелёным, если поблизости проводится ритуал с участием тёмной магии. Твоё утверждение, что небо «голубое», является обобщением, которое не учитывает метеорологические и магические факторы. — Небо голубое в ясный день. Я говорил о ясном дне. Это очевидно из контекста. — Ты не уточнил контекст. Ты сказал: «Небо голубое». Без уточнений. Это логическая ошибка. Поспешное обобщение. Я бы поставил тебе «Тролля» на экзамене по логике. Если бы ты когда-нибудь сдавал экзамен по логике. Но ты не сдавал, потому что в Хогвартсе нет такого предмета. И зря. Тебе бы пошло на пользу. Целитель Бёрк закрыл глаза и глубоко вздохнул. — Мистер Снейп, — сказал он. — Пожалуйста, пройдите со мной. Сейчас. Пока мистер Малфой не начал спор о том, какого цвета трава. — Трава зелёная, — сказал Люциус. — Это факт. — Трава может быть жёлтой, — возразил Снейп, вставая. — Или коричневой. Или красной, если она волшебная. Или синей, если её покрасили маглы. Или… — Мистер Снейп! — голос целителя Бёрка стал резким. — Немедленно. За мной. Снейп бросил на Люциуса последний взгляд — в котором было всё: и раздражение, и упрямство, и что-то ещё, что Драко не мог определить, — и вышел из гостиной вслед за целителем. Люциус остался стоять посреди комнаты, глядя им вслед, и на его лице было выражение, которое Драко видел только тогда, когда отец волновался, но не хотел этого показывать. Нарцисса подошла к нему и положила руку на плечо — Всё будет хорошо, — сказала она тихо. — С ним всё будет хорошо. Ты же знаешь, он живучий. Как таракан. Как феникс. Как… как что-то очень живучее. — Я знаю, — сказал Люциус, но его голос был напряжённым. — Просто… просто я не хочу, чтобы он снова… как в семьдесят третьем. Или в семьдесят пятом. Или в семьдесят седьмом. Или… — Я знаю, — перебила Нарцисса. — Я всё знаю. И я обещаю тебе, что если целитель Бёрк скажет, что с ним что-то серьёзное, мы сделаем всё, чтобы помочь. Как всегда. А теперь сядь и выпей чаю. Ты выглядишь хуже, чем Северус. У тебя под глазами круги. Ты не спал эту ночь? Ты проверял, спит ли он? Люциус, ты опять? Люциус ничего не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов. Нарцисса вздохнула и усадила его в кресло. Драко смотрел на них и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Он начинал понимать. Не всё — до полного понимания было ещё далеко, — но достаточно, чтобы увидеть то, что скрывалось за криками, оскорблениями и спорами о цвете неба. Там была забота. Глубокая, всепоглощающая, почти болезненная забота, которую ни один из них никогда не признал бы словами, но которая проявлялась в каждом действии. В том, как Люциус вызывал целителя и требовал проверить всё. В том, как Снейп позволял себя проверять, хотя мог бы просто аппарировать и не возвращаться. В том, как они оба оставались здесь, в этом доме, хотя могли бы быть где угодно.

