Черное/красное/белое

В два часа пятьдесят четыре минуты ночи Джордж Уильям Расселл понял, что окончательно потерял над собой контроль. Это осознание пришло не сразу — оно пробиралось сквозь туман виски, долгое время казавшееся спасительным, а теперь обернувшееся прозрачной, колючей ловушкой. Он сидел на кожаном диване в своей лондонской квартире, такой же безупречной, как и он сам: ни пылинки, ни лишней детали, монохромная гамма, книги на полках выстроены строго по алфавиту. Педантичность, ставшая второй натурой, требовала порядка даже в хаосе собственных мыслей. Но сегодня порядок проигрывал. Пять бокалов виски — или уже шесть? — он сбился со счёта где-то после третьего, когда в памяти начали всплывать глаза цвета неба после шторма. Джордж провёл длинными пальцами по лицу, чувствуя, как щетина царапает ладонь, и снова уставился в телефон. Экран горел холодным светом, высвечивая имя, которое он не имел права открывать. Макс. Он написал первым. Пальцы дрожали, когда он выводил слова, каждое из которых казалось одновременно выстрелом и молитвой. Он знал, что не должен этого делать. Знал, что прошло два года, что он сам перерезал ту нить, которой они были связаны, собственными руками — вернее, чужими женскими руками, запахом чужих духов, одной ночью, превратившей всё в пепел. Джордж не любил оправданий, он вообще не любил лгать, и правда об измене была простой и уродливой: он испугался. Испугался глубины, в которую его утягивало рядом с Максом, и сделал то, что делают трусы, — ударил первым, чтобы не ударили его. Ударил мерзко. Он отправил сообщение, и время растянулось в резиновую ленту. Алкоголь убивал последние клетки здравого смысла. "А давай разотрём в порошок и потом пустим в круг эту грусть И два года назад ты смеялся и плакал…" Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал. И это было хуже, чем молчание. Словно человек на той линии тоже крутил в голове все воспоминания. Max: "сейчас по Бродвею иду и смеюсь" Джордж выдохнул, не понимая, что именно чувствует. Облегчение? Боль? Нью-Йорк. Макс в Нью-Йорке, один, посреди ночи идёт по Бродвею и смеётся. Или делает вид, что смеётся. Или это вовсе ложь для отвода внимания. Джордж знал эту привычку — прикрывать рот рукой, когда смех становился слишком громким, слишком настоящим. Но сейчас он не видел лица, только сухие строчки, в которых невозможно прочесть правду. Он написал снова, торопливо, словно боясь, что связь оборвётся. George: "А давай этим вечером сходим на выставку, только без криков, обид" Он предлагал невозможное. Они не были вместе на выставках уже два года. Они вообще нигде не были вместе, потому что после того утра, когда Макс нашёл в его пиджаке чужую серёжку, они перестали существовать как «мы». Джордж помнил, как Макс тогда молчал — это было страшнее любых его криков. Молчал, собирал вещи, и только у порога обернулся, и в его глазах было небо перед ураганом. Небо перед концом света. Max: "Сколько бы не было памяти, это то, что толкает нас вниз" Джордж сжал телефон так, что побелели костяшки, а стальной корпус гаджета готов был лопнуть. Он хотел сказать, что готов идти вниз, если рядом будет Макс. Что он уже там, на дне, и это дно давно стало его единственным домом. Но вместо этого написал то, что чувствовал: George: "Пусть мы даже не сможем общаться, видеть в метро тебя — лучше репризы" Он врал. Видеть и не иметь — это была не реприза, это была пытка. Но он не мог позволить себе правду, не сейчас, не после пяти или шести бокалов виски, когда грань между желанием и безумием стирается. Следующие сообщения приходили с интервалами, каждый раз заставляя сердце пропускать удар. 3:33 am Max: "Человек не продвинется дальше, если душу рвут воспоминания" George: "Истязания себя — это просто уже за пределами края" Джордж написал это и сам почувствовал, как слова режут горло. Он думал, что говорит о себе. О том, как каждый день возвращается в ту квартиру, где они жили, и видит пустое место на диване, где Макс любил сворачиваться калачиком, уткнувшись носом ему в плечо. О том, как его педантичный, выверенный мир рассыпался без этого хаоса — громкого смеха, разбросанных носков, капризных требований приготовить пасту с сыром в два часа ночи и излишней голландской прямолинейности, перебивающей его джентельменскую британскую сдержанность. Он не знал, что говорит о другом. 3:40 am Max: "Если это не сходятся звёзды, то ты свой выбор давно уже сделал" Джордж долго смотрел на эти слова, и в голове пульсировала одна мысль: он не делал выбора. Он споткнулся. Оступился. Совершил ошибку, за которую расплачивается каждую секунду последних двух лет. Но разве можно объяснить это человеку, которому ты причинил боль, не просто задев, а разорвав живое? Он не ответил. Опустил телефон на столик и уставился в потолок, чувствуя, как виски поднимается по пищеводу горькой волной. В голове пульсировало: ты свой выбор давно уже сделал. Да. Сделал. И этот выбор стоил ему всего. Час спустя телефон снова завибрировал, заставляя сердце пропустить удар. 4:36 am Max: "мои бледные руки немеют Уже больше не кончится лето Мотивируюсь детскими грёзами Где любовь заедали конфетами Только вот поменялись те сладости Удовольствие только нетрезвым Доставать из души одиночество Посылая страдания в бездну Но вот только когда мы проснёмся Мои красные веки и слёзы Не закружатся в пламенном танце Взглядов, что бьют сильней лучей солнца И мы снова нетрезвые, вижу Как стекает венозная кровь Поперёк, а не вдоль, я же знаю В мёртвом цикле закружимся вновь Это чёрное, красное, белое" Джордж прочитал эти строки раз, другой, третий. Что-то в них было не так. Что-то заставило его внутренний голос, всегда рациональный, всегда контролирующий, замолчать. Он чувствовал смутную тревогу — ту, что обычно игнорировал, полагаясь на логику. Но сейчас логика молчала. Он перечитал ещё раз. Как стекает венозная кровь. Поперёк, а не вдоль. — Что за чёрт? — прошептал он в пустоту комнаты. Пустота не отвечала, как и ускользнувший здравый смысл. Набрал: Ты в порядке? — и удалил, не отправив. Потому что понимал: он давно потерял право задавать этот вопрос. Потому что если бы он действительно хотел знать, он бы спросил два года назад. Он бы заметил. Он бы не позволил случиться тому, что, возможно, уже случилось. Он сделал так, что в порядке никогда больше не было. Он не знал. Не знал, что в ту самую минуту, пока его пальцы предательски дрожали над экраном, в Нью-Йорке, в маленькой квартире на Манхэттене, на белом покрывале расползались алые пятна. Запёкшиеся и свежие, они смешивались в причудливый узор, похожий на карту неизвестной страны. Бледное тело, одетое в чёрное. Синие, как небо после шторма, глаза, смотрящие в потолок без всякого выражения. Пухлые губы, искусанные в кровь. И бедра — те самые, которые Джордж когда-то покрывал поцелуями, шепча, что это самое прекрасное, что он когда-либо видел, — теперь исчерченные тонкими линиями, одни уже побледневшие, другие ещё розовые, третьи — свежие, красные, с капельками, застывающими на коже. Макс лежал неподвижно, слушая, как в ушах шумит кровь. Рядом с ним на тумбочке лежал телефон с отправленным сообщением. Он знал, что Джордж поймёт не всё. Может быть, не поймёт ничего. Стихи были не просьбой о помощи, они были констатацией. Фиксацией того, что внутри него уже давно превратилось в руины. Он перевёл взгляд на свои руки. Бледные. Немеющие. Красные полосы на запястьях, спрятанные под рукавами чёрной толстовки. Он думал о том, что Джордж когда-то говорил о его руках: «У тебя пальцы музыканта, тонкие, красивые». Теперь на них были шрамы, и музыку, которую они играли, можно было назвать только похоронным маршем. Макс закрыл глаза. В голове крутилась та же фраза, что и всегда: ты свой выбор давно уже сделал. Да. Сделал. Выбрал лезвие вместо завтрака. Выбрал тишину вместо разговора. Выбрал кровь вместо слёз, потому что слёзы были бесполезны, а кровь — хотя бы ощутима. Он не знал, что через несколько недель судьба снова столкнёт их. Не знал, что Джордж, ничего не понимающий, но чувствующий неладное, найдёт способ вернуться. Не знал, что его бледные руки, его исхудавшее тело, его искусанные губы станут полем битвы, на которой разыграется не война, а исцеление. Он просто лежал, смотрел на красное на белом и ждал, когда закончится ночь. Но ночь в тот раз не закончилась. Она растянулась на месяцы, на годы, на время, которое им предстояло прожить заново.

