Дорогой Хенджун

      Он стучит три раза и, не дождавшись ответа, заходит. В комнате дышится тяжело: не проветривали с тех самых пор, как Хенджун открывал дверь. Стоит густой полумрак, за окном сиреневый вечер, в комнате по углам прячутся глубокие тени, но пространство вокруг не кажется слишком уж темным. Сынмин подходит к кровати, осматривая небольшой бардак — вещи свалены на стул, на столе закрытый ноутбук, куча немытых чашек (а он все думал куда они деваются). Между столом и шкафом втиснута гитара. Обычно Хенджун с ней не расстается, и по всему общежитию слышно гитарные рифы что складываются в разнообразные мелодии которые потом становятся песнями, но уже два дня висит непривычная для всех жителей тишина. Она настолько давит, что приходится выносить в коридор или на кухню колонку и включать музыку.       — Я принёс немного яблок, — голос хриплый. Сынмин вернулся после занятия по вокалу. До этого были съемки. Он кладет на стол пару яблок и осторожно садится на край кровати.       Хенджун лежит на боку практически прижавшись к стене и укутавшись с головы до пят в одеяло, поэтому огромная часть кровати свободна. Сынмин может даже лечь и поместится, если этого захочет, а он хочет, ведь Хенджуну наверняка холодно и одиноко. Он два дня валяется в комнате с температурой которая не сбивается парацетамолом. Врач прописала ещё кое какие лекарства и сказала оставаться в постели, вот он и лежит. Пару раз вставал в туалет и ходил как зомби — его тощий силуэт в белой пижаме выглядил как призрак в коридоре. За два дня он вышел пару раз, и Сынмину даже показалось, что он ходит под себя. Это не так. Кровать сухая и в комнате не пахнет чем-то посторонним.       Врач запретила даже думать о съемках.       Сынмин подходит к окну и открывает его. Где-то он читал, что для больного важен свежий воздух. Он надеется, что совет действительно сработает, и Хёнджуну станет получше. Правда он не вспомнил что проветривать надо когда больного нет в помещении.       Он садится обратно и, подтянув к груди колени, обнимает их.       — Ты как? — Сынмин вглядывается в крошечную фигурку на кровати как будто пытается посмотреть через одеяло на крохотное убитое болезнью тельце. У него, конечно, не получается.       — Я в порядке, — отвечает Хенджун. Врет. Сынмин знает что врет. Ничерта он не в порядке: температура, озноб, слабость да ещё и кашель. Он помнит его взгляд за ужином когда он мог ходить — тусклый, отсраненный. Не живой.       Хенджун не сказал, что заболел и готовился к съемкам как и все. Он считает себя сильным, таким сильным, что позволяет лейкоцитам бороться с гриппом или что там у него самостоятельно. Только вот он не учёл, что они могут не справится. Не учёл, что не сможет встать с кровати прямо в день съёмок. Не учёл, что с трудом сможет ходить. Не учел, что сбросит несколько киллограм из-за пропуска пищи и суповой диеты.       Не учел, что может умереть.       Этого Сынмин больше всего боится — что его дорогого Хенджуна не станет. Мир без него станет серым и мрачным, их музыка потеряет свою красочность и энергию, да что уж музыка, сам Сынмин потеряет частичку себя.       Ведь в глубине души он знает, что любит его. Но не принимает свою симпатию. Потому-что Хенджун все-таки парень. Так что Сынмин даже не думает сближаться с ним на расстояние более чем близкие друзья и коллеги.       — Эй, — Сынмин прислоняется спиной к стене. Ему приходится чуть наклонится чтобы макушка не упиралась в каркас верхней кровати. — Не ври мне.       Вздох. Кашель. Одеяло чуть двигается: Хенджун натягивает его на лицо чтобы зараза ненароком не перекинулась на Сынмина.       — Холодно.       — Дышать полезно. И вообще ты под пуховым одеялом, это из-за температуры холодно.       Тишина. Слышно лишь два дыхания не в унисон. Хенджун дышит громче, чаще, у Сынмина дыхание спокойное, ровное. Обычное. Снова кашель. Хенджун издаёт непонятный звук и переворачивается на спину, вытянув ноги и уложив их на колени Сынмина. Он, наконец, показывает лицо, но в темноте ничего не разглядеть — лишь блестят два глаза.       — Вы уже сняли?       — Да, — Сынмин сглатывает подступивший к горлу ком. — Два дня снимали. Как раз когда ты заболел.       — Не повезло, — Хенджун горько усмехается и снова кашляет накрыв рот и нос одеялом.       — Яблоки съешь.       — Съем.       Тишина. Открытое окно пропускает шум с улицы: шорох шин об асфальт, чьи-то тихие разговоры, завывание ветра. Сынмин хочет поговорить кое о чем, но не знает как подступиться. По сути можно сказать как есть и не парится над метафорами и эпитетами. Тем более это очень важно и Хенджун должен знать.       Он шумно выдыхает.       — Послушай, — говорит Сынмин поглаживая одеяло там где должны быть чужие ноги. — Помнишь ту песню? Твою, незаконченную.       — Не помню.       — Иди ко мне, говори со мной…       — А. Я её забросил, — Хенджун грустно усмехается.       — А мы нет. Мы дописали её и выпустим вместе с альбомом, — Сынмин смотрит на Хенджуна и видит изменения в его глазах. Любопытство смешанное с удивлением. — Клип сделаем из не взятых, но хороших сцен для Гуд Энаф и добавим тебя.       — Меня? — Хёнджун шевелится. Он садится, прислонившись спиной к изголовью. И внимательно смотрит на Сынмина.       — Тебя. По задумке ты типо режиссёр который все снимал. Вот почему тебя нет в Гуд Энаф. Ты — призрак за камерой. Очень важный призрак.       Глаза Хенджуна блестят ярче, и Сынмин не может сдержать улыбку. Он без макияжа, слабый, с усталыми глазами, но все равно ужасно красивый. Особенно в этом чертовски правильном вечернем полумраке. Глаза Сынмина уже привыкли к темноте, поэтому он может видеть как уголки губ Хенджуна едва вздрагивают в полу улыбке. Что бы он не говорил про то, что ему комфортно оставаться в тени и играть, он все равно рад этой крупицы внимания.       Сынмин подползает к Хенджуну. Хан не успевает толком сообразить, как получает короткий поцелуй в лоб.       — Отыдыхай, гитарист, — Сынмин улыбается. — поправляйся и выходи в свет.       Он выходит из комнаты оставляя Хенджуна с горящим лбом и размышлениями о важности своего существования для группы.