Убить или нет

Солёный зимний ветер щипал щёки, трепал пряди давно взъерошенной причёски, пробирался под мой плащ. Окутывал меня кусачим морозом, а потом признавал, что и я — сам мороз. Ведьме льда нечего бояться стужи. Постоянно поддерживать согревающее заклинание для всего корабля не получалось — приходилось делать передышки. Вот и сейчас, стоя на раскачиваемой чёрными водами палубе, я ненадолго отпустила его во власть холодного зимнего моря. Пусть оно поиграется с ним немного — это я могу позволить, прежде чем вновь окутаю всех магическим теплом. В гонимых ветром облаках изредка проглядывается круглая луна. Она подсматривает, что же я сделаю. Как зрительница в театре. Полнолуние. Первое полнолуние после вмешательства Ральфа. Первое полнолуние, когда власть трактата над ним ослабла, — и первый шанс убить его по велению М. Воспользуйся возможностью. Когда найдётся более удачный момент для убийства священника, если не сейчас? Когда, если не на этом корабле, где мы оторваны от мира — где-то между двух стран посреди бушующих ледяных вод? Всего-то убить, разлить кровь Томаса Суффолка по бутылькам и спрятать про запас, а ненужное тело выбросить за борт — прямиком в морское прожорливое чрево. Сколь прекрасен для этого момент и сколь сильна тяжесть на моём, казалось бы, чёрством и раненом сердце. Да неужели мне мальчишка дороже собственной свободы? Отчего же нерешительность так крепко меня душит, если однажды я уже вонзила в него кинжал? Я покидаю палубу, оставив моряков наедине с солёной стужей. Какое-то время они справятся и без меня. Сама тем временем возвращаюсь в кормовую часть судна — к каютам. Зачем я остановилась у столь знакомой двери, зачем, если это не моя комната? Почему меня так потянуло именно сюда — и почему я не могу ничего с собою сделать, а лишь иду на поводу у чего-то глупого в моей груди? Нечто мечется во мне, и я сверлю взглядом деревянную, насквозь пропитанную солью дверь. В конце концов решаю: я здесь, чтобы понять, как поступать и какое представление увидит полная луна со своего высокого места. Убить или нет. Свобода или... мальчишка? Нет, свобода или моё сердце. Ведь, чувствуется мне, оно бесповоротно очерствеет, если Ральф сгинет от моей руки. Готова ли я расстаться с ним — с сердцем, с Ральфом, — и быть свободной, но пустой? Не успеваю постучать, лишь тяну руку и замечаю, что дверь едва приоткрыта. Не знаю, чем руководствуюсь, когда заглядываю молча в чужую каюту. В тёплом свете пары свечей Ральф сидит на краю кровати, и глаза мои наверняка по-шальному темнеют, когда я вижу его почти нагим. На нём лишь свободные лёгкие льняные штаны, в каких на людях не ходят — нижнее бельё не для чужих глаз. Ловлю себя на странном чувстве: чтобы взбудоражить меня, этому юноше достаточно снять свою сутану. Она, сложенная, висит на спинке стула, как отставленные доспехи. Меня не удивить мужским телом. Однако что за позорное вожделение просыпается во мне, когда я вижу такого раздетого — обезоруженного — Ральфа? Есть что-то притягательное в том, что доступно не для всех. А он — недоступен никому. Тёплый свет свечи ложится жёлтыми мазками на бледную обнажённую кожу. Облепляет контур юношеского профиля, покрывает разворот плеч, спускается вниз по рельефу живота. Одна штанина высоко закатана, открывая полностью для взора подтянутое мужское бедро. Ральф делал себе перевязку. Вижу след от кинжала — уже заживает. Мысль молча уйти, не привлекая внимания, — очевидно, я застала его в неподходящее время, — даже не посещает меня. Я захожу в каюту, прикрывая за собой дверь: её скрип тонет в общем шуме бушующих волн, не выдавая моё наглое вторжение. На какое-то время прислоняюсь к ней спиной, зачем-то перевожу дыхание. Почему стало жарко, если никаких заклинаний я не использовала? Меня распирает игривое, азартное предвкушение — совсем неподходящее чувство для той, кто решает, убить или нет, а значит в глубине