1980 год, отравление на приёме:

Пока целитель Бёрк осматривал Снейпа в соседней комнате, Нарцисса вернулась в своё кресло и жестом пригласила Драко сесть рядом. Люциус сидел у камина, делая вид, что читает газету, но Драко видел, что его глаза не двигаются по строкам — он просто смотрел в одну точку, ожидая вердикта целителя. — Шестая история, — сказала Нарцисса тихо, чтобы Люциус не слышал, — случилась в восьмидесятом. Это был званый приём у Ноттов. Ты знаешь Ноттов — старая чистокровная семья, союзники Тёмного Лорда. На приёме были все — Малфои, Лестрейнджи, Эйвери, Крэббы, Гойлы. И Северус. Он не любил такие мероприятия, но его присутствие требовалось по статусу. В тот вечер кто-то — мы так и не узнали, кто именно, — подсыпал яд в бокал Люциуса. Не смертельный, но очень неприятный. Яд, который разрушал магическое ядро. Медленно, постепенно, так, чтобы никто не заметил, пока не станет слишком поздно. Люциус выпил бокал, и через час ему стало плохо. Он побледнел, начал задыхаться, его магия начала искрить и гаснуть. Все вокруг запаниковали, но никто не знал, что делать. Кроме Северуса. Северус подошёл к Люциусу, взял его за руку и что-то прошептал. Я не слышала, что именно. Но Люциус вдруг перестал задыхаться. Его дыхание выровнялось, цвет лица стал возвращаться. Северус держал его за руку и продолжал шептать, и я видела, как его собственное лицо становится серым. Он делал что-то — я не знаю, что именно, он никогда не рассказывал, — что-то, что вытягивало яд из Люциуса в него самого. Он принимал отраву на себя. По капле. По крупице. Он стоял там, посреди зала, полного Пожирателей Смерти, и медленно убивал себя, чтобы спасти Люциуса. Это длилось, наверное, минут десять. Потом Люциус полностью пришёл в себя, а Северус… Северус пошатнулся. Он бы упал, если бы Люциус не подхватил его. Люциус посмотрел на него — и я видела этот взгляд, Драко, этот взгляд, полный ужаса и понимания, — и сказал:       — Что ты сделал, идиот? Что ты опять сделал?!        А Северус ответил — слабым, едва слышным голосом: — То, что должен был. Ты бы сделал то же самое. Не спорь. Я устал. Дай мне посидеть. Нарцисса замолчала, и её глаза блестели от слёз. — Люциус усадил его на стул, принёс воды, вызвал целителя. Северус провёл в Мунго две недели. Яд, который он вытянул из Люциуса, повредил его собственное магическое ядро. Не критично — он восстановился, — но последствия остались до сих пор. Именно поэтому его магия иногда искрит, когда он злится или устаёт. Именно поэтому его лёгкие слабые — яд ударил по ним в первую очередь. Именно поэтому Люциус так боится, что Северус простудится или переутомится. Потому что он знает, что эти слабости — результат того, что Северус спас его. Снова. Драко смотрел на мать и чувствовал, как его горло сжимается. — Он вытянул яд на себя, — прошептал он. — Просто… вытянул. Без колебаний. Даже зная, что это может его убить. — Без колебаний, — подтвердила Нарцисса. — Потому что когда дело касается Люциуса, у Северуса нет колебаний. Есть только действие. Быстрое, точное, смертельно опасное для него самого. Но он никогда не думает об этом. Он думает только о том, что Люциус должен жить. И это, Драко, самая важная вещь, которую ты должен понять о них. Они не говорят о чувствах. Они не признаются в привязанности. Они даже не используют слова «друг» или «брат». Но они готовы умереть друг за друга. В любую секунду. Без раздумий. Без сожалений. Без ожидания благодарности. Потому что для них это не выбор. Это то, кем они являются. Это их суть. В этот момент дверь гостиной открылась, и вошли целитель Бёрк и Снейп. Снейп выглядел так же, как и до осмотра — бледный, с тёмными кругами под глазами, но живой и явно раздражённый. Целитель Бёрк выглядел как человек, который только что провёл диагностику самому упрямому пациенту в своей карьере. — Итак, — сказал он, обращаясь ко всем присутствующим. — Мистер Снейп действительно истощён. Его магическое