Если ты на дне

Девушка тяжело дышит, раны ноют, а человек напротив самодовольно улыбается. Сжав меч из последних сил, она делает рывок: либо всё, либо ничего. Но он оказался проворнее, и траектория клинков изменилась. Металл блестел на солнце, а мир вдруг стих. Ветерок заиграл на щеках, тело не смогло среагировать, а перед глазами — сталь. Крик агонии вырвался из самой её сути. Пальцы разжали меч, и тот упал где-то далеко. На пальцах — тёплая жидкость, а перед глазами ничего. Полная беспросветная тьма, зыбучая, ломающая её. Послышались шаги и выстрелы. Всё, что она могла, — забиться под что-то твёрдое и мокрое. Шаги приближались, тело била дрожь, с глаз текла тёплая жидкость, и она не знала: кровь это или слёзы. — Тиа?.. — Голос до боли знакомый и такой родной, но почему именно он и в такой момент? Когда она так слаба и беспомощна. Он остановился рядом. Тиа кожей чувствовала его взгляд и сбившееся дыхание. «Слабачка…» В этой тьме она и зароет себя сама. — Это я… тебе помогут, просто отдохни. Сильные руки подняли её с такой лёгкостью, поцелуй в лоб и биение сердца заставили прижаться лицом к его груди, пачкая слезами и кровью такой же чёрной, как и её теперь мир. --- Проснувшись, она не могла понять, где находится. Было тихо и темно. Теперь темно будет всегда. Врач её не обрадовал, а чьи-то голоса и шёпотки напрягали и даже пугали. Кто там в этой темноте? Но его руку она всегда узнает — ту, что сжимает её пальцы и сама трясётся. — Беллами? — Вопрос тихий, почти незаметный. — Да, милая, я здесь. Он пытается придать голосу бодрости, но лёгкий страх она чувствует. Он боится за неё. Его самого грызёт чувство вины. «Нужно было просто бежать одному, к чёрту всех, если бы хоть на минуту раньше…» — Ты что-то хочешь? Проголодалась? — Угу. Есть совсем не хочется. Но побыть одной — точно. Она слышит, как он уходит: тяжёлое дыхание, тихие всхлипы. Дверь щёлкает. Это спусковой крючок. Слёзы льются градом, голос не сдержать. Зарывшись лицом в подушку, не слушая раны и указания врача, она рыдает в голос, сжимая ткань, срываясь на крик. Но тьма не уходит. --- Она не спит. Слёз больше нет, только отрешённость. Ничего не хочется: ни есть, ни спать, ни вставать. Блейк лежит рядом, держит за руку. Как всегда. Рука, чтобы встать. Рука, чтобы поесть. Рука, чтобы помыться. Эта чёртова рука помощи… «Беспомощная, слепая калека». От обиды зубы сжимаются до скрипа. --- Рейвен подарила ей трость. Та же рука, только железная. Постоянные вопросы, шаги, взгляды — все о ней беспокоятся. Бесит. Беллами ушёл за бутылкой для Тии. Ворчит, говорит, что это плохо, но не может отказать. «Потому что калека». Дыхание учащается. Пальцы сжимают эту железную руку помощи. Губы сжимаются. Руки действуют сами. Трость летит в стену. Стул — куда-то далеко. Кружка. Подушка. Книга. Всё, что попадается под руку. Горло болит от крика, пальцы вцепляются в волосы, будто хотят вырвать их с корнем. Колени падают в стекло, разрезая кожу и душу. Тьма. Боль. И снова тьма. Ничего. Только звуки: отдалённый бег и эти шёпотки. — Тиа! «И вот он, мой герой». Слёзы катятся по щекам, обжигают. Она чувствует руки на теле, дыхание под ухом, биение сердца. «Я теперь ещё и сумасшедшая»… --- Я не помню, сколько прошло. Часы? Дни? Но теперь я стою в центре комнаты и сжимаю трость так, что костяшки белеют. Рейвен где-то рядом — слышу её дыхание. — Она не сломается, если ты будешь душить её, Тиа. — Я знаю. «Я не знаю. Я