***

Джордж

Лондон встречал его привычной серостью. Октябрьский дождь барабанил по окну такси, и Джордж смотрел на размытые огни, думая о том, что город за два года не изменился. Изменился он сам. Он вышел из машины у своего дома в Челси, поднял воротник пальто — чёрного, идеально скроенного, стоившего больше, чем некоторые автомобили, — и быстро прошёл к входной двери. В руке портфель из телячьей кожи, на запястье часы, которые он носил каждый день, потому что они были подарком от отца. Внешне — всё тот же Джордж Уильям Расселл: безупречный, собранный, холодноватый. Тот, кого коллеги в инвестиционном фонде уважали, но побаивались. Тот, чьи длинные пальцы привыкли перебирать цифры, а не человеческие души. Но внутри было иначе. Он зашёл в квартиру, автоматически снял пальто, повесил его на вешалку, поправив плечики строго параллельно остальным. Обувь поставил на специальную полку, носками в одну сторону. Прошёл на кухню, налил воды, выпил залпом. Всё это — механически, без участия сознания, потому что сознание было занято другим. Он достал телефон. Открыл чат с Максом. Последнее сообщение — те стихи. Четыре дня назад. Он так и не ответил. Не потому, что не хотел, а потому, что боялся. Боялся, что любое его слово будет фальшивым. Так уже было. Слишком много раз. Джордж сел за стол, включил ноутбук. Тишина помогала сосредоточиться. Только сегодня тишина не помогала. Он вспомнил, как Макс впервые появился в его жизни. Три года назад. Деловая встреча в Амстердаме, куда Джорджа отправили вести переговоры с голландским партнёром. Макс работал в юридическом отделе той компании — молодой, но уже зарекомендовавший себя специалист. Они встретились в коридоре, и Джордж запомнил только глаза. Синие, невероятной глубины, с вызовом, который он тогда не смог расшифровать. Потом была презентация, и Макс сидел напротив, грыз колпачок ручки, а когда заметил, что Джордж смотрит, прикрыл рот ладонью и смутился. И этот стыдливый, почти детский жест сбил весь настрой на деловой лад. Джордж, который никогда не смешивал личное и работу, в тот же вечер пригласил Макса на ужин. Они проговорили до закрытия ресторана. Макс оказался громким, эмоциональным, прямолинейным. Он смеялся, запрокидывая голову, и каждый раз прикрывал рот ладонями, словно извиняясь за собственную живость. Он говорил быстро с приятным мурчащим акцентом, перескакивая с темы на тему, жестикулировал, и его пухлые губы, блестящие от вина, двигались так завораживающе, что Джордж несколько раз ловил себя на том, что не слушает слова, а смотрит только на рот. А потом Макс лизнул нижнюю губу — просто так, машинально — и Джордж почувствовал, как кровь отливает от головы и приливает к паху. Это было настолько неожиданно, так не вязалось с его образом холодного профессионала, что он едва не опрокинул бокал. В ту ночь он впервые представил, как касается этих губ. Фантазия была такой яркой, что ему пришлось сидеть неподвижно несколько минут, чтобы унять дрожь в коленях. Он тогда не понял, что это станет навязчивым. Что каждый раз, когда Макс будет нервничать, сосредоточенно думать или просто ждать, он будет облизывать губы — и Джордж будет терять контроль. Что эти пухлые, греховные губы станут для него тем же, чем для наркомана — доза. Они начали встречаться. Тайно, потому что Джордж не хотел огласки, но Макс, кажется, был даже рад — он вообще не любил чужого внимания, несмотря на внешнюю бойкость. Джордж открыл для себя много нового: например, что Макс, который на людях казался уверенным, дома превращался в мягкого кота. Он любил спать, обняв подушку, и требовал, чтобы Джордж читал ему вслух перед сном. Он мог послать грязным матом, надуться из-за ерунды и не разговаривать полдня, а потом вдруг обнять и прошептать что-то нежное. Джордж, который привык всё контролировать, впервые позволил себе быть ведомым. Он позволял Максу переставлять книги на полках (и потом тайком возвращал их в алфавитном порядке, когда тот не видел). Он позволял ему оставлять свои вещи где попало. Он позволял ему быть собой. Потому что впервые в жизни он полюбил. И это сломало его. Потому что любовь, которую он не контролировал, пугала. Она росла, заполняла всё пространство, вытесняла рациональность. Джордж просыпался по ночам в холодном поту от мысли, что этот человек может исчезнуть. Не из-за измены — он не думал об измене, он думал о том, что однажды Макс поймёт, насколько Джордж на самом деле не его человек, и уйдёт сам. Страх быть покинутым — иронично, учитывая, что в итоге покинул именно он. И сделал это самым мерзким способом. Тот вечер он помнил в деталях. Командировка в Мадрид. Ужин с партнёрами, слишком много вина. Женщина, испанский юрист, красивая, настойчивая и пылкая. Джордж не хотел, он точно помнил, что не хотел. Но она говорила, смеялась, касалась его руки, и в какой-то момент он подумал: «Если я сделаю это, то докажу себе, что я ещё свободен. Что Макс — это не необходимость». Идиотская логика. Логика жалкого труса. Он переспал с ней. А наутро, когда дама ушла, а он стоял под душем, смывая с себя чужой запах, понял, что разрушил единственное, что имело хоть какое-то значение. Вернулся в Лондон, отдал Максу пиджак в химчистку, забыв проверить карманы. Серёжка выпала. Маленькая, золотая. Джордж не оправдывался. Сказал правду. И увидел, как гаснут глаза цвета шторма. Макс не кричал. Он молча собрал вещи. У порога обернулся и посмотрел так, что Джорджу захотелось провалиться сквозь землю прямиком в ад. И ушёл. Через месяц он узнал, что Макс переехал в Нью-Йорк. Через полгода — что сменил работу. А потом связь прервалась окончательно. До той самой ночи, когда Джордж напился и написал первое сообщение. Расселл вышел из дома поздним вечером, думая о тех самых сообщениях, особенно о последнем. Дождь кончился, воздух стал холодным и чистым. Джордж шёл пешком, потому что не хотел быстро возвращаться в пустую квартиру. Он знал, что там его ждёт идеальный порядок, выстроенный по его же правилам, и эта упорядоченность, которая раньше успокаивала, теперь душила. Он зашёл в бар на Кингс-роуд, заказал виски. Один. Второй. На третьем достал телефон и открыл чат с Максом. George: Я не должен был тогда писать. Прости. Отправил и тут же пожалел. Но было уже поздно. Ответ пришёл через семь минут. Max: Не извиняйся. Ты был пьян, судя по всему. Джордж усмехнулся. Макс всегда умел расставлять всё по местам, иногда самым нелогичным. George: Это не оправдание. Max: Нет. Не оправдание. Как и всему тому, что ты делал. Повисла тишина. Джордж смотрел на экран, не зная, что сказать. Сотни фраз крутились в голове, но все они казались неправильными. Max: Ты сказал, что хотел пойти на выставку. Джордж замер. Сердце забилось быстрее. George: Да. Max: Какая? Он назвал первое, что пришло в голову: «Иммерсивный Ван Гог». Они когда-то обсуждали эту выставку, ещё когда были вместе. Макс любил Ван Гога — за цвет, за эмоцию, за то, как художник превращал боль в красоту. Max: Я в Лондон приезжаю через две недели. По работе. Джордж не поверил своим глазам. Он перечитал сообщение три раза, прежде чем ответить. George: Может, сходим? Без криков и обид, как я и говорил. Долгая пауза. Джордж допил виски и заказал ещё, чтобы занять руки. Max: Хорошо. Но только выставка. И не больше. Он согласился. Джордж выдохнул, чувствуя, как напряжение, державшее его четыре дня, начинает понемногу отпускать. Он не знал, чего ожидать от этой встречи, но хотя бы шанс — у него был шанс. Он не знал, что за эти две недели Макс будет смотреть в потолок своей нью-йоркской квартиры, прикидывая, сможет ли он надеть длинные рукава, чтобы скрыть шрамы. Что он будет застёгивать воротник, чтобы не было видно следов на шее. Что он будет пить таблетки, чтобы уснуть, и не просыпаться от кошмаров, в которых Джордж уходит, а он остаётся один на белой простыне, испачканной красным. Джордж не знал. Он думал, что они начнут сначала. Как самый последний идиот. А на самом деле они должны были начать с того, чтобы не похоронить друг друга раньше времени.