ядро работает на пределе, его физическое состояние оставляет желать лучшего — недосып, недоедание, общее переутомление. Но критических повреждений нет. Лёгкие в порядке — да, мистер Малфой, я проверил, лёгкие в порядке, никаких признаков пневмонии или других заболеваний. Сердце в норме. Кровь в норме. Магическое ядро истощено, но восстанавливается. Я прописал ему укрепляющие зелья — он сам их сварит, потому что отказался принимать готовые, сказав, что «никто не варит зелья лучше меня, и я не доверю своё здоровье какому-то бездарю из аптеки», — а также настоятельно рекомендовал отдых. Полноценный отдых. Сон не менее восьми часов в сутки, регулярное питание, прогулки на свежем воздухе. И никаких экспериментов с неизвестными компонентами в ближайшие две недели. Люциус, слушавший целителя с напряжённым вниманием, выдохнул — медленно, с облегчением, которое он пытался скрыть, но не мог. — Спасибо, целитель Бёрк, — сказал он. — Я прослежу, чтобы он выполнял ваши рекомендации. — Ты не будешь следить за мной, — тут же возразил Снейп. — Я взрослый человек. Я сам могу о себе позаботиться. Я не нуждаюсь в няньке. — Ты нуждаешься в няньке больше, чем любой ребёнок в Хогвартсе, — парировал Люциус. — Дети хотя бы едят, когда голодны. А ты можешь не есть сутками, потому что «зелье важнее». Дети спят, когда устают. А ты можешь не спать трое суток, потому что «эксперимент нельзя прерывать». Ты хуже ребёнка. Ты — ходячее стихийное бедствие. И я буду следить за тобой. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что ты не свалишься замертво в своём подземелье. — Я не свалюсь замертво. У меня отличная выживаемость. Я пережил истощение, оборотня, проклятия, яды, взрывы, нападения, пытки и твой кофе. Я переживу и это. — Мой кофе — это лучшее, что с тобой случалось. Он спас тебе жизнь в семьдесят третьем. — Он не спас мне жизнь. Он был отвратителен. И он был холодным. — Он был горячим, когда я его передал. Ты просто слишком долго спорил со мной, прежде чем выпить. — Я спорил, потому что ты не давал мне выйти из комнаты! — Потому что ты собирался сбежать до прихода целителя! Целитель Бёрк, наблюдавший за этой перепалкой с выражением лица человека, который видел слишком много подобных сцен за свою карьеру, поднял руку. — Мистер Малфой, мистер Снейп, — сказал он. — Я выполнил свою работу. Я поставил диагноз, я дал рекомендации. Дальше вы сами. Если у вас будут вопросы, вы знаете, где меня найти. А сейчас я, пожалуй, пойду. У меня ещё три вызова на сегодня, и я хочу успеть хотя бы на два из них. Всего хорошего. — Он кивнул Нарциссе, бросил последний взгляд на Люциуса и Снейпа — взгляд, в котором читалось: «Я слишком стар для этого дерьма», — и вышел из гостиной. Как только дверь за ним закрылась, Люциус и Снейп снова повернулись друг к другу. — Ты слышал, что сказал целитель, — начал Люциус. — Отдых. Сон. Питание. Прогулки. Я предлагаю тебе остаться здесь ещё на пару дней. Здесь тихо, спокойно, есть сад для прогулок, есть эльфы, которые приготовят нормальную еду, есть я, который проследит, чтобы ты не сбежал в свои подземелья и не начал снова варить зелья до потери сознания. — Я не останусь, — отрезал Снейп. — У меня работа. У меня уроки. У меня зелья, которые нужно доварить. У меня студенты, которых нужно учить. Я не могу сидеть здесь и бездельничать, пока в Хогвартсе без меня всё идёт наперекосяк. — В Хогвартсе есть другие преподаватели. Дамблдор найдёт, кем тебя заменить на пару дней. А зелья… зелья подождут. Они никуда не убегут. В отличие от тебя, который постоянно пытается убежать от заботы о себе. — Я не убегаю от заботы. Я просто не нуждаюсь в ней. Я не ребёнок. Я не инвалид. Я не беспомощный. Я в полном порядке — ну, почти в полном, — и я могу вернуться к своей жизни. К жизни, в которой нет тебя, стоящего над душой и комментирующего каждый мой вдох. — Я не комментирую каждый твой вдох. Я комментирую только те вдохи, которые звучат подозрительно. Как