Пещера Отверженного божества

      В школьных учебниках по истории Его не удостоили и словом. Ни в одном музее страны не было ни одного артефакта, который мог бы рассказать о добрых и храбрых деяниях, которые Он совершил. В утвержденном пантеоне богов не встречалось даже иероглифа, созвучного с Его именем. И, наконец, никто из местных жителей, уроженцев одних с Ним земель, почти ничего о Нем не помнил, а если помнил — предпочитал не говорить.       Неудивительно, что Хуа Чэн мог бы никогда о Нем не узнать. Но все решила обернувшаяся роковой случайность. Хотя тут с какой стороны посмотреть… Возможно, здесь вовсе не было никакой случайности, ведь, отыскав Его однажды, Хуа Чэн беззаветно и навсегда в Него поверил.       А что есть искренняя вера, если не стремление души служить тому Богу, что предначертан ей судьбой?                                   — Мне нужно разрешение на посещение пещеры, — Хуа Чэн положил перед носом бывшего одноклассника заявление, которое написал и распечатал самостоятельно буквально двадцать минут назад, и для убедительности постучал по листу пальцем. — От тебя печать и подпись.       — Тебе нужно выйти из моего кабинета, — бледный, несмотря на солнечную сторону окон, Хэ Сюань отмахнулся от бумаги не глядя.       Хуа Чэн предвидел такое развитие событий. Он уперся кулаками в замызганную клеенку, которой в целях сохранности был укрыт стол (и не скажешь, что за таким позорищем сидит свеженазначенный глава провинции) и отчетливо произнес:       — Напомнить, за чей счет тут делали ремонт? Унитазы вам поставили вместо дырок. Фонтанчик во дворе.       Хэ Сюань безразлично пожал острыми плечами, обтянутыми серой рубашкой, и сложил худосочные руки в замок.       — Никто насильно тебе в карман не лез. Ты сам напросился финансировать нас.       На губах Хуа Чэна заиграла злая усмешка. Чудесная подмена понятий. Неудивительно, что этот скользкий, как рыба, тип подался в чиновники и вон до кого дослужился.       — Естественно, потому что это моя родина, мой дом, — попытался подыграть Хуа Чэн, но шипение вместо голоса выдало бешенство с потрохами. — А свой дом я хочу видеть чистым и красивым, а не с облезлым линолеумом, — по листу ударила уже вся ладонь. — Мне нужно разрешение, Хэ Сюань. Сейчас же бери ручку и ставь свою каракулю.       — Уточню, Хуа Чэн, это администрация провинции, а не твой дом. Он у тебя — дальше по улице, — Хэ Сюань с пресным лицом откинулся на кресло. — И с чего ты вообще взял, что можешь спекулировать унитазами и фонтаном? Место под храм тебе было выделено, как ты и просил. Хватит маяться дурью.       На фоне заявления о храме, который дался Хуа Чэну с таким трудом, последние неприятные слова про «дурь» прошли мимо ушей.       — Выделено? — яростно выдохнул он. — Место было куплено. Мной. У вас. По конской двойной цене!       — Не у нас, а у государства.       — А вы кто?       Хэ Сюань выразительно промолчал.       — Ты фантастический урод, — Хуа Чэн сцапал заявление и отправился к двери.       — А ты — помешанный псих.       — Вот и поговорили.       — Не лезь туда, придурок, — зловеще произнес Хэ Сюань, когда скрипнула дверная ручка. — Это не пещера, а обвал. Скоро там все динамитом напичкают, и сравняют с землей. Может, уже напичкали. Подорвешься — глазом моргнуть не успеешь.       Хуа Чэн оглянулся через плечо.       — Ты снова продался, Хэ Сюань. Вашу контору надо переименовать в дом терпимости, раз вы так легко отдаетесь тому, кто больше предложит.       — Да, представь, — без тени смущения заявил глава провинции. — Нам нужны средства для развития.       — Что же ваши боги вам их не дадут? Плохо молитесь?       Хэ Сюань в момент весь сморщился и посерел.       — Сам же потом приползешь нас благодарить, когда сюда начнут приезжать туристы и ходить ради развлечения в твой не пользующийся популярностью…       Хуа Чэн не стал дослушивать отповедь и от всей души захлопнул за собой дверь.       Надо было избавляться от этого морского гада при помощи подножки еще в те времена, когда тот бегал на уроке физкультуры, по самые подмышки натянув треники, — мрачно подумал Хуа Чэн, выйдя во двор администрации.       На улице стоял конец мая. Было тепло и много комаров. Воздух города, окруженного горами, — приторный и застывший. В общем, ничего приятного.       Хуа Чэн окинул взглядом мраморный фонтан вполовину своего роста, который забесплатно выполнили в его мастерской, и снова пожалел, что поверил в честность и лояльность этих административных крыс.       Никто и не планировал давать Хуа Чэну разрешения на осуществление хоть каких-то его начинаний. Его развели, как дурака. «А сделайте нам то, а еще это, и тогда мы…», — прозрачно намекали они и, конечно же, в конце обманули.       Казалось бы, с храмом ему пошли на уступку — но участок был у черта на рогах, и там почти никогда не ходили люди. Поскольку Хуа Чэн нуждался хотя в бы таком варианте, он согласился. А эти скоты и рады были вытянуть побольше денег и отделаться поскорее и с меньшими потерями.       