души этот вопрос уже решён без моего ведома. Ральф замечает меня не сразу. Эти несколько мгновений я рассматриваю его: широкие плечи с редкими веснушками, поджарый торс, спавшие несколькими прядями на лоб рыжие волосы. Молодое, красивое и отданное Богу тело. Какая потеря. Он вздрагивает, когда наконец обнаруживает меня краем глаза. Смотрит поражённо, даже испуганно, и острая улыбка сама собой растягивает мои губы в каком-то хищном оскале. Несправедливо — как же несправедливо и глупо! — что рядом с этим лисёнком я чувствую себя слишком живой, с бурлящей внутри кровью. Стало быть, убью его — частично убью и себя? — Миледи!.. — почти ахает Ральф, точно увидел второго фантома после Офелии. Он столбенеет, застанный врасплох, и вспыхивает до кончиков ушей, а мне отчего-то хочется искренне рассмеяться. Какой же забавный. И нет во мне насмешки — неужели я... очарована?.. Не успеваю остановиться на этой мысли — Ральф прерывает меня: — Что-то случилось? — беспокоится он, наивно полагая, что явилась я из-за какого-то крайне важного происшествия. — Что вас сюда привело? Ты. Меня привёл сюда ты. И моё нежелание тебя убивать — так докажи, что я не должна это делать. Докажи, и я тебя не трону. Я молчу какое-то время. Ральф же, кажется, побаивается шевелиться — так застывает зверёк, дабы не провоцировать хищника на нападение, хотя я точно знаю, что мысленно он уже тянет руки к своей сутане. Нет уж, я не дам тебе сейчас её снова надеть, снова оказаться в своих духовных доспехах. Я улыбаюсь: — Хочу вам помочь. — Я справляюсь сам. Рана уже заживает, нет надобности переживать. Глупый лисёнок. Это было не предложение. — Это от чистого сердца, — говорю и делаю пробный, осторожный шаг от двери. — И для успокоения моей тревожной души. Тебе достаточно лишь крикнуть на меня. Не дать пробраться вглубь каюты. Спровадить отсюда. Знаю, что твёрдости духа тебе хватает — и как же опьяняет то, что со мной ты смягчаешься. — Для тревоги нет причин, — говорит Ральф вежливо, однако пристально следит за тем, как я делаю ещё один шаг. Не прогоняет. Позволяет проникнуть на его территорию дальше. — Я уже здоров. — Это радует. И всё же... — Знаете, лекарь даже сказал, что я счастливец. — Взгляд Ральфа чуть меняется, становится проницательным и пытливым. Поразительная смесь глубокого смущения и пронизывающей цепкости. Почему-то у меня идут мурашки. — Всё дивился, как быстро затянулась столь глубокая рана. Даже без осложнений. Значит, моё заклинание для заживления ран сработало. Однако Ральф смотрит так, будто знает, что виной тому я. Или догадывается — и теперь проверяет, внимательно за мной наблюдая. — Выходит, сам Господь вас бережёт, — говорю я. И вновь шаг. Выход всё дальше, Ральф — всё ближе. Он знает о моей игре и позволяет играть дальше. — Да. Господь. — Зелёные глаза в обрамлении рыжеватых ресниц чуть сужаются. Кажется, я вижу лёгкий проблеск лукавства. — Чьими-то руками. — Руками лекаря? — Пожалуй. Знаю, что думает он вовсе не о лекаре. Или же назвал им меня. Впрочем, как пожелает. Я подхожу ближе под его неотрывным взором, смотрю сверху вниз. Замечаю рядом открытую баночку с мазью, которой он ещё не успел воспользоваться. А затем Ральф тушуется, когда я неожиданно опускаюсь на колени прямо перед ним. Шуршит тяжёлая ткань моего платья, чей подол сбивается складками на полу. Ральф оторопело отстраняется назад, и я со смешком думаю — будто вот-вот с ногами заберётся на кровать и забьётся в угол. — Вы что?.. — его голос сам собой садится до шёпота. — Вам не стоит... Я прямо между его колен — свести ноги не удастся. — Я всего лишь хочу помочь, — непринуждённо говорю и тянусь за мазью. Беру баночку в руку и поднимаю взгляд на залитое красным юношеское лицо. — Что вас так волнует? Разве прихожане не преклоняли пред вами колени? Я забавляюсь. Не могу удержаться. — Это не то же самое... И они не предо мной преклонялись — пред Богом. Он