Никогда не был твоим

Оскар навидел этот номер. Не конкретный, не этот отель, а сам принцип — стерильные стены, кондиционер, который дует либо слишком сильно, либо слишком слабо, кровать, на которой он раз за разом пытался собрать себя заново, но каждый раз терял еще одну деталь. Сейчас он сидел на полу в ванной, прислонившись спиной к холодному кафелю. Колени поджаты к груди, лоб упирается в колени. В ушах все еще шумит — то ли после вчерашнего, то ли после сегодняшнего, Оскар уже перестал различать дни. Они сливались в одну серую полосу, прерываемую только вспышками боли на трассе и редкими моментами, когда Макс был рядом. Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Всегда теперь дрожали. Или нет? Может, он просто перестал замечать, когда это началось. Бутылка виски стояла на краю ванны, наполовину пустая. Вчера он поклялся себе, что сегодня не будет пить. Сегодня он поклялся, что не будет. Но сейчас рука сама потянулась к горлышку, и Оскар сделал большой глоток, даже не поморщившись. Жидкость обожгла горло, растеклась теплом по груди, но не задела то место, которое болело постоянно. То место, которое пульсировало каждый раз, когда он видел, как Макс смотрит на него. Я знаю, — думал Оскар, глядя в белый потолок. — Я все знаю. Я вижу. Он видел это в том, как Макс задерживал дыхание, когда они расставались после их встреч. Видел в том, как тот сжимал челюсть, когда Оскар упоминал Лили — просто так, между прочим, чтобы напомнить себе и Максу, что у них есть границы. Видел в том, как Макс оставался после секса, хотя изначально они договорились, что этого не будет. «Просто поспи», — говорил Макс, и Оскар позволял, потому что ему было слишком больно отказываться. Боже, Макс. Зачем ты это делаешь? Зачем ты смотришь на меня так, будто я чего-то стою? Оскар провел ладонью по лицу, чувствуя щетину, сухость губ, припухшие веки. Он не спал нормально уже... сколько? Три дня? Четыре? Он перестал считать после того, как впервые за полночь вышел из номера, чтобы найти того, у кого есть «белое» лучше, чем у других. Кокаин был ошибкой. Он знал это еще до того, как втянул первую дорожку. Но ошибка была сладкой — она давала иллюзию контроля, иллюзию того, что он может дышать полной грудью, не чувствуя этого постоянного, ноющего груза в грудной клетке. А потом иллюзия заканчивалась, и груз становился тяжелее. Алкоголь не помогал. Кокаин не помогал. Ничто не помогало. Даже Макс. Особенно Макс. Потому что Макс был не лекарством. Макс был... Оскар не знал, кем был Макс. Он знал только одно: когда Макс обнимает его — не после секса, не перед, а просто так, когда Оскар просит, потому что больше не может дышать, — в эти моменты боль становилась чуть тише. Не уходила. Просто затихала, притаившись где-то глубоко, позволяя Оскару сделать выдох. Но потом Макс уходил. Или Оскар сам уходил. И боль возвращалась, умноженная на чувство вины. Потому что он видел, как Максу плохо. Он видел, как тот старается не показывать этого. Как пытается быть тем, кем Оскар хочет его видеть — удобным, ненавязчивым, готовым дать то, что просят, и не просить в ответ. Макс сжимал зубы, когда Оскар после их ночей одевался и говорил: «Мне пора». Макс кивал, когда Оскар рассказывал про Лили, делая вид, что ему все равно. Макс не задавал вопросов, когда видел расширенные зрачки Оскара или чувствовал запах перегара, въевшийся в кожу. Но Оскар видел. Он видел, как тускнеют глаза Макса, как напрягаются плечи, как он сжимает кулаки, чтобы не сказать лишнего. Видел, как Макс ломается внутри, потому что не может до него достучаться. И ненавидел себя за это. Ты заслуживаешь кого-то целого, — думал Оскар, глядя на свои дрожащие руки. — Кого-то, кто не рассыпается на куски каждый раз, когда ты выходишь за дверь. Кого-то, кто не будет пить в четыре утра, чтобы заглушить голос в голове, который говорит, что я тебя недостоин. Почему ты выбрал меня? Почему ты смотришь на меня так, будто я могу быть твоим? Оскар усмехнулся. Горько, сухо, и этот звук в пустой ванной прозвучал почти безумно. Я никогда не был твоим, Макс. Я даже себе не принадлежу. Он был разобран на части. Где-то в этом номере валялись осколки его уверенности, где-то в баре осталась надежда, что алкоголь утопит чувства, где-то в кармане куртки лежал пакетик с белым порошком, который обещал свободу на три часа, а забирал неделю жизни. В дверь постучали. Оскар не удивился. Он уже знал этот ритм — два коротких, один длинный. Макс никогда не стучал громко, никогда не ломился. Он просто давал знать, что здесь, и ждал, пока Оскар решит, открывать или нет. Оскар открыл всегда. Даже когда хотел сказать «нет». Даже когда знал, что очередная встреча сделает только больнее. Потому что иногда ему было