***

Макс

Он стоял у окна и смотрел на город, который за два года так и не стал своим. Манхэттен сверкал огнями, жил своей бешеной жизнью, не спрашивая разрешения. Макс любил этот город за анонимность — здесь можно было исчезнуть, раствориться в толпе, стать просто одним из миллионов. Никто не знал, что он когда-то был другим: смеялся без прикрытия, ел без оглядки на калории, спал спокойно. Сейчас он смотрел на своё отражение и видел чужого человека. Похудевшее лицо, заострившиеся скулы, глаза — слишком большие на этом осунувшемся лице. Он скинул двенадцать килограммов за последние полтора года. Сначала это было незаметно, потом — стремительно, как снежный ком. Еда перестала приносить удовольствие, потом перестала быть нужной. Он научился обходиться горьким кофе, сигаретами и редкими кусками чего-то, что можно было назвать пищей, испытывая отвращение. Иногда он ловил себя на мысли, что его тело — это поле боя. И он проигрывает. Сам себе. Макс отвернулся от окна, подошёл к кровати. Белое покрывало, чистое — он сменил его вчера. Под ним — простыни, тоже белые. Всё белое, чтобы видеть красное. Чтобы контролировать. Он сел на край, закатал рукав чёрной толстовки. Левое предплечье. Тонкие линии, некоторые уже побелели, другие ещё розовые. Свежих сегодня не было — он держался уже три дня. Рекорд. Он провёл пальцами по шрамам, ощущая подушечками неровную поверхность. Кожа помнила каждое прикосновение лезвия. Каждый раз, когда боль внутри становилась невыносимой, он создавал боль снаружи — понятную, локализованную, которую можно было контролировать. И это работало. До следующего раза. Телефон завибрировал. Макс взял его, ожидая увидеть уведомление от работы, но это был Джордж. George: Я не должен был писать. Прости. Макс смотрел на эти слова, и в груди что-то сжалось. Прошло два года. Два года, а сердце всё ещё пропускало удар при виде этого имени. Он ответил быстро, стараясь, чтобы текст звучал ровно. Max: Не извиняйся. Ты был пьян, судя по всему. Пьяные откровения не в счёт. Так легче. Джордж написал, что это не оправдание. И Макс согласился. Потому что оправданий не было. Была только боль, которая со временем не прошла, а лишь трансформировалась во что-то другое — в тихое отчаяние, в привычку жить на автопилоте. А потом спросил про выставку. И Макс вдруг понял, что хочет этого. Хочет увидеть его. Не чтобы вернуть — возвращать было нечего, — а чтобы убедиться, что тот существует. Что та жизнь, в которой он смеялся, прикрывая рот рукой, и чувствовал себя в безопасности, была не сном. Он ответил согласием. И тут же испугался. Что он наденет, чтобы скрыть шрамы? Длинные рукава — обязательно. Высокий воротник? Но на выставке будет тепло, это вызовет вопросы. Он не хотел вопросов. Он подошёл к зеркалу, разделся до пояса. Перед ним стоял чужой человек с выступающими рёбрами, впалым животом и бёдрами — единственной частью тела, которая почти не изменилась. Бёдра были относительно всего тела пышными, с той самой полнотой, которую Джордж когда-то называл «самым эротичным, что он видел». Теперь на них тоже были шрамы. Не так много, как на руках, но они были. Макс старался не трогать внутреннюю сторону бёдер — там кожа слишком тонкая, — но в самые тёмные ночи он забывал об осторожности. Он провёл ладонью по бедру, чувствуя под пальцами бугорки заживших рубцов. В памяти всплыло, как Джордж целовал это место, говоря шепотом, который делал его голос ещё глубже. «Твои бёдра, Макс. Я мог бы утонуть в них». Макс резко отдёрнул руку, словно обжёгся. Нельзя. Нельзя возвращаться в эти воспоминания, если хочешь сохранить остатки хоть какого-то рассудка. Он оделся, натянул джинсы, свободную кофту с длинным рукавом. Вышел на кухню, открыл холодильник. Пусто. Йогурт, срок годности которого истёк три дня назад, и бутылка воды. Он закрыл дверцу, чувствуя привычный голод, ставший фоновым ощущением, как тиканье часов, на которое перестаёшь обращать внимание. Вместо еды он заварил кофе. Сел на подоконник, поджав под себя ноги, и стал смотреть, как город просыпается. Рассвет в Нью-Йорке был другим — резким, ярким, без лондонской томности. Он любил это время, когда небо окрашивалось в багровое, а город казался почти мирным. Через две недели он увидит Джорджа. Макс обхватил кружку руками, чувствуя тепло, и подумал: «Я должен выдержать это. Должен прийти, посмотреть на него, сказать, что у меня всё хорошо, и уйти. И больше никогда не писать ему стихи в четыре утра». Он знал, что это будет сложно. Значит, нужно подготовиться. Найти одежду, которая скроет всё. Привести себя в порядок, чтобы не выглядеть как скелет. Может быть, даже поесть нормально накануне. Он отпил кофе, поморщился от горечи. Мысль о еде вызывала тошноту, но он заставил себя пообещать, что хотя бы в день встречи он съест что-то. Чтобы не упасть в обморок. Чтобы не выдать себя. Потому что Джордж не должен узнать. Не должен видеть, во что превратилось это бренное тело. Не должен знать, что после его ухода Макс научился причинять себе боль, потому что ментальная боль оказалась слишком тяжёлой. Он поставил кружку на подоконник, провёл пальцами по шрамам на запястье. Свежих не будет — он решил. Хотя бы до встречи. — Две недели, — сказал он вслух, проверяя, как звучит голос. Хрипло, с лёгкой надтреснутостью. Он давно не разговаривал сам с собой — раньше это делал Джордж, а теперь не было никого. Он взял телефон, открыл чат с Джорджем, перечитал последние сообщения. Стихи, которые он отправил тогда, в ту ночь, когда кровь капала на белое покрывало, а он чувствовал одновременно боль и облегчение. Он помнил, как писал их — строчка за строчкой, выводя пальцами, испачканными красным. Помнил, как нажимал «отправить», не ожидая ответа. Ответа и не было. Макс убрал телефон, лёг на кровать, свернувшись калачиком. В позе эмбриона. Безопасно. Тихо. Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон без сновидений.