знаю только, что вчера в приступе этой чёрной, липкой ярости швырнула её об стену. И орала так, что прибежал весь этаж. А сегодня утром наша гениальная механик положила мне в руку новую. Усиленную». — На, — говорит она. — Специально для принцесс с характером. «Я тогда не ответила. А сейчас стою и думаю: как сказать спасибо, когда даже смотреть на человека не можешь?» — Рейвен… — Молчи уже. — Её пальцы сжимают моё плечо. — Иди. Учись ходить заново. Я делаю шаг. Трость стучит. Шаг. Стук. Шаг. В этом ритме — новая жизнь. Я слышу, как он входит. Его шаги я выучила лучше, чем любой коридор на Аркадии. Он останавливается рядом — я чувствую тепло его тела. — Тиа… Я не даю ему договорить. Резко выбрасываю руку и хватаю его за лицо. Он замирает. Привык уже. Пальцы скользят по лбу — здесь появилась новая складка? — опускаются к переносице, к скулам, к губам. Он молчит. Только дышит мне в ладонь. «Я рисую его. Снова и снова. Чтобы не забыть. Чтобы он был здесь, под пальцами, если вдруг память решит отнять и это». — Ты чего? — голос хриплый, тихий. — Проверяю, на месте ли ты, — шепчу. И чувствую, как его губы под пальцами растягиваются в улыбку. --- Девушка лежит на кровати. Волосы спутаны, одежда мятая, тело обмякло. — Они мутные… Страх снова забивается на подкорке. Сначала пальцы — трясутся. Потом горло — сжимается изнутри. А потом эти омуты, в которых ничего нет. Они больше никогда не увидят их лица. — Как выглядят… Спину пробивает искра. Она подскакивает, резко осев. — Ау!? Тишина. Давит, сжимает. Она одна в этой чёрной непроглядной бездне. --- Тиа долго пытается найти себя. По кусочкам. По ощущениям. По звукам. По запаху. Теперь ходит как тень по коридорам с чёрной, как её волосы, повязкой. Проходит одни и те же маршруты. И постоянно кожей чувствует кого-то — тихие, почти незаметные шаги. Трость в последний раз стучит. Шаги тоже. — Линкольн. — Она не спрашивает, утверждает. — …да? — Он подходит ближе, больше не прячется. Но взгляд всё ещё жалит. — Прекрати это. — Не могу. Зубы сжимаются. Она резко поворачивается, словно хочет строго посмотреть на него. — Я не… — осекается, вдыхая спёртый воздух. Пальцы душат трость. — Ты не калека. — Без кулаков, но бьёт точнее — словно заглядывает в саму её новую суть. — Я просто смогу так спать спокойней. Она не находит слов. Просто злобно стучит тростью. --- Тиа лежит на груди Беллами. Слушает, как он читает по ролям, как стучит сердце, шорох страниц. В комнате пахнет кофе и гелем для душа. — Когда на охоту поедешь? — почти перебивает, продолжая пальчиками рисовать на его животе. — Пока не хочу. Мне самому интересно, кто убийца. — Голос ровный, спокойный. Но он врёт. Не из-за книги. Из-за неё. — Уходи. Она садится, слегка ударившись об книгу, но игнорирует. Слышит, как он замирает. Даже дыхание останавливается. — Что-то… не так? «У него наверное шок и горечь на лице». — Ты мне надоел. Режет. Слышит, что делает больно. Но не останавливается. — Милая, прости, если я… — Хватит. Просто уйди. Не даёт закончить. Хмурит брови. Держит нож, что режет её саму. — Почему? — Он садится напротив. Пытается найти ответ в лице, жесте, вздохе. — Постоянно рядом. Шумишь. Бесишь… — Слова вылетают на выдохе, как проклятия. Но работают против неё. Она сжимает кулаки и начинает выталкивать его с кровати. Он не сопротивляется — всё ещё пытается понять. — Проваливай! Толкает сильнее. Толкать некуда. Она почти носом стукается об