Если бы...

      Хогвартс ещё спал. Субботнее утро, пустые коридоры, ранняя осень. Факелы едва теплились, портреты тихо дремали в рамах. Гермиона шла по знакомым ступеням, и каждый шаг отдавался в груди тяжёлым эхом.       Когда она просила директора МакГонагалл, несколько дней назад, о возможности прийти этим утром сюда, бывшая декан долго молча смотрела на Гермиону. И в её взгляде не было ни осуждения, ни жалости, ранившей бы острее заточенного лезвия. В нём было понимание. Она знала, зачем Гермиона туда стремилась… Но сказала лишь:       — Конечно, дорогая. Ты сможешь прийти в любое время. Пароль — «полосатая кошка»…       И вот сейчас Гермиона остановилась перед дверью директорского кабинета. Замерла в нерешительности, словно собираясь стучать совсем в другую дверь, несколько лет назад, когда тот, кто обитал за ней… Мысль оборвалась резко, ударом чего-то хлёсткого и острого. Пальцы нервно потеребили ткань свадебного платья — тонкого шёлка, мягко шелестевшего при каждом движении. В руках она сжимала несколько чёрных цветов — тех самых, что росли у старой теплицы. Места, где она когда-то столкнулась с ним, усталым, уткнувшимся лбом в деревянный каркас стены. Места, где она впервые взглянула на него иначе…       Глубоко вздохнув, она толкнула дверь.       Кабинет встретил её тишиной и знакомым запахом старых книг, пергамента и чего‑то едва уловимого. Почему-то напомнив о нём. Портрет Снейпа висел на своём месте — строгий, мрачный, с тем самым взглядом, который она так хорошо помнила.       Гермиона подошла ближе, остановилась у стола и подняла глаза.       — У меня сегодня свадьба, — прошептала она. — С Роном. Он сделал мне предложение, после… Всего. Он… Добрый. Неуклюжий. И… Славный… И заслуживает любви… — она осеклась. Молчала долго, словно не решаясь сказать то, что прозвучало тихо, почти неслышно. — Того, что я не смогу ему дать…       Голос дрогнул. По щекам покатились слёзы, но девушка даже не попыталась их стереть.       — А я… я стою здесь. Перед вами. Утром, в день своей свадьбы. И не могу перестать думать о том, что вы никогда мне не скажете «мисс Грейнджер, десять баллов с Гриффиндора за излишнюю самоуверенность».       Перед глазами всплыло воспоминание, шестой курс, урок Защиты от Тёмных Искусств. Они отрабатывали сопротивление Империусу. Она справилась с очередным упражнением быстрее всех. Снейп остановился у её парты, всего на мгновение — но она заметила, как его взгляд задержался на ней чуть дольше обычного. В нём не было насмешки, скорее… что‑то похожее на одобрение. Он кивнул и двинулся дальше. Она запомнила этот кивок навсегда.       Портрет молчал. Снейп на нём выглядел почти сурово, тёмные волосы, строгий взгляд, губы сжаты в тонкую линию. Но в глазах, если присмотреться, читалось что‑то ещё, что-то, что не удавалось понять.       Она подняла руку и коснулась холста кончиками пальцев.       — Вы были… настоящим. Даже когда притворялись жестоким. Даже когда отталкивали. Я чувствовала, что за этим что‑то есть. Что вы не просто холодный профессор. Что вы — человек.       Лето после шестого курса, «Ежедневный пророк». «Северус Снейп — новый директор Хогвартса». Она долго смотрела на движущуюся фотографию — всё такой же мрачный, но теперь с печатью власти. Тогда ещё находившийся в её, их мире, но уже по другую сторону.       Память подкинула и другой момент — ночь их проникновения в Хогвартс. Они с Гарри и Роном прятались в тени коридора, когда он прошёл мимо — высокий, прямой, в развевающейся мантии. Он не заметил их, но Гермиона успела поймать его взгляд. Усталый, напряжённый, но всё такой же пронзительный, как прежде. На мгновение ей показалось, что он знает — они здесь. И что-то в его лице дрогнуло, будто он хотел остановиться… Но не стал.       А потом память подкинула другое. Самое страшное. То, что резало новым острием незажившую рану. Визжащая хижина. Она была там — пряталась под мантией-невидимкой рядом с Гарри и Роном. Видела, как Тёмный Лорд приказал Нагини…       Видела, как он упал. Видела его глаза — уже угасающие, но всё ещё пронзительные. Он не смотрел на них, не знал, что они здесь. Он смотрел на Волан-де-Морта, потом на Гарри, а потом… Потом он смотрел в пустоту. В вечность. В тот мир, шагнув в который, уже не возвращаются обратно. Ни через год, ни через тысячу лет.       