***

Джордж

Он не спал. Это было нехарактерно для него — Джордж всегда строго соблюдал режим, считая, что дисциплина в мелочах создаёт основу для успеха в большом. Но последние дни всё пошло наперекосяк. Он засиживался в офисе до полуночи, возвращался домой, садился в крес ло и смотрел в одну точку, прокручивая в голове сценарии встречи. Что сказать? Как себя вести? Макс сказал «только выставка и не больше». Значит, нужно уважать его границы. Но как удержать себя, когда видишь его? Когда слышишь его голос? Когда он, возможно, облизнёт губы, и Джордж снова потеряет голову? Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как щетина колет ладонь. Нужно побриться. Купить новый костюм? Нет, это будет выглядеть как попытка произвести впечатление. Лучше что-то привычное, но безупречное. Как всегда. В пятницу, за два дня до встречи, он поехал в свой любимый магазин на Сэвил-Роу, чтобы забрать сшитый на заказ пиджак. Тёмно-синий, из тонкой шерсти, идеально сидящий по фигуре. Джордж любил красиво одеваться — это была одна из немногих слабостей, которые он себе позволял. Он ценил качество, крой, детали. В примерочной Джордж поймал себя на мысли, что представляет, как Макс оценивает его внешность. Увидит ли он, что Джордж похудел? (Тоже похудел, но не так драматично — просто перестал нормально есть, когда вернулась бессонница.) Он расплатился, вышел на улицу и закурил — ещё одна привычка. Табак помогал собраться с мыслями. Джордж выпустил дым, глядя на серое лондонское небо, и подумал: «Ты ведёшь себя как подросток перед первым свиданием. Это смешно». Но смешно не было. В субботу он навёл порядок в квартире. Вымыл полы, протёр пыль, расставил книги по алфавиту (хотя они и так стояли идеально). Проверил, есть ли в баре вино, которое любил Макс — пино-нуар из Бургундии, терпкое, с вишнёвыми нотками. Поставил бутылку на видное место, потом убрал. Потом снова поставил. «Он сказал "только выставка". Не приглашай его домой. Не навязывайся». В воскресенье он проснулся в пять утра, хотя будильник был поставлен на семь. Долго стоял под душем, меняя температуру с горячей на холодную, пытаясь успокоить нервную дрожь. Побрился — гладко, без единого пореза. Выбрал одежду: тёмно-синие джинсы, белая рубашка, тот самый новый пиджак, коричневые замшевые ботинки. Ничего вычурного, но каждая деталь говорит о вкусе. Он посмотрел в зеркало. Высокий, плечистый, с модельным лицом, которое женщины называют «аристократичным». Тёмные русые волосы уложены, голубые глаза смотрят сосредоточенно. Греческий нос, тонкие губы. Красивый мужчина, ничего не скажешь. Только внутри — пустота. В десять утра он уже был у входа в выставочный центр. Дождь моросил, но он отказался от зонта — не хотелось занимать руки. Стоял, сжимая в кармане билеты, и ждал. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышат прохожие. Он прокручивал в голове, как подойдёт, что скажет. «Привет, Макс. Спасибо, что согласился». Слишком официально. «Макс. Ты выглядишь…» — и тут же запнулся, потому что не знал, как тот выглядит. В десять двадцать он увидел его. Макс шёл по улице быстрым шагом, низко опустив голову, словно прячась от дождя. Чёрное пальто, длинное, почти до щиколоток. Тёмные джинсы. Серый шарф, намотанный до самого носа. Джордж не сразу узнал его — не из-за одежды, а из-за походки. Раньше Макс ходил легко, почти вприпрыжку, с энергией, которой можно было зарядить батарейку. Теперь он двигался иначе — осторожно, словно каждое движение требовало усилий. А потом Макс поднял голову, и Джордж увидел его лицо. Сердце пропустило удар, но совсем не от радости. Осунувшееся. Бледное, как бумага. Глаза — всё те же, синие, невероятные, — но окружённые тёмными кругами. Скулы выступают резко, подчёркивая худобу. И губы — те самые пухлые, греховные губы — потрескавшиеся, бледные, лишённые привычного цвета. Джордж почувствовал, как внутри всё оборвалось. — Макс, — сказал он, и голос прозвучал хрипло. Макс остановился в двух шагах. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — испуг? — но быстро исчезло, сменившись маской спокойствия. — Джордж. — Он чуть откинул голову, чтобы смотреть снизу вверх — разница в росте всегда была заметной. — Ты не изменился. — Ты тоже, — соврал Джордж, и они оба это поняли. Макс криво усмехнулся, и жест этот был настолько непохож на его прежние открытые улыбки, что Джорджу захотелось взять его за плечи и встряхнуть. Но он сдержался. — Пойдём? — Макс кивнул в сторону входа. — Говорят, очередь большая. Они вошли внутрь, и Джордж, протягивая билеты контролёру, заметил, как Макс поправляет рукав пальто, натягивая его ниже. Жест был быстрым, почти незаметным, но Джордж, который знал каждое движение этого тела, почувствовал неладное. Внутри выставка встретила их полумраком и гигантскими проекциями, оживлявшими картины Ван Гога. Звёздное небо кружилось над головой, подсолнухи тянулись к свету, ирисы переливались синим и фиолетовым. Музыка — пианино и струнные — создавала ощущение погружения в другой мир. Джордж шёл рядом с Максом, стараясь не смотреть на него слишком пристально, но это было невозможно. Каждый шаг, каждый вздох Макса он ловил, как утопающий хватается за соломинку. Они обменивались ничего не значащими фразами: «Посмотри, как они передали текстуру», «Это поле с кипарисами я помню по репродукции в твоей старой квартире». В какой-то момент Макс остановился перед проекцией «Звёздной ночи». Свет проекции падал на его лицо, высвечивая каждую тень под глазами, каждую впадину на щеках. Джордж стоял рядом, чувствуя тепло его тела — или то, что от него осталось, — и боролся с желанием обнять. — Знаешь, — тихо сказал Макс, не глядя на него, — Ван Гог писал это в лечебнице для душевнобольных. После того, как отрезал себе ухо. — Я знаю. — Говорят, он смотрел на звёзды из окна палаты и пытался передать движение. — Макс чуть повернул голову, и свет упал на его губы. Они дрогнули, словно он хотел сказать что-то ещё, но передумал. — Интересно, помогло ли ему это. Рисование. Или только отсрочило неизбежное. Джордж смотрел на его