пол. Беллами, словно очнувшись, садится рядом. Тянется к её лицу — проверить, не ушиблась ли. Она уворачивается, отворачивается. Тиски снова сжимают горло. — Любимая… — Голос хриплый, тихий, надломленный. Дыхание замирает. Она почти не дышит. — Почему ты не можешь просто уйти… Первая капля слёз падает, разбиваясь о коленку. Он не может просто смотреть, как её лицо озаряется слезами. — Я и тебя на дно утащу! Она вскрикивает, ударяет его в грудь. Но боль приходит из сердца — от её слов, дрожащих рук, сбивчивого дыхания, этих слёз. Его мозолистые пальцы осторожно, словно прикасаясь к самому дорогому фарфору, стирают слезинку. — Я и тебя туда затащу… — уже совсем тихо. Она поднимает руку, касаясь его пальцев — убрать от лица. Но силы покидают её. — Любимая… — Он сам готов заплакать. Крепко прижимает к себе, упираясь подбородком в макушку, большими руками закрывая от всего мира. — Если ты на дне, я тебя вытащу. Ты не одна. Я люблю тебя. Она чувствует вину. Слышит, что он не в обиде. Но всё равно не верит. «А если и правда бросит?» Пальцы сжимаются, оставляя на его спине полумесяцы. «Больная… то отталкиваешь, то боишься, что уйдёт… Психованная калека». Рядом стучит чашка. Пахнет кофе. Она пытается успокоиться, улыбается, отпивает — и обжигается. — Блин… — Прости, надо было разбавить. — Голос спокойный, полный нежности. «Снова извиняется…» — Да это я поторопилась. --- Дни проходят спокойно. Для остальных. Но внутри — буря. Буря из сомнений и страхов. Она словно в аду: кромешная темнота, она одна, а вокруг — все её страхи и травмы. Стук трости отбивается от железных стен Аркадии. Ноги сами ведут её. Стук в дверь. Мелодичный голос. — Войдите! Она нерешительно тянёт ручку. Внутри пахнет чем-то цветочным вперемешку с маслом от механизмов. — Тиа! Рада тебя видеть. — Крис говорит, но Тиа чувствует: та изучает энергию. Не смотрит на этот проклятый мир. — Привет. — Всё та же сухая речь, ставшая ещё тише. Она осторожно входит, тростью находит кровать, садится. — Что-то случилось? — Крис перенимает её настроение, тоже становится тише. — Я… — Пальцы гладят пушистое одеяло, пытаясь успокоиться. — Плохая девушка?.. Крис замолкает. Словно получила по лбу, а не вопрос. — Что-то между тобой и Беллами? Тиа пытается объяснить. Через долгие паузы, короткие реплики, частые вздохи. Пальцы ищут, за что ухватиться. Крис слушает, не перебивает. Даже если пауза тянется минуту — она просто рядом. Сердце кровью обливается. Крис не может представить, каково это — потерять краски, закаты, буквы, цветы. Но она может быть рядом. — Я думаю… ты не плохая. Ни девушка, ни подруга. — Крис подбирает слова осторожно, чтобы случайно не нажать на рычаг. — Ты просто потерялась. Всё резко изменилось, и ты пытаешься цепляться за что-то привычное. Но это не новая ты. Это просто… боль. Они долго молчат. Тиа почему-то может рассказать ей всё. С Крис невозможно молчать и случайно не открыться. Она плачет. Молчит. Но впервые за долгое время выдыхает. --- Дни утекают сквозь пальцы. Голос, что не умолкал, начинает затихать. Не как в сказках — принцессе помогла фея-крёстная. Просто иногда становится тише. Можно услышать пение птиц, чьи-то шаги, дождь за стеклом. Можно услышать мир. Всё те же прогулки. Но шаги за спиной реже, вопросы тише. Появляется смелость выйти на улицу, потрогать траву. Желание выпить почти ушло. «Это странно…» Она правда может просто выдохнуть. --- Его дыхание на ухо успокаивает. Словно они