нужно не лекарство. Ему было нужно присутствие. Тихое, тяжелое, настоящее. Он заставил себя встать. Мир качнулся — виски дал о себе знать. Оскар схватился за край раковины, посмотрел в зеркало. На него смотрел чужой человек — с красными глазами, бледной кожей, запавшими щеками. Оскар отвел взгляд. Он открыл дверь, и в ванную хлынул полумрак номера. Макс стоял в проеме, и в его глазах снова было это — беспокойство, смешанное с чем-то таким глубоким, что Оскару хотелось закрыться руками. Макс не говорил ничего. Он просто смотрел на бутылку виски на краю ванны, на осунувшееся лицо Оскара, на его дрожащие пальцы, и на его лице промелькнуло что-то, от чего у Оскара сжалось сердце. Боль. Тихая, беспомощная боль. — Привет, — сказал Оскар. Голос сел, прозвучал хрипло. — Привет, — ответил Макс. Он вошел в ванную, закрыл за собой дверь. Пространство стало совсем тесным. Оскар чувствовал запах Макса — гель для душа, что-то свежее, живое. Контраст с затхлым запахом алкоголя и собственного распада. — Я думал, ты не придешь, — сказал Оскар, хотя они оба знали, что это неправда. Макс всегда приходил. Каждый раз, когда Оскар писал время и номер, Макс приходил, даже если ему было больно. Особенно когда больно. — Ты просил, — просто ответил Макс. «Ты просил». Три слова, в которые уместилось все. Оскар просил — Макс давал. Всегда. Даже когда просьба была невысказанной. Даже когда Оскар не мог сформулировать, чего хочет — секса, объятий, молчания или чтобы его оставили в покое. Макс каким-то образом знал. Или не знал, но приходил, чтобы попытаться понять. Оскар смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается знакомая, разрушительная волна. Ему хотелось подойти, прижаться, спрятаться в этих объятиях, которые пахли домом, которого у него никогда не было. Ему хотелось сказать: «Обними меня, и пусть весь мир подождет». Ему хотелось сказать: «Уходи, пожалуйста, уходи, потому что я делаю тебе больно, и я не могу это выносить». Он не сказал ни того, ни другого. Вместо этого он шагнул вперед, положил руки на плечи Макса и поцеловал его. Грубо, отчаянно, с привкусом виски и горечи. Макс ответил. Он всегда отвечал. Его руки легли на талию Оскара, и в этом прикосновении не было требования — только желание дать. Макс целовал так, будто боялся, что если отпустит, Оскар исчезнет. Или рассыплется. Они переместились в комнату, не зажигая света. Только полоска уличного освещения пробивалась сквозь шторы, рисуя на теле Макса золотистые полосы. Оскар толкнул его на кровать, сам навис сверху, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Секс был быстрым, почти жестоким. Оскар водил бедрами, вжимаясь в Макса, кусал его плечо, чтобы заглушить собственные стоны. Макс принимал, направлял, держал, не позволяя Оскару уйти в полное самозабвение. Его пальцы вжимались в бедра Оскара, оставляя синяки, но это были не синяки насилия — это были следы человека, который пытался удержать то, что ускользает. Когда оргазм накрыл их, Оскар замер, чувствуя, как тело сотрясает мелкая дрожь. Он уткнулся лицом в шею Макса, слушая его дыхание — тяжелое, сбитое, но такое живое. Они лежали так несколько минут. Потом Оскар попытался отстраниться, чтобы встать, одеться, сказать привычное: «Мне пора». Но Макс не отпустил. — Не надо, — тихо сказал Макс. — Побудь здесь. Оскар замер. В груди что-то сжалось, заныло. Он посмотрел на руку Макса, лежащую у него на спине. Сильные пальцы, пилотские — привыкшие к контролю, но сейчас они просто лежали, не требуя, не сжимая. — Я не могу, — прошептал Оскар. Голос прозвучал жалко, и он возненавидел себя за это. — Можешь, — Макс повернул голову, в темноте глаза блестели. — Ты всегда можешь просто лежать. Ты же знаешь. Оскар знал. Он знал, что Макс не потребует ничего, кроме присутствия. Что можно просто лежать, чувствуя, как чужое дыхание согревает кожу, и не думать ни о чем. Что Макс не будет задавать вопросов о расширенных зрачках, о запахе алкоголя, о том, почему Оскар снова исчезает на несколько дней. Он остался. Макс укрыл их одеялом, и Оскар прижался к нему, положив голову на грудь. Сердце Макса билось ровно, сильно — бум-бум-бум. Оскар закрыл глаза и попытался настроить свое дыхание на этот ритм. — Макс, — тихо сказал он. — Мм? — Просто обними. Пожалуйста. Макс ничего не сказал. Он просто обнял крепче, прижал к себе, вплетая пальцы в волосы Оскара, гладя по спине медленными, успокаивающими движениями. В этом жесте не было сексуального подтекста — только забота. Только «я здесь» и «ты не один». Оскар выдохнул, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. Боль никуда не делась — она сидела глубоко внутри, пульсировала в такт сердцу, напоминала о себе каждым вздохом. Но сейчас, в объятиях Макса, она