профиль, на ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки, и чувствовал, как в груди разрастается тревога. — Макс, — начал он, не зная, что спросить. «Ты в порядке?» — банальность. «Что с тобой случилось?» — слишком прямо. Макс обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на панику. — Не надо, — сказал он тихо, почти умоляюще. — Пожалуйста. Не надо вопросов. Мы договаривались — только выставка. — Я помню. — Тогда просто смотри на картины. Он отвернулся, и Джордж увидел, как его пальцы — длинные, красивые, но неестественно тонкие — сжались в кулаки. Он хотел накрыть их своей ладонью, удержать, согреть. Но не посмел. Они прошли дальше, и атмосфера между ними стала тяжелее. Макс говорил мало, отвечал односложно, и каждый раз, когда Джордж случайно касался его локтем, он вздрагивал, словно от удара. Джордж заметил, как Макс облизнул губы — машинально, нервно. И привычный импульс, то самое желание, которое всегда охватывало его при виде этого жеста, смешалось с чем-то новым: не только влечением, но и острой, режущей жалостью. Потому что губы были сухими, потрескавшимися, и когда язык скользнул по ним, Джордж увидел, как они блеснули на секунду, но не соблазнительно, а болезненно. В конце выставки была комната с зеркалами, где проекции отражались от пола и потолка, создавая иллюзию бесконечности. Макс замер на пороге, глядя на своё отражение, и Джордж увидел, как его лицо исказилось — на секунду, прежде чем маска вернулась на место. — Пойдём, — резко сказал Макс. — Я хочу выйти отсюда. На улице дождь усилился. Они стояли под козырьком входа, и Джордж смотрел, как капли стекают по лицу Макса, смешиваясь с чем-то, что могло быть слезами, а могло — просто водой. — Спасибо, — сказал Макс. — Было… интересно. — Макс. — Мне нужно идти. У меня встреча через час. — Хотя бы кофе, — сказал он, понимая, что нарушает обещание. — Пожалуйста. Макс посмотрел на него. В его глазах была такая усталость, что Джорджу стало до дрожи страшно. — Не усложняй, Расселл. — Я не усложняю. Просто кофе. Рядом есть место, мы... уже бывали там. Макс колебался. Его пальцы теребили край шарфа, и Джордж заметил, как он поправляет рукав — снова, уже в третий раз. — Пятнадцать минут, — ответил Макс наконец. — И всё. Они пошли в кафе через дорогу. Маленькое, уютное, с венскими стульями и мраморными столиками. Два года назад они часто завтракали здесь по воскресеньям. Джордж заказал чёрный кофе для себя и капучино для Макса, помня, что тот любит корицу. — Я больше не пью кофе с молоком, — сказал Макс, когда официант ушёл. — Уже давно. — С тех пор? — С тех пор. Джордж кивнул, делая мысленную пометку. Ещё одно изменение. Они сидели напротив друг друга, и Джордж не мог оторвать взгляда от лица Макса. Вблизи худоба была ещё заметнее. Кожа натянута на скулах, под глазами синева. И шарф — этот чёртов шарф, который он не снимает даже в помещении. — Ты похудел, — сказал Джордж, не выдержав. — Сильно. Макс дёрнул плечом, словно отмахиваясь от мухи. — Работа. Нью-Йорк — это бешеный ритм. — Макс. — Я сказал, не надо вопросов. — Это не вопрос. Это констатация. Макс поднял на него глаза. В них было что-то, чего Джордж не мог расшифровать: то ли злость, то ли отчаяние, то ли полное безразличие. — Тебя это не касается, — сказал он ровно. — Не после того, что ты сделал. Слова ударили, как пощёчина. Джордж почувствовал, как краснеет от стыда. Потому что Макс был прав. Он потерял право волноваться, спрашивать, лезть в его жизнь. — Прости, — сказал он. — Ты прав. Прости. Макс отвернулся к окну. В его профиле было что-то хрупкое, почти прозрачное. Джордж смотрел на его шею, видневшуюся из-под шарфа, и заметил тонкую белую линию, уходящую под воротник. Шрам. Старый, уже побелевший, но Джордж узнал бы этот след где угодно. У него перехватило дыхание, словно удав сцепил его горло. — Макс, — сказал он медленно, — что у тебя на шее? Макс резко обернулся, и в его глазах вспыхнул настоящий страх. Он инстинктивно прижал руку к шарфу, прикрывая след. — Тебя ебать не должно. Кошки поцарапали. — У тебя нет кошки. — Была. Он врал. Джордж знал, что врал. Потому что шрам был слишком ровным, слишком прямым, чтобы быть кошачьим когтем. Потому что он видел такие шрамы раньше — у коллеги, который не мог справиться с тем, что происходило в жизни. Внутри всё похолодело, пробирая до костей. — Макс, посмотри на меня, пожалуйста. — Нет. — Макс встал, бросил на стол скомканные деньги. — Всё. Я ухожу. — Подожди. Джордж тоже встал, но Макс уже направлялся к выходу. Его походка стала нервной, почти беглой. Джордж догнал его у двери, схватил за руку — и тут же почувствовал, как напряглось тело Макса. А потом, пальцы, что случайно попали под рукав, нащупали что-то неровное на коже. Шрамы. Множество шрамов, идущих поперёк запястья. Они оба замерли. — Отпусти меня блять, — прошипел Макс тихо, не оборачиваясь. Джордж не мог двинуться. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Шрамы. На руках. На шее. Потеря веса. Бледность. Стихи про кровь. «Поперёк, а не вдоль». — Макс, — прошептал он, и голос сорвался. — Скажи мне, что это не то, что я думаю. Просто ответь... Макс выдернул руку, резко, так, что Джордж почувствовал, как ткань рукава трещит. И вышел на улицу, не оглядываясь. Джордж стоял посреди кафе, чувствуя, как взгляды посетителей прожигают спину. В ушах шумело. Перед глазами всё плыло. Он вышел следом, но Макса уже не было. Только серый дождь и мокрая мостовая. Он набрал номер. Гудки. Сброс. Набрал снова. Сброс. Написал: "Пожалуйста, ответь. Я волнуюсь". Прочитал, что не может быть отправлено. Макс заблокировал его. Джордж стоял под дождём, чувствуя, как вода пропитывает пиджак, и понимал, что только что потерял Макса во второй раз. Но на этот раз по-настоящему. Потому что человек, который носит на теле карту своих ран, не хочет, чтобы их видели. А если их увидели — значит, что-то непоправимо сломано. Он закрыл глаза, и перед ними встали строчки из того сообщения: "Как стекает венозная кровь Поперёк, а не вдоль, я же знаю" Боже. Он знал. Он всё это время знал.

