Скажи это за стеклом

--- В это время суток океанариум превращался в огромный, шумный муравейник, который почему-то назывался «тихой гаванью океана». Экскурсии давили друг на друга, дети колотили ладошками по толстому оргстеклу, выкрикивая названия рыб, а яркая подсветка делала лица людей похожими на восковые маски. Сонхен ненавидел толпу. Но именно здесь его друг Конхо работал волонтёром по субботам, и именно сюда Сонхен тащился каждые выходные, исправно придумывая себе оправдания. Сегодняшнее оправдание звучало жалко даже в его собственной голове: «Я забыл у тебя наушники». Наушники лежали в рюкзаке у него за спиной, пока он пробирался через стадо туристов к служебному входу. — Ты похож на лосося, который плывёт против течения, — раздался голос сбоку. Сонхен вздрогнул и обернулся. Конхо стоял, прислонившись к металлической стойке ограждения, но не за ним, а перед ним, как будто специально вынырнул из потока. На нем была форменная синяя ветровка, насквозь пропахшая влагой, солью и чем-то техническим — машинным маслом. В руках он держал планшет с графиком кормлений, и его пальцы, испачканные чем-то зеленоватым (корм для креветок? водоросли?), нервно барабанили по краю. — Привет, — выдохнул Сонхен и тут же мысленно дал себе подзатыльник. «Привет» звучало слишком... обычно. Слишком плоско для того, как у него внутри всё переворачивалось каждый раз, когда он видел Конхо не в школьной форме, а здесь, в его стихии. — Наушники? — Конхо приподнял бровь. Он всегда умел читать людей, и Сонхена — особенно. — Сон, ты сейчас похож на человека, который пришёл сдавать ЕГЭ, а не на того, кто потерял гаджет. Сон. Только Конхо называл его так. Коротко, небрежно, и от этого сочетания двух букв у Сонхена начинало покалывать кончики пальцев. — Я просто... — начал Сонхен и запнулся. Врать другу было стыдно. Правду сказать — страшно. Потому что правда была вязкой, как медуза, которую он увидел в одном из кубов с медузами минуту назад. Бесформенной и жгучей. — Идём, — Конхо вдруг схватил его за рукав куртки и потянул за собой, минуя турникет для персонала. — У меня есть пятнадцать минут до кормления скатов. Толпа меня уже вымотала. Они свернули в служебный коридор. Здесь резко пропал шум. Остался только гул вентиляции, монотонный, давящий на уши, и звук их шагов по рифленому металлическому полу. Сонхен чувствовал тепло пальцев Конхо даже через ткань. И знал, что мог бы выдернуть руку, но не делал этого. — Ты какой-то странный в последнее время, — сказал Конхо, не оборачиваясь. Он привел его в «кишку» — узкий технический тоннель за главным панорамным окном с акулами. Отсюда стекло казалось мутным, и огромные тени проплывали в сантиметрах от их лиц, но посетители их не видели. Это было их тайное место. Конхо отпустил рукав и развернулся. В тусклом синем свете аварийных ламп его глаза казались черными, а лицо — слишком серьезным для шестнадцати лет. — Не странный, — глухо ответил Сонхен, прислоняясь спиной к холодной стене. Гул вентиляции гудел в затылке, создавая ощущение, что они находятся в рубке подводной лодки, отрезанные от всего мира. — Странный, — настаивал Конхо. Он скрестил руки на груди, но в его позе не было агрессии, скорее, попытка защититься. — Ты смотришь на меня так, будто я... исчезну, что ли. Или будто я должен тебе миллион. Я в долг не брал. Вот оно. Сонхену захотелось закрыть лицо руками. Или наоборот — схватить Конхо за ворот форменной ветровки, притянуть к себе и... Он резко выдохнул, одергивая себя. Мысль была настолько яркой, что он физически ощутил напряжение в мышцах, которое пришлось подавить. — Это не ты должен, — голос Сонхена сел. Он посмотрел мимо друга на огромную тень, проплывающую за стеклом. Рыба была равнодушна к их подростковой драме. — Это я... должен сказать тебе что-то, но не могу. И из-за этого чувствую себя идиотом. Тишина загустела. Конхо медленно опустил руки. На его лице сменилось несколько эмоций: сначала недоумение, потом осторожная догадка, а потом — что-то, похожее на испуг. Но не отвращение, нет. Испуг человека, который только что понял, что гравитация перестала работать именно для него. — Сонхен, — Конхо произнес его полное имя, и это прозвучало неестественно официально в этом сыром, техническом пространстве. — Ты сейчас... — Ничего я не сейчас, — перебил Сонхен, чувствуя, как предательски горит шея. Жар поднимался от ворота футболки к ушам. — Я просто... Мне нравится с тобой здесь. Не в школе, где все шумят, а здесь. Когда ты рассказываешь про этих рыб, и у тебя глаза такие... — он замолчал, проклиная свою несдержанность. — В общем, наушники у меня с собой. Я соврал. Он ждал удара. Смеха. Неловкой фразы «ты мне как брат». Но Конхо не двигался с места. Он смотрел на Сонхена так, будто видел его впервые. Или наконец-то разглядел то, что пряталось за слоем привычной дружбы. — Я знал, — тихо сказал Конхо. Вентиляция будто притихла, чтобы не заглушить эти слова. — Ну, не знал, но... чувствовал. Думал, показалось. — И что? — голос Сонхена прозвучал глухо, с вызовом, но внутри он сжимался в комок, готовясь к «но». Конхо сделал шаг вперед. Один шаг. Расстояние между ними сократилось до полуметра. Сонхен ощутил запах соли и озона, исходящий от чужой куртки, и понял, что если