только вдвоём просто лежат в темноте. Голос хриплый от желания спать, но он продолжает читать роман, что им обоим понравился. — Я в четверг на охоту с парнями договорился. Слышит, как он улыбается. Поворачивается, нащупывает его губы — и метнулась навстречу. Может, ударяются носами. Но это неважно. Не сейчас. Он осторожно откладывает книгу. Сжимает её талию. Кусает губы — и сразу зализывает ранку. Всё так же бережно переворачивает, оказываясь сверху. Не разрывает поцелуй. Спускается ниже. Пальцы зарываются в его кудряшки. — Можно я тебя попробую? — Он почти мурчит. Останавливается, целуя живот, шрамы, родинки. — Да… — выдыхает она. Он спускается ниже. Снимает трусики. Целует бёдра, колени, променает ступни. Она хватается за него — царапает плечи, макушку. Но неважно. Она всё видит. Пальцами гладит её бедро, живот. Губами находит клитор — нежно, вбирая, пробуя на вкус то, что так давно не пробовал. Стоны вырываются из неё, и он отвечает, углубляясь. Язык скользит по промежности, дразнит, выцеловывает, заставляя её пальцы сжимать простыни. Он сжимает её ляжку крепче, поднимается под футболкой выше — к груди. Засасывает клитор, ускоряя ритм. Тиа сжимает ноги, но ему всё равно. Он готов задохнуться от неё. Пальцами находит вход. Медленно, мучительно медленно вводит одну фалангу, другую. Она стонет — громче, тело бьёт мелкая дрожь, пальцы ног сжимаются. Внутри всё сжимается, пульсирует. — Давай, милая, не сдерживайся. Это рычаг. Тело выгибается, бёдра сжимают его голову, и она выкрикивает его имя, кончая ему на язык и пальцы, дрожа, задыхаясь, теряясь в себе. Он поднимается, тяжело дышит. Она чувствует его взгляд, хотя не видит. — Могу я войти? — Голос низкий, хриплый. Она буквально чувствует его щенячий взгляд. — Пожалуйста… Она смущённо подхватывает ляжки под руки, раскрываясь. Слышит, как его дыхание замирает. Шуршание одежды. Большие руки на её ногах. Его дыхание под ухом — горячее, частое. — Я вхожу. Он давит на неё изнутри. Медленно. Дюйм за дюймом. Она чувствует каждый миллиметр — как он растягивает, заполняет. Он стонет прямо ей в ухо, и этот звук отдаётся спазмом внутри неё. — Блядь, как в тебе тесно… — мурчит, а она вцепляется в его волосы, в спину. — Я начинаю двигаться. Сначала медленно. Осторожно. Несмотря на то, что это даже не двадцатый раз. Он бережно, будто она из стекла. Она нащупывает его лицо, притягивает к своим губам. Стонет в поцелуй, дышит им. Пальцы скользят по мокрой от пота спине, впиваются. Движения становятся резче. Стоны громче. Он подхватывает её под шею, слегка сминая, и она оставляет рваные царапины на его затылке, лопатках. Всё внутри сжимается, натягивается до предела. — Я сейчас… — выдыхает ему в губы. — Кончай, милая. Она выгибается, вскрикивая, сжимая его так, что он замирает, зарычав ей в плечо. Пульсирует вокруг него, а он сам на грани. Вытаскивает в последний момент, изливаясь ей на живот. Он тяжело дышит, опираясь на руки. Она чувствует, как он смотрит — как растрепались её волосы, испарина на лбу, вздымающаяся грудь. А потом он накрывает её поцелуем — долгим, мокрым, жадным. — Кажется, нужно опять в душ. — Сквозь улыбку говорит Беллами. — Ага. Она смеётся. Тихо, неловко. Но сердце делает кувырок, дыхание замирает. Как же он скучал по этой улыбке — не вымученной, не нужной, а просто настоящей. И снова они одни в мире. Его руки держат её. Дыхание где-то сверху. В уши бьёт его сердцебиение. А на душе — покой.