***

Макс

Он бежал. Не физически — внутри, там, где было сердце, которое он считал давно умершим. Оно вдруг ожило и теперь колотилось где-то в горле, мешая дышать. Макс свернул в первый попавшийся переулок, прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с тем, что он отказывался называть слезами. Джордж знает. Джордж почувствовал шрамы. Джордж видел. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь заместить одну боль другой. Не помогало. В голове пульсировало: он видел, он видел, он видел. Он думал, что готов. Думал, что сможет выдержать один час, два, три — сколько нужно, чтобы убедить Джорджа, что он в порядке. А потом улететь обратно в Нью-Йорк, где никто не знает его прошлого, где можно продолжать медленно растворяться в тишине. Но он не учёл одного: Джордж всегда был слишком наблюдательным. Слишком внимательным к деталям. Его педантичность, его привычка замечать малейшие несоответствия — то, что когда-то восхищало Макса, теперь стало его погибелью. Макс достал телефон, разблокировал. Сообщение от Джорджа: "Пожалуйста, ответь. Я волнуюсь". Он нажал «заблокировать», не читая до конца. Потом открыл настройки, нашёл имя, нажал «удалить контакт». Пальцы дрожали, и он промахнулся мимо кнопки дважды, прежде чем подтвердить. Всё. Теперь Джордж не сможет ему написать. Не сможет найти. Не сможет увидеть то, что Макс так тщательно скрывал. Он выдохнул, чувствуя, как в груди что-то обрывается. Не жалость — он давно запретил себе жалеть. Что-то другое. Последняя нить, соединявшая его с тем, кем он был до. Он пошёл к метро, не видя дороги. Автоматически спустился, сел на поезд, доехал до своего временного жилья — маленькой квартиры, которую снял на время командировки. Внутри было пусто. Чемодан, неразобранный. Кровать с белым бельём. Чистота, напоминающая больничную. Макс снял пальто, повесил на спинку стула. Шарф. Водолазку. Остался в джинсах и футболке с коротким рукавом, которую надел под водолазку, хотя в Лондоне не было сильно холодно, но он всегда мёрз в силу своего здоровья. Он подошёл к зеркалу и посмотрел на себя. Руки — открыто, без защиты. Шрамы, розовые и белые, покрывали предплечья, поднимались выше, к локтям. Он поднял футболку — рёбра выступают, живот впалый. На бёдрах — тоже шрамы, но джинсы скрывают. Он вспомнил, как Джордж когда-то целовал его бёдра, говорил, что они мягкие, как облака. Теперь они были не такими мягкими и на них были шрамы. И Джордж их не видел. И не увидит. — Хорошо, — сказал он зеркалу. — Ты справился. Ты его видел. Всё кончено. Он достал из чемодана маленькую косметичку. Внутри — лезвия, стерильные, новые. Он купил их перед поездкой, на всякий случай. На случай, если встреча с Джорджем окажется слишком тяжёлой. Он сел на край кровати, взял одно лезвие. Провёл пальцем по острому краю — порез вышел тонкий, почти незаметный, но кровь выступила сразу. Он посмотрел на красную каплю на подушечке пальца, потом перевёл взгляд на предплечье. Не надо. Он обещал себе — две недели без свежих. Остался всего один день. Он положил лезвие обратно. Сжал руки в замок, чувствуя, как дрожат пальцы. Сосредоточился на дыхании — вдох, выдох, вдох, выдох. Техника, которой его научил терапевт, к которому он ходил несколько месяцев, пока не бросил, потому что не видел смысла. Потом лёг на кровать, свернулся калачиком, уткнулся носом в сгиб локтя. Запах собственной кожи, чуть солоноватый. И запах дождя, приставший к волосам. Он закрыл глаза и попытался не думать о том, как Джордж смотрел на него. С тревогой. С болью. С чем-то, что Макс боялся назвать любовью, потому что это слово больше не имело для него никакого значения. Он уснул под стук дождя, и ему снилось, что он стоит посреди поля с подсолнухами, а они все повёрнуты к нему, но он не чувствует тепла. Только холод, идущий изнутри.

***

Джордж

Он не спал трое суток. В понедельник он не пошёл на работу. Во вторник — тоже. В среду его секретарь позвонила узнать, жив ли он, и он ответил, что болен, хотя температура была нормальной. Болезнь была другой — она сидела в груди, мешала дышать, превращала каждую мысль в петлю, которая затягивалась на шее всё туже. Джордж сидел за компьютером, открыв несколько вкладок. Он искал информацию о самоповреждении, о расстройствах пищевого поведения, о том, как помочь человеку, который не хочет помощи. Читал статьи, форумы, медицинские исследования. С каждым абзацем внутри разрастался ледяной ужас. Самоповреждение часто возникает как способ справиться с невыносимыми эмоциями. Порезы, ожоги, удары — всё это позволяет человеку вернуть контроль над телом, когда внутренний мир кажется неуправляемым. Потеря веса может быть следствием депрессии, тревожного расстройства или расстройства пищевого поведения. В сочетании с самоповреждением это указывает на высокий риск суицидального поведения. Джордж закрыл вкладку, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Он встал, прошёл на кухню, налил воды, выпил. Поставил стакан на столешницу, посмотрел на него. Стёкла чистые, без разводов. Всё в его доме было чистым, упорядоченным, контролируемым. А там, в жизни человека, которого он любил, царил хаос, и он даже не заметил. Он вернулся к компьютеру, открыл почту. Нашёл письмо от сестры Макса — Виктории. Они переписывались несколько раз после расставания, в основном по формальным поводам, но контакт сохранили. Джордж набрал сообщение, долго правил, потом стёр и написал заново. "Тема: Макс Виктория, здравствуй. Прости за беспокойство. Я видел Макса в воскресенье, и у меня есть основания полагать, что он не в порядке. Я говорю о физическом и психическом здоровье. Если ты в курсе и уже помогаешь ему — прошу, скажи мне, чтобы я не лез не в своё дело. Если нет — пожалуйста, свяжись со мной. Я очень волнуюсь. Джордж" Ответ пришёл через два часа. Виктория написала коротко: Он не говорит со мной уже полгода. Говорит, что занят. Я звонила, приезжала — он не пускает. Что ты видел? Джордж набрал номер, не спрашивая разрешения. Виктория взяла трубку после первого гудка. — Рассказывай, — сказала она без предисловий ледяным тоном. Он рассказал. О встрече, о шрамах, о потере веса, о том, как Макс прятал руки, как врал про кошку. Голос его дрожал, хотя он старался говорить ровно. Виктория молчала несколько секунд, потом сказала: — Я знала, что что-то не так. Он перестал присылать фото, избегал видеозвонков. Я думала, это из-за работы. — В её голосе послышалась дрожь. — Господи, почему он ничего не сказал? — Потому что он не хочет, чтобы его видели таким, — ответил Джордж, чувствуя, как эти слова обжигают рот. — В этом я виноват. — Ты? — Виктория усмехнулась горько. — Ты, может быть, и причина. Но ты не держал его за руку, когда он это делал. Он сам выбирал. — Я сделал первый шаг. Я разрушил его доверие. А дальше он уже сам… — Хватит. — Голос Виктории стал твёрже. — Сейчас не время для самобичевания и пустых сожалений, они не изменят того, что ты натворил. Нужно что-то делать. Ты знаешь, где он остановился в Лондоне? — Он улетел в понедельник утром. Я проверил рейсы. Он в Нью-Йорке. — Тогда лети туда. Джордж замер. — Что, прости? — Ты слышал. Лети в Нью-Йорк. Я не могу — у меня дети, работа, я не брошу всё и не улечу за океан. А ты можешь. И ты — тот, кого он… — она запнулась, — кого он когда-то пускал внутрь. Может быть, пустит снова. — Он заблокировал мой номер. — Найди другой способ. Приди к нему домой. Скажи, что вы волнуешься. Что ты… — она вздохнула, — что ты его любишь, на худой конец, если это правда. Хотя учитывая твой омерзительный поступок... Джордж молчал. Правда была простой: он любил Макса. Любил всё это время. И именно эта любовь заставила его сделать то, что он сделал — испугаться, сбежать, разрушить. А теперь эта же любовь требовала, чтобы он перестал быть трусом. — Я полечу, — сказал он. — Сегодня же. — Держи меня в курсе. Они попрощались. Джордж открыл сайт авиакомпании, купил билет на ближайший рейс до Нью-Йорка. Через четыре часа он уже был в аэропорту. В самолёте он не спал. Смотрел в иллюминатор на темноту, в которой изредка вспыхивали огни городов, и думал о том, что скажет. Он не имел права врываться в жизнь Макса снова, но другого способа не было. Если он промолчит сейчас, то, возможно, однажды получит звонок от Виктории с известием, которое сломает его окончательно. Он достал блокнот — всегда носил с собой, чтобы записывать деловые идеи — и начал писать. Не план разговора, а письмо. Текст, который он не сможет выговорить вслух, но сможет оставить, если Макс не захочет его слушать.