сейчас не упрется спиной в стену сильнее, то его колени начнут дрожать. — Я не знаю, — честно ответил Конхо. И в этой честности, без попытки казаться старше или круче, было что-то оглушающее. Он поднял руку, и Сонхен замер, ожидая прикосновения. Но Конхо лишь провел пальцем по холодной капле конденсата, стекающей по трубе рядом с плечом Сонхена, и стряхнул ее на пол. — Я не знаю, что с этим делать. Ты мой друг. Самый… лучший. Если я сделаю что-то не так, я боюсь, что сломаю то, что у нас есть. Сердце Сонхена колотилось где-то в горле. Он смотрел на руки Конхо — эти пальцы в зеленых разводах, такие живые, — и чувствовал невыносимую, почти физическую боль от того, что не может их коснуться. — А если не сделаешь ничего? — спросил Сонхен, глядя ему в глаза. В синем полумраке он заметил, как расширены зрачки Конхо. — Если оставишь как есть, я... я просто сойду с ума. Я уже схожу. Конхо вздохнул. Вздох получился неровным, сбитым. — Ты поэтому каждую субботу приходишь? — спросил он, и в его голосе прорезалось что-то уязвимое, неожиданное для его обычно спокойного характера. — Не из-за медуз и не из-за акул? — Я ненавижу акул, — вырвалось у Сонхена. — Они плавные. А ты… ты резкий. Ты здесь всем управляешь. Ты кормишь скатов, и они тебя слушаются. Ты говоришь с посетителями, и они улыбаются. А я просто стою и думаю: как можно быть таким… Он запнулся, подбирая слово, но в голову лезли только неуклюжие, слишком громкие определения. — …таким твоим, — закончил он совсем тихо. Повисла пауза, наполненная только гулом фильтров и шевелением воды за стеклом. Конхо медленно, словно боясь спугнуть дикое животное, протянул руку и взял Сонхена за запястье. Не за руку, а чуть выше, где кожа тоньше и где отчетливо бился пульс. — Бешеный, — одними губами произнес Конхо, глядя на свою руку, лежащую на чужом запястье. — У тебя пульс как у загнанной рыбы. — Потому что ты рядом, — выдохнул Сонхен. Каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из глубины, где темно и страшно. Конхо поднял голову. Их лица были пугающе близко. Сонхен чувствовал его дыхание — теплое, с привкусом мятной жвачки, которой Конхо всегда глушил запах рыбы. Один миллиметр — и их лбы соприкоснулись бы. Сонхен хотел закрыть глаза, но не мог. Он боялся, что если закроет, то потеряет этот момент. — Я не умею в такое, — прошептал Конхо, и его веки дрогнули. — Я умею дружить. А как быть тем, из-за кого у человека пульс зашкаливает — я не знаю. — Научимся, — ответил Сонхен, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта. Конхо сжал его запястье чуть сильнее, на секунду, и отпустил. Сделал шаг назад. В синем свете он выглядел растерянным, сбитым с толку — таким Сонхен не видел его никогда. — У меня кормление через семь минут, — сказал Конхо, и его голос сел. Он провел рукой по волосам, взлохматив их, и это движение было таким родным, что у Сонхена защемило в груди. — Я не могу… Я не знаю, что говорить сейчас. — А что говорить? — Сонхен всё еще стоял, прижавшись спиной к стене, чувствуя, как холод металла проникает сквозь одежду, но внутри всё горело. — Я тебе сказал. Ты мне сказал, что знал. Мы оба знаем. Это… это уже не дружба, Конхо. Конхо замер. В его взгляде мелькнула паника, но она быстро уступила место чему-то глубокому, принимающему. — Тогда не лги про наушники, — вдруг сказал он с легкой, едва заметной улыбкой, которая заставила сердце Сонхена сделать кульбит. — Приходи. Просто приходи. Смотреть на меня. И на скатов. Я… — он запнулся, видимо, борясь с желанием сказать слишком много. — Я буду знать, что ты здесь. Мне от этого… спокойнее. В коридоре послышались шаги — кто-то из сотрудников шел в техническую зону. Конхо дернулся, бросая быстрый взгляд на часы. — Мне пора. Он уже сделал шаг в сторону выхода, но на секунду остановился, обернувшись. В тусклом свете аквариумных ламп их разделяли три шага и миллион невысказанных слов. — Сонхен, — окликнул Конхо. — Мм? — Твой пульс… — Конхо коснулся пальцами своего запястья, повторяя движение, которое только что сделал на руке друга. — Мой сейчас такой же. И он ушел, оставив Сонхена одного в «кишке» океанариума. Сонхен медленно сполз спиной по стене, присаживаясь на корточки. Вода в огромном аквариуме мерно гудела, акулы рисовали бесконечные круги, а он сжимал собственное запястье там, где только что было чужое прикосновение, и чувствовал, как мир медленно, но необратимо меняет свои очертания. Он остался сидеть там, в тишине и синем свете, не решаясь выйти к людям. Потому что знал: как только он встанет, всё станет реальным. А пока он сидит здесь, в этом техническом коридоре, где пахнет солью и железом, у него есть еще несколько минут, чтобы привыкнуть к мысли, что его самая большая тайна перестала быть тайной. И что Конхо, кажется, совсем не против. Из динамиков громкой связи для посетителей донеслась знакомая музыка, оповещающая о начале показательного кормления. Сонхен представил, как Конхо сейчас стоит у бассейна со скатами, надевает перчатки, улыбается детям. И на этот раз в этой картинке не было боли от невысказанного. Было только тепло, разливающееся где-то под ребрами, и нетерпение. Он всё равно скажет ему что-нибудь ещё. В следующий раз. Когда сердце перестанет колотиться так отчаянно.