Я знаю, что мы сделаем этим летом

К концу июня дом уже не выглядел как место, где человек тихо дохнет среди чужих вещей и собственной злости. Не то чтобы Артём превратил его в открытку из журнала про сельский уют — упаси господи. Нет. Дом всё ещё был старый, с характером, с перекошенной где надо древесиной, с памятью в углах, с вечной деревенской смесью пыли, железа, старого белья, сырого дерева и чего-то ещё неуловимо материнского, что из стен не выветривалось, сколько ни мой. Но теперь он хотя бы выглядел как дом, в котором живут, а не как дом, переживший хозяев и очень этим недовольный. Крыльцо Артём укрепил, забор подлатал уже не абы как, а по-нормальному, у сарая дверь перестала болтаться так, будто её пьяный чёрт на одном гвозде держит, плитка во дворе теперь лежала ровно, а в сенях наконец исчез тот завал из старых ящиков, маминых тряпок, битых банок и прочего непонятного хлама, который живёт годами только потому, что никто не решается первым признать: это, вообще-то, мусор. В доме стало чище. Не стерильно, не музейно, но по-человечески. Плитка на кухне отмылась, столешница перестала липнуть, в бывшей материной комнате он разобрал шкаф, выкинул половину рухляди, а остальное сложил так, чтобы не тошнило от одного взгляда. Участок тоже постепенно пришёл в чувство. Трава теперь была кошена, а не изображала философию запустения, у забора перестали торчать ржавые железки, которыми мать, видимо, когда-то собиралась «ещё воспользоваться», и весь двор уже не выглядел так, будто тут недавно взорвался сарай, потом всё замело куриным пером, а следом пробежала Дюна. Перед соседями, в общем, стыдно больше не было. Не потому, что вышло что-то показушное или особенно красивое, а потому, что стало нормально. Живой двор. Мужской. Рабочий. На кладбище к тому времени тоже всё стало как надо. Оградку он всё-таки поставил приличную — не золочёную, не с финтифлюшками, не такую, чтобы потом самому плеваться, а простую, крепкую, железную, тёмно-зелёную. В райцентре заказал, дождался, пока привезут, потом с Иваном и ещё одним мужиком, которого Громов откуда-то добыл без лишних комментариев, поставили. Землю вокруг Артём выровнял сам, подгрёб, подправил, лишнюю траву выдрал. Старые венки убрал к чёртовой матери, оставил только то, что не выглядело совсем уж убого. Вышло по-людски. Когда всё закончили, он постоял у могилы, посмотрел на оградку, на крест, на фотографию и подумал, что, наверное, теперь не стыдно. Не перед людьми даже — перед ней. Вот так, без красивых слов, без особенных чувств, просто сделал что должен. И от этого внутри не полегчало, нет, но как-то выровнялось. Стало глаже. Как доска после рубанка. Идею с грядками он к тому времени уже похоронил. Сначала, как нормальный идиот, ещё пытался. Даже вскопал, даже что-то там наметил, даже картошку, мать её, посадил. Баба Люба на это посмотрела с таким снисходительным сомнением, с каким смотрят на мужика, решившего сам себе зуб выдрать, но ничего не сказала. Только хмыкнула: «Ну-ну. Дерзай, агроном». Артём дерзнул. Результат получился строго по канону человеческой глупости, потому что сволочная душонка решила, что все эти его грядки — личный вызов её инженерной мысли. Там, где Артём видел ровные ряды и землю, в которой, по идее, должно было что-то полезное расти, Дюна видела пространство для творческой самореализации. В первый же день она проложила через одну грядку траншею. Не яму. Не случайную выемку. Нормальную, вдумчивую траншею, как будто собиралась держать там оборону от наступающей картошки. — Ты охуела? — спросил тогда Артём, стоя над этим произведением ландшафтного искусства. Дюна, по уши в земле, смотрела на него с выражением честного трудового удовлетворения. Мол, а что? Я помогла. На второй день она выкопала свежепосаженную картошку. Не всю сразу, что было бы слишком тупо даже для неё. Нет, эта мразь действовала вдумчиво и методично, как будто ей за каждую выкопанную картофелину кто-то вёл отдельный счёт и в конце месяца собирался выдать премию. Артём сначала нашёл одну лунку разрытой, потом другую, потом увидел, как Дюна стоит посреди участка, опустив морду к земле с выражением археолога, и аккуратно, очень сосредоточенно выкапывает очередной куст, которого там ещё даже не было — только надежда на куст. — Да чтоб тебя, — сказал он тогда без