стала тише. Не исчезла, нет. Просто затаилась, позволив Оскару наконец расслабить мышцы, которые были сжаты уже много дней. Я так устал, — подумал Оскар, чувствуя, как тяжелеют веки. — Я так устал быть собой. Он знал, что утром все повторится. Он снова наденет маску, улыбнется Лили, сделает вид, что он в порядке. Он снова будет пить, чтобы заглушить голоса, или, может быть, даже найдет того парня с «белым», чтобы почувствовать себя живым хоть на пару часов. Он снова будет видеть, как Макс смотрит на него, и ненавидеть себя за то, что не может дать ему то, что тот заслуживает. Но сейчас, в этой кровати, под тяжелым одеялом, в объятиях, которые пахли гелем для душа и потом, он позволил себе просто быть. Сломанным. Уставшим. Недостойным. — Ты знаешь, — прошептал Оскар в темноту, уже закрывая глаза, — что я никогда не был твоим? Тишина затянулась. Оскар чувствовал, как рука Макса замерла на его спине, как напряглись мышцы под щекой. — Знаю, — наконец сказал Макс, и в его голосе было столько боли, что Оскару захотелось разорвать себе грудную клетку и вытащить оттуда то, что причиняет Максу эту боль. — Но я все равно здесь. Оскар прикусил губу, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Он не заплакал. Он разучился плакать давно, еще до того, как кокаин и виски стали его единственными собеседниками. Но внутри все кричало. Я вижу, как тебе плохо, — думал он, вжимаясь лицом в плечо Макса. — Я вижу, как ты ломаешься из-за меня. Я не хочу делать тебе больно. Я не хочу, но не знаю, как остановиться. Я не знаю, как быть тем, кто не будет причинять тебе боль. — Почему ты остаешься? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, приглушенно. Макс помолчал. Его рука снова начала гладить спину Оскара — медленно, успокаивающе. — Потому что иногда, — сказал он тихо, — ты просишь меня просто обнять тебя. И в эти моменты... в эти моменты я вижу тебя настоящего. Не того, кто улыбается на камеру, не того, кто делает вид, что ему все равно. А того, кто просто... устал. И мне кажется, что если я уйду, ты исчезнешь. Совсем. Оскар замер. Слова Макса ударили куда-то в самое больное место, в то, что он пытался спрятать глубже всего. Он знает. Он все знает. Он видит, что я хочу исчезнуть. И он остается, потому что боится, что я сделаю это. — Я не хочу делать тебе больно, — прошептал Оскар. Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. — Я не хочу, но... я не знаю, как перестать. Я сломан, Макс. Я сломан, и я не знаю, как починить себя. Я пытался. Пытался утопить это в алкоголе. Пытался сжечь. Оно не уходит. Голос сорвался, и Оскар замолчал, боясь, что сейчас скажет слишком много. Слишком много правды. Макс обнял его крепче, прижал к себе так сильно, что стало трудно дышать. — Ты не обязан чинить себя один, — сказал Макс, и в его голосе была решимость, которую Оскар слышал только на трассе. — Я здесь. Я не уйду, даже если ты будешь меня гнать. Я останусь. Не потому что ты мой, Оскар. А потому что я... я не могу без тебя. Даже такого. Оскар закрыл глаза. Слезы все-таки потекли — тихо, беззвучно, скатываясь по щекам и капая на футболку Макса. Он не вытирал их. Он просто лежал, чувствуя, как чужие руки держат его, не давая рассыпаться на осколки. Я слишком устал, — думал он. — Я слишком устал убегать. Я слишком устал притворяться, что я в порядке. Я слишком устал видеть, как я делаю тебе больно. Но я не знаю, как остановиться. Я не знаю, как быть тем, кого можно любить. Я даже не знаю, умею ли я любить. Я знаю только одно — я бы никогда, ни за что не хотел сделать тебе больно. И это единственное, что я знаю наверняка. Он уснул в объятиях Макса, чувствуя, как пальцы перебирают его волосы, как дыхание Макса становится ровным, как тепло чужого тела согревает его изнутри. Он не знал, что будет завтра. Не знал, сможет ли проснуться и не потянуться к бутылке. Не знал, хватит ли у него сил не позвонить тому парню, у которого всегда есть лучшее. Не знал, сможет ли когда-нибудь посмотреть на Макса и не увидеть в его глазах ту боль, которую причиняет сам. Но сейчас, в этой кровати, под тяжелым одеялом, он позволил себе просто быть. Уставшим. Сломанным. Спрятанным в объятиях, которые пахли домом. И, может быть, этого было достаточно для одной ночи. --- Утром Оскар проснулся первым. Макс еще спал — лицо расслабленное, дыхание ровное. Оскар смотрел на него несколько минут, запоминая каждую черту, каждую морщинку у глаз. Потом он тихо встал, оделся, нашел в кармане куртки маленький пакетик. Посмотрел на него. Сжал в кулаке. Он не знал, сможет ли сегодня не сломаться. Но он знал, что вечером Макс снова придет. Потому что Макс всегда приходит. И, может быть, этого было достаточно, чтобы продержаться еще один день.