Макс. Я знаю, что ты не хочешь меня видеть. Знаю, что ты имеешь на это полное право. Я причинил тебе боль, и эта боль оказалась глубже, чем я мог представить. Глубоко настолько, что ты начал причинять её себе сам.

Я приехал, не чтобы спасать тебя. Ты взрослый человек, и твоя жизнь принадлежит тебе. Я приехал, потому что я тоже не могу больше. Потому что, увидев твои руки, я понял, что если сейчас сделаю вид, что ничего не случилось, то потеряю тебя навсегда. Не как партнёра — я уже потерял тебя как партнёра, и это моя вина. Я потеряю тебя как человека. Как того, кто смеялся, прикрывая рот, и требовал читать ему на ночь.

Я не прошу прощения. Мои извинения больше ничего не стоят после всего того, что я сделал. Я просто буду рядом, если ты позволишь. А если нет — я уеду. Но я должен был попробовать.

Самолёт приземлился в Нью-Йорке в семь утра по местному времени. Джордж взял такси, назвал адрес, который выяснил через Викторию. Ехал через весь Манхэттен, глядя на просыпающийся город. Здесь было солнечно, ярко, совершенно не похоже на Лондон. Он вышел у дома на Нижнем Ист-Сайде — старого, кирпичного, с пожарными лестницами. Нажал на кнопку домофона. Долго ждал. Нажал снова. — Кто? — Голос Макса был хриплым спросонья. — Джордж. — Тишина. Длинная, напряжённая. — Открой, пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить. — Блять... Откуда ты знаешь адрес? — Виктория. — Ты звонил Виктории? — Да. Макс выругался по-голландски — быстро, злобно. Джордж узнал слова, хотя не все. — Открой, пожалуйста, — повторил он. — Нет. Уезжай. — Я не уеду, пока не поговорю с тобой. Буду стоять здесь весь день. — Это будет домогательством. — Ну вызови тогда полицию. Я скажу им, что волнуюсь за твою жизнь. Тишина стала тяжелой. Джордж слышал, как Макс дышит в трубку домофона — прерывисто, нервно. — Хуй с тобой, — сказал он наконец. — Восьмой этаж, квартира 63. Дверь подъезда открылась. Джордж поднялся на лифте, который пах дешёвым освежителем воздуха и старостью. Коридор был узким, с выцветшими обоями. Квартира 63 — в конце. Дверь приоткрыта. Он вошёл. Квартира была маленькой. Минимализм, почти спартанский — только самое необходимое. На кухне — ни крошки. На столе — чашка с остывшим кофе. На подоконнике — пустая бутылка из-под воды. Макс стоял у окна, спиной к нему. На нём были свободные штаны и футболка с длинным рукавом. Плечи опущены, голова чуть наклонена. В позе было что-то беззащитное, и у Джорджа сжалось сердце. — Я не приглашал тебя, — сказал Макс, не оборачиваясь. — Ты вломился. — Я знаю. Прости. — Ты постоянно извиняешься. Раздражаешь. — Потому что мне есть за что. Макс повернулся. И Джордж увидел его лицо — ещё более бледное, чем в Лондоне, с синяками под глазами, с потрескавшимися губами. И выражение — смесь усталости и ярости. — Что ты от меня хочешь? — спросил Макс, скрестив руки на груди. — Пришёл спасать бедного Макси? Пожалеть меня? Или напомнить, что я жалкий, что мимолетная слабость была лучше? А может тебе делать просто нехуй? — Нет. — Тогда зачем? Джордж молчал несколько секунд, подбирая слова. — Я увидел твои руки, — сказал он наконец. — Я увидел шрамы. И я понял, что не могу просто уйти и делать вид, что ничего не случилось. Это ненормально. — Это не твоё собачье дело. — Это моё дело, потому что... я люблю тебя, блять, — Расселл выдавил это из себя, даже не понимая, что этим делает только хуже. Слова повисли в воздухе. Макс замер, и на его лице промелькнуло что-то — боль, удивление, гнев. — Не смей, — прошипел он тихо. — Не смей говорить мне это после того, что ты сделал. — Я знаю, что не имею права. Но это правда. Я любил тебя тогда, люблю сейчас. И я виноват в том, что с тобой происходит. — Ты не виноват. — Макс рассмеялся — резко, неестественно. — Ты думаешь, это из-за тебя? Из-за того, что ты трахнул какую-то бабу? Нет, Джордж. Это из-за меня. Потому что я всегда был… — он запнулся, подбирая слово, — сломанным. Ты просто дал мне последний толчок. — Ты не был сломанным... — Посмотри на меня. — Макс резко закатал рукава, показывая предплечья. Джордж увидел их — все шрамы, от запястья до локтя, некоторые старые, побледневшие, другие — свежие, розовые. — Это не сломанный? А это? — Он задрал футболку, показывая рёбра. — Я не ем, Джордж. Не могу. Каждый кусок вызывает тошноту. Я сбросил пятнадцать килограммов. Я режу себя, потому что иначе боль внутри становится невыносимой. Джордж смотрел на его тело и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он знал, что Макс похудел, но увидеть это — выступающие рёбра, впалый живот — было как удар под дых. А шрамы на предплечьях… их было так много, что кожа напоминала карту, испещрённую линиями. — Когда ты начал? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Первый раз... До тебя. В шестнадцать, когда поссорился с отцом в очередной раз. Потом… — Макс опустил футболку, — после того, как ты ушёл, я начал снова. И теперь не могу остановиться. Джордж сделал шаг вперёд. Макс инстинктивно отступил. — Не подходи. — Я не сделаю тебе больно. — Ты уже сделал. — Голос Макса сорвался. — Ты сделал, и я не знаю, как с этим жить. Я не знаю, как перестать чувствовать это каждый день. Каждую ночь. Я просыпаюсь и думаю, что меня никто никогда не полюбит, потому что я — это… — он указал на свои руки, — это отталкивает. — Ничего оно не отталкивает. — Не ври. Ты ведь сбежал и без этого. — Я сбежал, потому что испугался. Потому что ты был для меня всем, и я не умел с этим справляться. Я хотел... доказать себе, что могу жить без тебя. — Научился бы, если