тот кашель вчера. И тот хрип сегодня утром. И то, как ты дышишь, когда спишь — да, я слышал, как ты дышишь во сне, потому что я проверял, спишь ли ты, и ты дышал неровно, с паузами, как будто тебе не хватает воздуха. Это ненормально. Это последствия того яда в восьмидесятом. И я буду комментировать это, потому что кто-то должен. Снейп замер. Его лицо, обычно непроницаемое, на секунду дрогнуло. — Ты проверял, как я дышу во сне? Ты стоял надо мной и слушал моё дыхание? — Да, — сказал Люциус, и в его голосе не было ни капли смущения. — Да, я стоял и слушал. Потому что я боялся, что ты перестанешь дышать. Как в восемьдесят первом, когда ты надышался парами того проклятого зелья и твои лёгкие отказали, и мадам Помфри пришлось запускать их заново магией. Я помню это. Я помню, как ты лежал на кровати, синий, не дышащий, и я думал, что ты умер. Я думал, что потерял тебя. И я не хочу пережить это снова. Поэтому да, я проверял. И буду проверять. Потому что я идиот, который не может спать спокойно, если не знает, что ты дышишь. В гостиной повисла тишина. Тяжёлая, плотная, наполненная невысказанными словами. Снейп смотрел на Люциуса, и в его чёрных глазах что-то происходило — что-то, что Драко не мог расшифровать, но что заставляло его сердце биться быстрее. — Ты идиот, — сказал Снейп наконец. И в его голосе не было яда. Только усталость. И что-то ещё. Что-то, что можно было бы назвать… благодарностью? Нет, не благодарностью. Признанием. Признанием того, что Люциус прав. Что он действительно проверял. Что он действительно боялся. Что он действительно не мог иначе. — Знаю, — сказал Люциус. — Ты говорил это уже много раз. Но я всё ещё здесь. И ты всё ещё здесь. И мы оба знаем, что это значит. Даже если никогда не скажем вслух. Они смотрели друг на друга, и Драко чувствовал, как воздух между ними меняется. Становится менее напряжённым. Более… тёплым? Нет, не тёплым. Просто менее холодным. Как будто они оба признали что-то, что висело между ними годами, но никогда не было произнесено. Нарцисса, наблюдавшая за ними с мягкой улыбкой, встала и сказала: — Я думаю, нам всем нужно немного свежего воздуха. Давайте пройдём в портретную галерею. Там прохладно, но не холодно, и там есть на что посмотреть. И я расскажу последнюю историю. Седьмую. Самую тяжёлую. А потом, я надеюсь, вы двое наконец перестанете ломать мой дом и просто… побудете вместе. Как нормальные люди. Хотя бы пару часов. Я устала. Очень устала. Вы меня вымотали. Оба. Но я вас всё равно… в общем, пошли. — Она направилась к двери, и Драко последовал за ней. Люциус и Снейп, после секундного колебания, пошли следом.

1981 год, ночь, когда всё рухнуло:

Портретная галерея Малфой-мэнора была длинным, узким залом, стены которого были увешаны портретами предков. Некоторые спали, некоторые ворчали на проходящих мимо, некоторые просто смотрели с тем высокомерным выражением, которое было свойственно всем Малфоям. Нарцисса остановилась у одного из окон, выходящих в сад, и жестом пригласила Драко встать рядом. Люциус и Снейп остановились поодаль — Люциус делал вид, что рассматривает портрет своего прадеда, Снейп делал вид, что его интересует архитектура потолка. Оба явно прислушивались к тому, что говорила Нарцисса, но делали вид, что нет. — Седьмая история, — сказала Нарцисса тихо, глядя в окно, — случилась в восемьдесят первом. Ты знаешь, что это за год. Год, когда всё изменилось. Тёмный Лорд пал. Война закончилась. Но для твоего отца и Северуса… для них война не закончилась. Она просто перешла в другую фазу. В ту ночь — ночь, когда Тёмный Лорд исчез, — Северус пришёл к нам. Я не знаю, как он добрался. Он был ранен — не физически, хотя на нём была кровь, я не знаю, чья. Он был ранен душевно. Он был сломлен так, как я никогда не видела. Он вошёл в дом, не сказав ни слова, и просто упал на колени посреди холла. Люциус подбежал к нему, попытался поднять, но Северус не двигался. Он сидел на полу, глядя в