особой уже злости. Потому что злиться всерьёз на Дюну за то, что она Дюна, было всё равно что ругаться на дождь или на бабку за язык. Бессмысленно. Природное явление. Что характерно, между бабкиных грядок эта шерстяная гнида ходила чинно и важно, как инспектор сельхознадзора. Ничего не топтала, не рыла, не пыталась устроить окоп, не валялась в свежей зелени, не выкапывала лук и не жрала морковную ботву. Шла между рядами, высоко поднимая лапы, с таким видом, будто понимала всю серьёзность момента и лично несёт ответственность за урожай. — Видал? — с непередаваемым превосходством говорила баба Люба. — Потому что дочь у меня воспитанная. — Конечно, — отвечал Артём. — А у меня дома, значит, живёт подземный демон. — Это потому, что ты сам её разбаловал, — отрезала бабка. — Она у тебя на голове ездит. И ведь ездила же. Регулярно. В итоге Артём плюнул. Грядки разровнял, остатки картошки пересаживать не стал, землю оставил как есть. Ну их нахуй. Он, в конце концов, не огородник. Ему, если честно, и в лучшие времена идея ковыряться с укропом ради глубокого внутреннего роста не нравилась, а сейчас, когда у него на участке живёт четырёхлапый сапёр-диверсант, — тем более. — Да и к чёрту их, — сказал он однажды вечером, глядя на очередную вырытую ямину. Иван, стоявший рядом с кружкой чая, хмыкнул. — Созрел. — Я и не перезревал. — Ага. Неделю назад ты над этой картошкой дышал, как над иконой. — Неделю назад я был идиотом. — Сейчас тоже, — вставила с крыльца бабка, — но уже более опытный. Дюна в это время сидела рядом с ней и жрала яблоко, как честный человек. К концу июня вообще многое улеглось. Дом пришёл в порядок, участок перестал выглядеть как поле боя, на кладбище стало ровно и спокойно, бумаги по наследству уже не валились на голову ежечасно. Даже Дюна, хоть и не перестала быть ебанутой, как будто тоже подуспокоилась — не в характере, конечно, там спасать было нечего, а в общем устройстве мира. Днём она могла подрыхнуть в тени, вечером — по расписанию уйти к Громовым, ночью — занять полдивана и пускать слюни. И вот тут Артём впервые поймал себя на том, что дома ему стало слишком спокойно. Не плохо. Именно слишком спокойно. Сначала он пытался объяснить это усталостью. Потом — привычкой к движению. Потом махнул рукой, потому что объяснение было простое и мерзкое: дома сидеть ему надоело. Не в смысле «не могу больше видеть этот дом». Дом, как ни странно, он уже почти принял. Не в смысле любви, а в смысле собственности и уклада. Здесь можно было жить. Здесь стало можно дышать. Но человек, который слишком долго существует только через забор, сарай, кладбище, баню и собачью миску, рано или поздно начинает гнить изнутри. Артём это чувствовал почти физически. С утра есть дела — нормально. Днём покрутился — нормально. А потом всё. Дом, двор, тишина и ощущение, что ты уже не живёшь, а просто существуешь между чайником и закатом. Ему нужна была работа. Не «занятость». Не символическая подработка. Не какая-нибудь деревенская херня уровня сторожа на пилораме. Работа. Настоящая. С режимом, с собаками, с делом, через которое можно опять существовать нормально, а не через самодеятельность на участке. Подумал он об этом без особой драмы. Сидел на крыльце, курил, смотрел, как Дюна копает где-то под забором уже, кажется, просто из принципа, и понял: всё. Хватит. Пора. Кинологи всегда нужны. И везде. Опыта у него дохера. Награды есть. Грамоты какие-то валяются. Служебные бумажки, характеристики, удостоверения, справки — всё это добро обычно кажется ненужным до тех пор, пока не приходит время снова лезть в систему. Собирать документы было отдельным удовольствием. То есть удовольствием это, конечно, мог назвать только человек, которого били по голове. Артём открыл папку, потом ещё одну, потом полез в старый рюкзак, потом в ящик стола, потом в коробку, куда сваливал всё «потом разберу». Из этого выросла знакомая картина: стол завален, в доме пахнет бумагой и пылью, а Дюна носится рядом и пытается принять участие, а значит, обязательно либо сядет на важную бумажку жопой, либо утащит какой-нибудь файл, потому что он шуршит. — Не трогай, — сказал Артём, когда она уже потянула зубами уголок папки. Дюна, конечно, потянула сильнее. — Ну давай. Диплом мой сожри ещё. Для полноты картины. В итоге всё нужное он всё-таки собрал: паспорт, военник, документы по службе, старые благодарности, пару грамот, которые казались ему тогда и сейчас одинаково бесполезной хуетой, но, как выяснилось, в бумажном мире любая лишняя бумажка повышает ощущение серьёзности человека. На следующий день поехал в райцентр. Никому особенно заранее не объявлял. Ивану сказал только утром, уже почти на выезде, когда тот, как всегда без стука, вошёл на кухню и застал Артёма не в рабочей майке и старых штанах, а в более-менее приличном виде и при папке с документами. — Ты это куда такой красивый? — спросил Иван, вешая куртку. — На ярмарку невест, — сказал Артём. — В район еду. — Ага. По делу? — По делу. Иван глянул на папку, потом на него, и лицо у него сразу стало внимательнее. — На работу, что ли? — Ну. — Ну и правильно, — сказал он без всякого удивления. — Давно пора. — Вот спасибо. Без твоего благословения не справился бы. — Иди ты. — Уже еду. В райцентре всё было как положено: пыльно, душно, бюрократически. Вонючий коридор, стулья, на которых даже сидеть неловко, как будто они заранее знают, что ты пришёл унижаться, люди с лицами «а вас много, а я одна» и общая атмосфера такого места, где любой нормальный человек через сорок минут начинает хотеть то ли курить, то ли убивать, то ли обратно в деревню. Но в кинологию и правда нужны были люди. Не то чтобы его там встречали с оркестром. Нет. Сначала пришлось посидеть. Потом подождать. Потом ещё раз объяснить, кто он, откуда, что умеет и почему вообще припёрся. Потом поговорить уже с человеком повыше — сухим мужиком лет под пятьдесят, с таким лицом, будто он видел все варианты человеческой тупости и теперь уже ничему не удивляется. Тот полистал документы, поднял глаза и спросил: — Опыт серьёзный? — Ну. — С наградами? — Были времена. — С собаками давно работали? — Всю жизнь. Только последние месяцы дома сидел. — Почему дома сидели? Артём посмотрел на него спокойно. — Личные обстоятельства. Мужик кивнул. Не полез. И за это Артём его внутренне даже уважил. Дальше разговор пошёл уже по делу: график, работа со служебными собаками, бумаги, режим. Не золотые горы, но и не копейки. Людей не хватает. Руки нужны. Опытный кинолог — тем более. Взяли его, по сути, сразу. Не в том смысле, конечно, что тут же выдали собаку, жетон и велели с понедельника изображать полезного члена общества. Сначала было обычное служебное «ну да, подходишь», а потом ещё несколько дней ушло на обязательную беготню по медицине. Терапевт, хирург, невролог, окулист, психиатр, нарколог, анализы, флюшка, коридоры с линолеумом цвета больничной тоски и женщины в регистратуре, которые разговаривают так, будто ты лично придумал им смену. Артём всё это ненавидел лютой, чистой ненавистью, но выбора не было: без медкомиссии и заключения его бы просто не выпустили работать. Так что он молча таскался по кабинетам, собирал подписи, печати, бумажки, ждал, курил, снова ждал, пока в конце концов вся эта медицинская хуйня не закончилась и ему уже нормально не сказали: с понедельника выходишь. Не потому, что он такой уж незаменимый подарок судьбы, а потому, что кинолог с головой, с опытом, с руками и без ебанцы в служебной части — штука полезная. Даже если ебанца в нём, конечно, была. Но не по той линии, которая обычно мешает делу. График оказался человеческий — пять через два. Зарплата тоже вполне нормальная. Не королевская, но такая, чтобы жить, а не выживать. Утром в райцентр, вечером домой, без ебучих суточных караулов и без казарменного безумия. Нормально. Когда он вышел из здания уже с конкретикой в кармане и пониманием, что с понедельника у него опять будет работа, мир как-то странно встал на место. Не расцвёл, не заиграл музыкой, не щёлкнул красиво — просто встал на место. Артём даже по дороге обратно поймал себя на том, что сидит за рулём и вообще ни о чём не думает. И это было хорошо. Дома его первым встретил Иван. К вечеру пришёл, как приходил уже давно, и застал Артёма на кухне. На столе — кружка, сигареты, папка с бумагами. У плиты — Дюна, которая с очень сосредоточенным видом изучала кастрюлю, в которой ей не светило ничего. — Ну? — спросил Иван с порога. — Взяли. — Вот и отлично, — сказал он сразу. Не для галочки. По-настоящему. — Когда выходишь? — С понедельника. — График? — Пять через два. — Вообще хорошо. Он сел, потянулся за чайником, сам налил себе