бы правда любил. — Да. Должен был. — Джордж сел на край стула, не приближаясь. — Макс, я не прошу тебя простить меня. Я не прошу вернуться. Я прошу… позволить мне побыть рядом пока тебе не полегчает. Не как бывший. Просто человек, который будет здесь, если тебе станет плохо. — Зачем? — Потому что я не могу потерять тебя. Не так. Макс долго смотрел на него. В его глазах была борьба — между желанием оттолкнуть и чем-то другим, более глубоким, что он, возможно, даже не признавал. — Ты уйдёшь, — сказал он наконец. — Все уходят. — Я не уйду. Не в этот раз. — Ты так говоришь, а потом… — Макс провёл рукой по лицу, и Джордж заметил, как дрожат его пальцы. — Я не могу снова. Если ты обоснуешься в моей жизни снова, я не выдержу. — Я просто побуду рядом... а потом ты сам решишь, что со мной делать. — Пообещай. Джордж посмотрел ему в глаза. В них была такая надежда, смешанная с отчаянием, что у него защемило сердце. — Обещаю, — сказал он. — Но ты тоже должен кое-что пообещать. — Что? — Позволить мне помочь. Пойти к врачу. Начать есть. Не делать… этого. — он кивнул на руки Макса. Макс усмехнулся, но в усмешке не было иронии — только усталость. — Ты всегда был слишком самоуверенным, — сказал он. — Думаешь, одно твоё обещание всё исправит? — Нет. Я знаю, что это долгий путь. Макс молчал долго. Потом подошёл к окну, отвернулся. Джордж видел, как его плечи поднялись и опустились — глубокий вздох. — Я боюсь, что не смогу — сказал он тихо, почти неслышно. — Чего? — Что не смогу. Что я слишком далеко зашёл. — Тогда пойдём обратно вместе. Макс обернулся. На его глазах блестели слёзы, но он не плакал — просто стоял, глядя на Джорджа, и в его взгляде было что-то, что заставило Расселла встать. — Можно я подойду? — спросил он. Ферстаппен неуверенно кивнул. Джордж медленно приблизился, давая Максу время отступить, если захочет. Тот не двигался. Тогда Джордж протянул руку и осторожно, едва касаясь, взял его за запястье. Пальцы легли на шрамы. Кожа под ними была горячей, с неровной поверхностью. — Я здесь, — сказал Джордж. — Я не уйду. Макс смотрел на его руку, на свои шрамы под его пальцами, и по его щеке скатилась слеза. Одна. Вторая. — Я так устал, — прошептал срывающимся голосом он. — Я так устал быть один. — Теперь не один. Макс уткнулся лицом ему в плечо, и Джордж почувствовал, как его тело сотрясает беззвучная дрожь. Он обнял его — осторожно, боясь сделать больно, чувствуя под руками острые лопатки, выступающий позвоночник. «Я не знаю, смогу ли помочь ему. Я не знаю, смогу ли исправить то, что сломал. Но я попробую. Я не позволю ему исчезнуть». Они стояли так несколько минут, а потом Макс отстранился, вытер лицо рукой. — Ты голоден? — спросил Джордж, стараясь говорить обыденно. Макс поморщился, чувствуя как привычное уже чувство голода отдается внутри. — Я… — Не надо есть, если не хочешь. Но давай выйдем. Прогуляемся. Солнце сегодня хорошее. — Я не выходил несколько дней. — Тогда тем более. Макс колебался, но потом кивнул. Пошёл в ванную, умылся. Вернулся в чистой одежде — снова с длинным рукавом. Джордж ничего не сказал. Они вышли на улицу, и солнечный свет ударил в глаза. Макс зажмурился, подставил лицо теплу. — Ты не надел шарф, — заметил Джордж. — Здесь тепло. И шрамы на шее… они не такие заметные. Они старые. Джордж кивнул, не комментируя. Они пошли вдоль улицы, и Макс молчал, но его молчание было другим — не отстранённым, а скорее задумчивым. — Я хочу съесть хот-дог, — сказал он вдруг. Джордж удивлённо посмотрел на него. — Серьёзно? — Да. Я люблю нью-йоркские хот-доги. Давно не ел. Они купили хот-доги у уличного продавца. Макс взял свой, долго держал в руках, рассматривая, потом откусил маленький кусочек. Джордж видел, как ему трудно — по тому, как медленно он жуёт, как сглатывает с особым усилием. — Вкусно? — спросил Джордж. — Да, — ответил Макс, и это была правда. Он съел треть, потом отдал остаток Джорджу. — Больше не могу. — Ничего. Это уже что-то. Они пошли дальше, и Макс вдруг рассмеялся. Прикрыл рот ладонью, но Джордж всё равно увидел, как дрогнули уголки губ. — Что? — Ты с хот-догом в руках. Ты, который ест только в проверенных ресторанах. — Я могу поесть и на улице. — Ты же "уронишь соус на пиджак". — Тогда сниму пиджак. — Расселл пожал плечами. Он снял пиджак, повесил на руку, и они пошли дальше. Нью-Йорк шумел вокруг, и Макс впервые за долгое время почувствовал, что город не давит на него, а просто существует рядом. Как и Джордж, который шёл молча, не требуя разговоров, не задавая вопросов. Они дошли до Бруклинского моста, остановились на середине. Ветер трепал волосы Макса. — Наверное я должен сказать... Спасибо. — За что? — Что ты приехал. Джордж посмотрел на него, на его бледное лицо, на шрамы, видневшиеся из-под рукава, на губы, которые всё ещё были сухими, но уже не такими бледными. — Я не должен был тогда... — Ты здесь сейчас. На этом хватит. Ты сам сказал, что ты здесь никак бывший, а просто как человек. Они смотрели на город, и Джордж чувствовал, как в груди разрастается что-то, похожее на нелепую надежду. Он знал, что это только начало. Что впереди — долгие месяцы, возможно, годы. Что Макс будет срываться, отказываться от еды, может быть, снова брать в руки лезвие. Что он сам будет делать ошибки, говорить не те слова, давить или, наоборот, не замечать. Но сейчас, глядя, как ветер играет с волосами Макса, он глупо верил, что они справятся. Потому что иногда исцеление начинается не с громких слов, а с простого: «Я здесь. Я не уйду, пока ты не скажешь». Иногда ведь можно помечтать?