пустоту, и его лицо было… мёртвым. Как будто внутри него что-то умерло. Окончательно. Бесповоротно. Я не знаю, что случилось той ночью. Северус никогда не рассказывал. Люциус не спрашивал. Но я знаю, что это было связано с Лили Поттер. С её смертью. Северус… он любил её, Драко. По-своему. Странной, болезненной, детской любовью, которая началась, когда они были ещё детьми в Спиннерс-Энд. Она была его единственным другом. Единственным светом в том аду, в котором он рос. И когда она умерла, часть его умерла вместе с ней. Та часть, которая ещё могла надеяться, что когда-нибудь всё будет хорошо. Что он сможет искупить свои ошибки. Что он сможет стать кем-то другим. В ту ночь, когда он пришёл к нам, он был пуст. Абсолютно пуст. Как сосуд, из которого вылили всё содержимое, и осталась только оболочка. — Она замолчала, и Драко видел, как её руки сжались в кулаки — Люциус не знал, что делать. Он сидел рядом с Северусом на полу и держал его за плечи. Он не читал книг — никакие книги не помогли бы в тот момент. Он просто был рядом. Он сидел и ждал. Час, два, три. Северус не двигался, не говорил, не реагировал. Он просто смотрел в пустоту. И тогда Люциус сделал единственное, что мог. Он обнял его. Просто обнял и держал. Всю ночь. До рассвета. И где-то под утро Северус наконец заплакал. Он плакал, уткнувшись в плечо Люциуса, и его плечи тряслись, а Люциус держал его и молчал. Он ничего не говорил. Никаких «всё будет хорошо», никаких «я с тобой», никаких «ты справишься». Просто держал. Потому что слова были бессмысленны. Имело значение только присутствие. То, что он был рядом. Что он не ушёл. Что он остался. Нарцисса повернулась к Драко, и в её глазах стояли слёзы. — Это была самая страшная ночь в моей жизни, Драко. Не потому, что я боялась за себя. А потому, что я видела, как два человека, которые прошли через ад вместе, держатся друг за друга на краю бездны. Я видела, как Люциус — твой отец, который никогда не показывал слабости, — держал Северуса и не отпускал, хотя сам был сломлен. Потому что он не мог его отпустить. Потому что если бы он отпустил, Северус бы упал. И не поднялся бы. Никогда. — Она замолчала, вытирая слёзы. Драко стоял, не в силах пошевелиться. Он представил эту картину: его отец, молодой, двадцатишестилетний, сидит на полу собственного дома, обнимая сломленного человека, и держит его всю ночь, не говоря ни слова. И Снейп, который никогда не плакал, который всегда был ледяным и непробиваемым, рыдает у него на плече. — После той ночи, — продолжила Нарцисса, — что-то изменилось. Северус не стал прежним — он никогда не станет прежним. Но он выжил. Он продолжил жить. Он стал преподавать в Хогвартсе, варить зелья, шпионить для Дамблдора. Он нашёл способ существовать в мире, где Лили больше не было. И я знаю — я уверена, — что он смог это сделать только потому, что в ту ночь Люциус был рядом. Что он держал его и не отпускал. Что он дал ему то, что никто другой не мог дать: присутствие. Без слов. Без условий. Без ожиданий. Просто присутствие. И это, Драко, самое важное, что есть между ними. Не споры, не оскорбления, не попытки запереть друг друга в подвалах. А это. Готовность быть рядом. Даже в самые тёмные моменты. Особенно в самые тёмные моменты. Нарцисса замолчала, и в портретной галерее повисла тишина. Даже портреты, казалось, затаили дыхание, слушая её рассказ. Драко смотрел на мать и чувствовал, как внутри него всё переворачивается. Семь историй. Семь моментов, когда его отец и профессор Снейп спасали друг друга. Не словами — действиями. Не признаниями — присутствием. И теперь, глядя на них, стоящих поодаль и делающих вид, что они не слушали, он наконец начал понимать. Это не дружба. Не любовь. Не братство. Это что-то, для чего нет слова. Что-то, что рождается только в аду и только между теми, кто прошёл через этот ад вместе. Что-то, что сильнее любых ярлыков и определений. Что-то, что просто есть. Как воздух. Как магия. Как сама