чай, потом только посмотрел на Артёма внимательнее. — Тебе идёт. — Что именно? — Морда такая, будто ты хоть чем-то доволен. — Не выдумывай. — Ага. Дюна в это время, услышав знакомые голоса и общий дух бытового счастья, села между ними и посмотрела так, будто теперь ей тоже обязаны что-нибудь сообщить по кадровым изменениям. Баба Люба от новости пришла в настоящий восторг. Причём не из-за зарплаты, не из-за уважения к службе и не из-за того, что Артём наконец «в люди пошёл». Эти вещи, конечно, тоже шли приятным фоном, но главное было другое. — То есть, — сказала она медленно, с нехорошим уже удовлетворением, — дочь теперь днём со мной? — С чего это? — спросил Артём. — А с того, — отрезала бабка. — Ты уедешь. Она одна дома сдохнет от тоски, разгромит тебе всё к чёртовой матери или с голоду умрёт, бедняжка. Значит, будет у меня. — С голоду, — повторил Артём. — Эта-то? — Не спорь. Всё уже решено. И всё, конечно, было решено. Первое же утро нового режима это подтвердило. Артём встал рано — слишком рано по человеческим меркам, но вполне по служебным. На кухне было серо и прохладно. Дюна, услышав, что хозяин не просто пошёл покурить, а собирается куда-то всерьёз, проснулась сразу, села, навострила уши и уставилась на него. — Нет, — сказал он ещё до того, как она начала строить из себя попутчицу. Дюна встала и пошла за ним по пятам. — Нет, я сказал. Он насыпал ей корм, налил воды, сам быстро выпил чай, натянул куртку, взял сумку, папку с остатками документов и ключи. Дюна смотрела на всё это с явным подозрением. Когда он вышел во двор, она, конечно, пошла следом. Когда открыл калитку — тоже. Когда он закрыл её снаружи, оставив собаку внутри, Дюна уставилась на него с таким выражением, будто её предали в лучших чувствах и сейчас ещё, наверное, квартиру перепишут на врагов. — Днём к бабке пойдёшь, — сказал Артём. — Не смотри на меня так. У меня работа. Дюна тихо гавкнула. Мол, работа у него. А у неё, значит, что — отпуск? Но к бабке она всё-таки пошла. И, что удивительно, при ней действительно почти не исполняла. Нет, не то чтобы превратилась в ангела — на это даже бабка не рассчитывала. Но без огонька. По мелочи. Где-то миску понюхала не ту, где-то попыталась сунуть морду в пакет, где-то заняла проход так, что пришлось переступать. Но без обычной своей демонической творческой искры, потому что бабку берегла и при ней не выёбывалась. У бабы Любы был на это свой комментарий. — Она понимает, кто в доме главный. — А у меня, значит, не понимает? — мрачно спросил Артём вечером, когда зашёл за ней после первого рабочего дня. — У тебя? — бабка смерила его взглядом. — У тебя она понимает, что можно верёвки вить. И ведь хуй поспоришь. Работа, впрочем, пошла ему на пользу сразу. Уже к концу первой недели стало видно, что он начал приходить домой иначе — не пустой. Уставший, да. Пропахший псарней, пылью, железом, мокрой шерстью и служебным днём — да. Злой на человечество местами тоже. Но живой. С делом внутри. С ритмом. С тем самым сухим, привычным напряжением, через которое он всегда и умел существовать. Вечером он теперь не просто болтался по двору, не зная, куда себя деть. Он возвращался. Это была большая разница. Иван это заметил почти сразу, хоть вслух особенно и не расписывал. — Ну что, служивый, — сказал он как-то, когда Артём вечером сел за стол, тяжело вытянув ноги, — жрёшь хоть на работе? — Иногда. — Это не ответ. — Нормально жру. — Врёшь, — сказала бабка. — Вру, — согласился Артём. — Я так и знала, — мрачно кивнула бабка и подвинула к нему тарелку ближе. Дюна в это время уже лежала у её ног, совершенно довольная собой, как человек, грамотно распределивший день между двумя домами. Так к концу июня всё и улеглось окончательно. Дом был в порядке — не идеально, но нормально. Могила стояла с оградкой, как положено. Участок выглядел живым, а не позорным. Грядки отправились к чёртовой матери вместе с агрономическими амбициями, картошка была частично уничтожена служебным подземным подразделением в лице Дюны, работа появилась, график оказался человеческий. Бабка сияла, потому что любимая ебанашка теперь днём сидела при ней и не давала заскучать, Иван был рад тоже, хоть и делал вид, что просто «ну и правильно», а сам Артём чувствовал не облегчение даже, а что-то лучшее: жизнь снова шла вперёд вполне по-настоящему.