И всё равно в тот страшный, последний момент ей показалось, что он видел что-то большее. Чего она не могла понять тогда, в ужасе и шоке.       Позже, когда Гарри показал всем воспоминания… Когда они увидели Дамблдора, мать Гарри… Тогда она впервые позволила себе подумать: «Он защищал нас до конца». И эта мысль обожгла сильнее, чем всё, что было раньше. Потому что теперь она знала, что он не просто погиб. Он пожертвовал собой. Ради Гарри. Ради неё. Ради всех них.       И ещё воспоминание, как после битвы за Хогвартс, когда всё было кончено, она нашла его личные записи — аккуратно подшитые заметки о её успехах на уроках Зелий, с пометками на полях. «Оборотное на втором курсе. Способная». «Зелье для излечения фурункулов. Единственная, кто заметила ошибку в составе. Исправила без подсказки»… И другие, короткие, подобные записи, редкие, но… Она тогда поняла, что он следил за её прогрессом. И ценил.       Слеза упала на чёрный цветок.       — Я так и не сказала вам. Ни разу. Боялась. Думала, это пройдёт. Но оно не прошло. Ни после войны. Ни после школы. Ни сейчас.       Она замолчала, ожидая… Чего‑то. Тишина. И далёкий гул просыпающегося замка.       Снейп не заговорил. Не кивнул. Но его взгляд… Словно бы стал чуть мягче. На долю секунды — но этого хватило. Гермиона почувствовала это всем своим существом — он услышал. Услышал и понял всё, что она не смогла сказать вслух.       Дыхание сбилось. Пальцы, всё ещё касавшиеся холста, слегка дрогнули, словно у той, растерянной юной девушки, напуганной собственными чувствами. Девушки, которой она больше не была. Девушки, которой так и осталась, где-то глубоко внутри. Там, где жила рана, которая уже не затянется. Она замерла, ловя это мгновение — не слова, не жест, а едва уловимое изменение во взгляде. Что‑то, что нельзя назвать, но можно почувствовать.       В груди что‑то отозвалось — не боль, не радость, странное, горькое узнавание. Будто она наконец увидела то, что давно подозревала, но боялась признать. Она отступила на шаг, сжимая в руке чёрные розы. Пальцы дрожали. Боль прорвалась наружу, острая, жгущая…       Чёрные розы упали на каменный пол у портрета. Тихо, безмолвно. Как слёзы. Как слова, что так и не прозвучали.       — …я просто хотела попрощаться. По‑настоящему, — это было совсем не тем, что хотелось, что можно было бы сказать. Но единственным, что удалось произнести.       Гермиона повернулась, чтобы уйти. Медленно, будто надеясь, что что‑то изменится. Но портрет оставался неподвижным. Она сделала шаг к двери, затем второй. Ещё мгновение — и она вышла из кабинета, оставив позади портрет и чёрные розы на полу.       Дверь за ней закрылась.       В тишине кабинета портрет слегка шевельнулся. Снейп на холсте посмотрел ей вслед не холодно, а с той глубиной, которую Гермиона когда‑то угадала, но так и не осмелилась прочесть.       — Если бы время можно было повернуть вспять, — произнёс он тихо, так, что услышать это уже никто не мог, кроме рамы и каменной стены по другую сторону холста, — я бы сказал вам то, что стоило сказать ещё ему…       В кабинете снова стало тихо. А Гермиона шла по коридору Хогвартса. Свадебное платье струилось за ней, ловило лучи утреннего солнца, пробивавшегося сквозь витражи.       Где‑то вдалеке послышался гул просыпающегося замка, голоса учеников, скрип дверей, смех. Совсем скоро она аппарирует на площадь Гриммо, 12. Там её ждут Рон, гости, новая жизнь.       Она последний раз оглянулась на дверь кабинета, поправила прядь волос, глубоко вздохнула. В груди всё ещё было тесно, но уже немного, самую капельку, не так тяжело. В памяти остались редкие моменты, кивок на уроке, пометка в записях, его усталый взгляд в коридоре. И теперь — ещё один. Тот миг, когда она почувствовала его ответ.       Она улыбнулась, уголком рта, почти незаметно. Да, она станет женой Рона. Будет рядом с ним, заботиться о нём, будет верной женой. Потому что он хороший человек. Потому что нужно продолжать жить. Ради друзей. Ради себя… Ради того, чей портрет не произнёс ни слова, но дал ей свой главный ответ…       Не оборачиваясь, она пошла дальше — к выходу из замка, к новой жизни. Но в сердце кое-что оставалось. Память. Память о любви, которая была — и так и не стала чем‑то большим…