жизнь. Нарцисса глубоко вздохнула, вытерла последние слёзы и повернулась к Люциусу и Снейпу. — Вы двое, — сказала она, и её голос был усталым, но в нём больше не было стали. Только бесконечная, всепрощающая усталость. — Вы двое сегодня разбили мой сервиз. Сломали два стула. Создали ледяную стену и огненный вихрь. Спорили о цвете неба, о траве, о драконах, о магловедении, о логике, о произношении латыни и о дисплазии у воображаемой каменной собаки. Вы вымотали меня. Окончательно. Бесповоротно. Моё терпение лопнуло. Как та ваза, которую вы разбили утром. Как та вторая ваза, которую вы разбили днём. Как тот сервиз. Как те стулья. Всё лопнуло. — Она подошла к ним, держа в руках толстый фолиант в кожаном переплёте, который Драко не заметил раньше. — Это, — сказала она, протягивая книгу Люциусу, — мои записи. Двадцать лет наблюдений за вами двумя. Двадцать лет историй, которые я записывала, потому что боялась, что однажды забуду. Двадцать лет ваших споров, ваших спасений, ваших идиотских поступков и ваших редких моментов тишины, когда вы просто сидите рядом и не орёте друг на друга. Я хочу, чтобы вы прочитали это. Вместе. Сейчас. А я пока пойду и запру вас здесь. — Она взмахнула палочкой, и дверь портретной галереи захлопнулась. Раздался щелчок замка. Люциус и Снейп уставились на неё с одинаковым выражением крайнего изумления. — Нарцисса, — начал Люциус, — ты не можешь… — Могу, — перебила она. — Я Малфой. Я могу всё. Вы останетесь здесь и прочитаете этот фолиант. От корки до корки. И когда вы закончите, когда вы вспомните всё, через что вы прошли вместе, когда вы осознаете, что ваши споры о цвете неба и дисплазии каменных псов — это просто… просто способ быть рядом, не признавая этого, — тогда, возможно, вы наконец перестанете ломать мой дом. А сейчас — читайте. Я вернусь через три часа. И если вы не прочитаете хотя бы половину, я запру вас здесь на всю ночь. С одним одеялом. И с книгой по магловедению. Всё. — Она развернулась и вышла через другую дверь — ту, что вела в сад, — оставив Люциуса и Снейпа стоять посреди портретной галереи с фолиантом в руках. Драко, который всё ещё стоял у окна, не зная, что делать, услышал, как мать шепчет ему, проходя мимо: — Пойдём. Пусть побудут вдвоём. Им это нужно. Даже если они никогда этого не признают. Он последовал за ней, бросив последний взгляд на отца и профессора Снейпа. Они стояли, глядя на закрытую дверь, потом перевели взгляд на фолиант, потом друг на друга. И Драко увидел, как уголки их губ дрогнули — не в улыбке, нет, но в чём-то, что могло быть её дальним родственником. Три часа спустя Нарцисса и Драко вернулись к портретной галерее. За это время они успели пообедать, прогуляться по саду, покормить павлинов и обсудить всё, что Драко узнал за этот безумный день. Он всё ещё не до конца понимал, но уже не пытался найти слово для того, что было между отцом и Снейпом. Он просто принял это как данность. Как факт. Как часть своей семьи. Нарцисса остановилась у двери портретной галереи и приложила палец к губам, призывая Драко к тишине. Она осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Драко заглянул следом. Картина, представшая перед ними, была… неожиданной. Люциус и Снейп сидели на старом диване, который стоял в углу галереи. Фолиант лежал у них на коленях, открытый где-то посередине. Они не читали — они спали. Люциус сидел, откинувшись на спинку дивана, его голова была слегка наклонена в сторону. Снейп сидел рядом, и его голова покоилась на плече Люциуса. Оба дышали ровно и глубоко. Оба выглядели спокойными — так, как никогда не выглядели, когда бодрствовали. Как будто во сне они наконец могли отпустить все свои защиты, все свои маски, все свои колкости и просто быть. Рядом. Вместе. Нарцисса мягко улыбнулась и закрыла дверь. — Видишь? — сказала она тихо, поворачиваясь к Драко. — Вот и всё. В этом весь секрет. Они могут спорить, кричать, ломать мебель и бить посуду. Они могут оскорблять друг