осторожничает — не знает, что ему делать. Почему бы не поднять меня насильно с пола и с молитвами не выгнать прочь отсюда? Однажды ему это помогло — так почему не воспользуется сейчас тем же методом? Зачёрпываю пальцами мазь из баночки, подношу к лицу и принюхиваюсь. — Чую календулу, тысячелистник и зверобой. А ещё здесь... алоэ вера, — усмехаюсь. — Лекарь не пожалел на вас средств. Редкое растение, привозное. — Думаю, средств на меня не пожалел не только лекарь, — произносит Ральф негромко. На меня намекает? Его бездействие я воспринимаю как согласие. Протягиваю руку, медленно подношу её к его ноге. Момент растягивается до бесконечности — и мне кажется, что вместе с Ральфом задержала дыхание и я. А когда мои пальцы касаются мужского бедра, пространство между нами будто схлопывается, взрывается. Ральф вздрагивает, словно я, тронув, его ошпарила. Чуть дёргается его нога, стараясь уйти из-под моей руки, однако я намеренно надавливаю, делая немного больно. Наказывая за попытку отстраниться. Ральф сжимает губы. — Прошу прощения, — невозмутимо говорю я, затем с честной осторожностью круговыми движениями распределяя мазь у заживающей раны. — Вам так понравилось меня выхаживать? — спрашивает Ральф, сглотнув, и я чувствую в его голосе безобидную, едва уловимую хитринку. Он помнит, как я кормила его во время его болезни — вряд ли такое забудет такой, как он. Поднимаю взгляд, и мне удаётся поймать это ребяческое ехидство в выражении его раскрасневшегося лица. Ральф не знает, что его смущённое лукавство — само очарование. Осознаёт ли, что сейчас со мной он ходит на грани флирта? Не отвечаю — улыбаюсь, а Ральф замирает на вдохе, почему-то смотря на меня растерянно. Даже, кажется, пленённо. Что он увидел во мне такого сейчас, что забыл все слова? Во мне зреет шальное желание совсем заиграться. Скользнуть рукой от раны повыше по голой ноге, к самому краю закатанной штанины. Может, поднырнуть пальцами под ткань. Поцеловать колено, что совсем недалеко от моего лица, и следить пристально за реакцией. Обжечь дыханием бедро, провести языком по внутренней стороне — я так близко, что и тянуться не потребуется. Хочу увидеть, как Ральф задыхается, почувствовать, как хватается за мои плечи. Хочу услышать «миледи...» его беспомощным шёпотом. Потянуться к завязкам на его штанах, руками вцепиться и удержать за бёдра, когда он безуспешно попытается отстраниться. Этого хочу, его хочу. Не его смерти. Я не успеваю остолбенеть от ясности этой мысли — корабль сильно взлетает на волне и ухает вниз, бьётся брюхом о воду. Всё в каюте ощутимо качается, накреняется; свечи, дрогнув, чудом остаются на столе, избежав падения на пол. Я на мгновение теряюсь, необдуманно хватаюсь обеими руками за мужские бёдра, пытаясь не завалиться на бок. С полок над столом валятся книги, и Ральф мгновенно бросается ко мне: в порыве защитить он склоняется и укрывает меня рукой, не давая ничему меня задеть. Мы совсем близко: он, нагнувшийся почти к моему лицу, и я — между его колен, держащаяся за его бёдра. Дышим с ним одним воздухом. Мне всё нравится. Ральф же, стоит качке уменьшиться, застывает совсем рядом с моими губами. Я помню его поцелуй — тот единственный, неумелый поцелуй на берегу озера, что странно запомнился мне, в отличие от любых прочих поцелуев в моей жизни. Я не помню губ ни одного моего бывшего мужчины — однако помню его губы. И хочу к ним прижаться, ощутить их вновь — ближе, ярче, горячее. Бескомпромиссно наброситься, удержать ладонями лицо, чтобы не отвернулся. И целовать — так, чтобы весь его мир сошёлся на мне, до его головокружения, до беспамятства. Хочу опьянить его собой. И самой опьянеть. Ральф опережает мой порыв податься вперёд — умудряется отступить быстрее. Осознав всё наше положение, он отпрянул назад, словно его ледяной водой окатили. Вижу, как он вспыхивает смущённо пуще прежнего, неосознанно прижимая пальцы к своему рту. Не могу