друга самыми ужасными словами и угрожать друг другу всеми карами небесными. Но в конце дня — в конце любого дня, каким бы безумным он ни был, — они всегда оказываются рядом. И всегда будут рядом. Потому что они не могут иначе. Потому что они — часть друг друга. Не в романтическом смысле, не в дружеском, не в братском. Просто часть. Как рука. Как сердце. Как магия. Ты понимаешь? Драко смотрел на закрытую дверь, за которой спали его отец и профессор Снейп, и чувствовал, как внутри него что-то успокаивается. Что-то, что металось и не находило ответа весь этот день. — Кажется, да, — сказал он. — Кажется, я понимаю. — Хорошо, — сказала Нарцисса. — Тогда пойдём. Пусть спят. Им это нужно. Обоим. А завтра… завтра они проснутся и, возможно, снова начнут спорить о какой-нибудь ерунде. И разобьют что-нибудь ещё. И мне снова придётся их разнимать. Но это нормально. Это наша жизнь. И я не променяла бы её ни на какую другую. — Она взяла Драко под руку, и они пошли по коридору, оставляя за спиной портретную галерею и двух спящих мужчин, которые прошли через ад вместе и выжили. Которые спасали друг друга снова и снова. Которые никогда не скажут об этом вслух, но которые всегда будут рядом. Потому что это то, кем они являются. Это их суть. И никакие слова не нужны, чтобы это понять. Достаточно просто посмотреть.

Эпилог:

На следующее утро Драко проснулся поздно. Солнце уже стояло высоко, заливая спальню мягким осенним светом. Он потянулся, вспоминая вчерашний день, и улыбнулся. Всё, что случилось, казалось сном — безумным, ярким, эмоциональным сном. Но это был не сон. Это была его жизнь. Его семья. Его странная, нелогичная, но настоящая семья. Он оделся и спустился вниз. В доме было тихо — та особенная, уютная тишина, которая наступает после бури. Он прошёл в малую столовую и увидел мать. Нарцисса сидела за столом с чашкой чая и читала «Ведьмин досуг». Она выглядела отдохнувшей и умиротворённой. — Доброе утро, дорогой, — сказала она, не поднимая глаз от журнала. — Как спалось? — Хорошо, — ответил Драко, садясь напротив. — А где…? — Твой отец и Северус? — Нарцисса улыбнулась. — Они в кабинете. Спорят о том, кто из них должен заплатить за разбитый сервиз. Твой отец говорит, что Северус, потому что это он создал шипастый стул, который сбил сервиз с полки. Северус говорит, что твой отец, потому что это он создал каменного пса, который толкнул стул. Они там уже полчаса. Я слышу их даже отсюда. Но знаешь что? — Что? — спросил Драко. — Они смеются, — сказала Нарцисса, и её глаза потеплели. — Я слышу, как они смеются. Между спорами. Как в старые времена. Как тогда, когда они были молодыми и только начинали это безумие. Они читали мой фолиант, и они вспомнили. Всё вспомнили. И теперь они… они просто счастливы. По-своему. Так, как могут быть счастливы только они. Споря о сервизе и смеясь над этим. Драко прислушался. Из коридора действительно доносились голоса — громкие, возбуждённые, но в них не было злости. Только та особая, знакомая интонация, с которой они всегда спорили. И смех. Редкий, скупой, но настоящий смех. — Мам, — сказал Драко. — Спасибо. За вчера. За истории. За всё. Нарцисса отложила журнал и посмотрела на него долгим, тёплым взглядом. — Не за что, дорогой. Ты должен был узнать. Рано или поздно. Твой отец и Северус — они часть тебя. Так же, как и часть меня. Так же, как и часть друг друга. И теперь, когда ты знаешь, ты сможешь смотреть на них и понимать. Не осуждать. Не пытаться найти слово. Просто понимать. И этого достаточно. Драко кивнул. Он взял тост, намазал его маслом и откусил. В коридоре снова раздался взрыв смеха — на этот раз громче, заразительнее. Нарцисса улыбнулась и вернулась к своему журналу. А Драко сидел, ел тост и слушал, как его отец и профессор Снейп спорят о том, кто разбил сервиз, и смеются над этим. И он думал о том, что, возможно, это и есть счастье. Не идеальное, не логичное, не объяснимое словами. Но настоящее. Живое. Его.