понять: этим жестом он защищается от меня или же пытается удержать себя, ведь тоже хотел прильнуть навстречу, а не назад? Кого из нас двоих он стремится остановить? — Вы... вы в порядке? — теряясь, спрашивает он, и взгляд его загнанно мечется по каюте. Будто он боится смотреть на меня — боится, что взора на меня ему будет достаточно для согрешения. — Да. Вашими стараниями, — отвечаю я, всё ещё не убирая рук с его бёдер, пока он не опомнился. Зачем-то хочу запомнить это ощущение, его крепкие ноги под своими ладонями. Я перестаю отдавать себе отчёт, насколько долго и безотрывно смотрю на него. Что это? Любопытство? Любование? Неужели я очарована им — этим смешно и пленительно краснеющим юношей? Этим до глупости добрым, почти святым человеком? Что мешает мне взять то, чего хочу? Соблазнить его сейчас не столь трудно — теперь я лучше владею иллюзиями. Однако почему мне не хочется даже пытаться заходить столь далеко? С прочими мужчинами я не была столь обходительной. Но ведь и прочие мужчины — не он. Быть может, я слишком его уважаю. Раньше мне хотелось его запятнать собой. Очернить его светлую душу. Теперь же, когда мне наконец представляется возможность, я понимаю, что, напротив, пытаюсь его сберечь. До чего же странными теперь мне кажутся недавние размышления. Убить, разлить кровь впрок по бутылькам и выбросить в море тело, ненужное тело. Мне придётся лить кровь не Томаса Суффолка, а его — Ральфа, этого самого Ральфа, что сейчас от смущения с трудом дышит. Меня удивляет тошнота, что вдруг подкатывает к моему горлу от мысли, что вместо этого живого юноши, что так тушуется от женщины меж своих колен, будет холодный труп, который мне предстоит обескровить до последней капли. Выжать дочиста, а от бесполезной оболочки избавиться. Меня не пугают ни мертвецы, ни разделывание покойников, ни ковыряние во внутренностях, однако неожиданно всё меняет лишь понимание, что это он. Что это его тело мне нужно будет бросить за борт, как пустую скорлупу. Кажется, я настолько пугаюсь своей внутренней метаморфозы, что нутром это отвергаю. Позор для ведьмы не достичь цели. Я убью его, убью, обязательно убью! Спущу всю кровь из этого красивого молодого тела. Эти блестящие, донельзя живые зелёные глаза будут стеклянными, тусклыми, как у мёртвой рыбы, а кожа — синей и мертвецки холодной. Всё это будет! — Спасибо... за помощь, — Ральф чуть запинается, а потом улыбается так смущённо и благодарно. А у меня внутри разверзается дыра на месте недавней решимости. — Вы очень добры. ... Что мне делать?.. Я глохну от звона неожиданной пустоты. Не могу найти в себе должной ярости — куда делась вся моя ненависть, что не давала мне сдаться любой ценой? Это моя защита, моя опора... где же она... — Что с вами? — искренне интересуется Ральф, заметив мою потерянность. Его смущение отступает под давлением более сильного чувства — то обепокоенность. За меня. — Вам нехорошо? Он более не реагирует на мои руки на его бёдрах — это перестало иметь для него значение. Чувствую, как его тёплая ладонь накрывает мою холодную. Теперь он ищет мой взгляд, пытается встретиться своими глазами со мной. Перевожу дыхание. Не здесь. Не при нём. — Всё в порядке. Даже улыбаюсь, однако по взгляду Ральфа вижу — он мне не верит. Вдруг чувствую себя голой: сколько бы стен ни возводила, а он всё равно видит меня. Я теряю контроль, из-за этого злюсь и боюсь. Всё это будет. И мёртвое тело, и собранная кровь. Но... не сейчас. Быть может, Ральф всё ещё под влиянием трактата... С чего хоть вообще думаю о трактате, если с момента прихода сюда не вспоминала о нём? Я тону в самообмане — и меня более чем устраивает это враньё. Мне надо убраться отсюда. С этим мальчишкой я сама не своя. Я должна его убить, должна. Но не знаю, смогу ли. А когда я выскакиваю обратно на палубу и смотрю в гонимые ветром облака, мне кажется, что луна довольна представлением. Именно этого она и ждала.