Надеялись, что усядутся в свежем здании с фонтаном во дворе; неугодного, слишком активного жителя отправят в ссылку в «непользующийся популярностью» храм на окраину; начнут пировать на проценты от продажи. Но вот незадача: Хуа Чэн не собирался позволять кому-либо прохлаждаться, забыв, чего он так отчаянно добивается. Особенно сейчас, когда ситуация обрела более трагичные масштабы.       Они назвали это «развитием провинции». Ха! Взорвать вероятный объект культурного наследия, не удосужившись проверить, что там, под землей, и настроить сверху аттракционов для богачей — вот их «развитие». Обрубить на корню все начинания Хуа Чэна, направленные на просвещение жителей — тоже для них «развитие». Заводить с властями разговоры о важности культурных реликвий было гиблым делом, так что Хуа Чэн не начинал.       Что взять с этих ограниченных бездарей, которые за всю жизнь ни в чем не удосужились разобраться сами и бездумно, как все поколения «до», выбрали себе в покровителей глупцов, лицемеров и предателей: на праздники ходили в их храмы, а на рождение детей дарили амулеты с их именами. Каковы были боги, таковы — последователи.       Все это было, конечно, не ново.       Окружающие мнили себя борцами за «традиции» и плевались от всего, что хоть сколько-то не вписывалось в их пустую картину мира. При этом Хуа Чэн с вереницей доводов и опровержений, которые не напишут в канонических источниках, и — самое для всех ненавистное — верой в своего низвергнутого Бога оставался не более чем еретиком.       С годами он привык, что в городе его считают местным сумасшедшим. Что его, как говорили некоторые, «терпят».       Терпению в большей степени способствовало открытие Хуа Чэном мастерской. Она довольно скоро стала известна среди жителей провинции и даже за ее пределами. Хуа Чэн дивился — он не потратил на рекламу ни юаня, сарафанное радио сделало все за него.       В мастерской могли сотворить и вытесать из камня что угодно, кроме, конечно, религиозной атрибутики. Но это не мешало самому Хуа Чэну в свободное время создавать статуи наследного принца. Впоследствии одной из них, самой лучшей, он украсил храм.       Храм. Он помогал не обозлиться на всех окончательно и не кидаться на душевно тупых и слепых людей в попытках донести до них правду. А временами очень хотелось.       Тогда — да и каждый день — Хуа Чэн брал подношения и в поисках спокойствия шел в святилище, которое возвел у склона горы в честь Его Высочества наследного принца государства Сяньлэ.       Это было лаконичное одноэтажное здание из белого камня с широкими дубовыми дверями, большими окнами и светлыми полами. Внутри него всегда царили чистота, аромат дорогих благовоний, а на блюде для подношений лежали свежие цветы и фрукты. В центре зала, в небольшом углублении стены, возвышался алтарь, увенчанный статуей ослепительного юноши, долю красоты которого Хуа Чэн едва ли смог передать в куске белого мрамора.       Он заботился о порядке в храме сам. И посещал его сам. Один. Если не считать пары кошек и древней старухи, которая порой сюда забредала и была немного не в себе, поскольку утверждала, что иногда общается с наследным принцем Сяньлэ. Хуа Чэн подозревал ее в умыкании фруктов, но не запрещал ей этого, по большому счету, безвредного занятия. Пусть хотя бы так еще кто-то живой навещал Его Высочество.       Хуа Чэн положил темно-розовые, почти красные пионы у каменного подола, который пытался высечь и отполировать так, чтобы тот казался воздушным. Мимолетно коснулся холодного носка изящной обуви, выглядывающей из-под длинных одеяний — Хуа Чэну нравилось добавлять незаметные, трогательные детали в скульптуры и изображения Бога. Выпрямился и отступил на пару шагов, всматриваясь в совершенное, неподвижное лицо.       Он молился стоя, не опускаясь для преклонения — в храме не хранилось подушек. В истертых временем летописях Хуа Чэн вычитал, что Его Высочество запрещал своим последователям преклонять колени. Это был жест настоящего Бога. Один из тех жестов и поступков, которые заставляли Хуа Чэна в восхищении обращать взгляд назад, через столетия, чтобы попытаться представить, какого это было — ходить с Ним по одной земле. Видеть те же окрестности древнего города, что попадались Ему. Дышать тем же воздухом, который насыщал Его. Жить под небом, куда Он на пике своего расцвета вознесся совсем ненадолго…       Конечно, оставалось что-то общее между тем местом, которое Хуа Чэн называл домом, и тем, что было домом для Его Высочества. Но жестокое время, ветра, разрушение почвы, животные и люди почти полностью обточили и преобразили облик этих земель. Только горы, по описанию, остались похожи на себя прежних.       — Ничего, Ваше Высочество, — твердо проговорил Хуа Чэн в полголоса, сжимая на шее подвеску-амулет с именем принца, конечно же, собственной работы. — Мы вместе с вами справимся. Как всегда. Я почти нашел вашу гробницу. Просто подождите немного. Я не позволю ее разрушить.       Покидать храм Хуа Чэну совсем не нравилось. В каменных стенах всегда было уютнее, чем снаружи, и это не зависело от времени года.       Все сомневающиеся в существовании или божественности наследного принца могли прийти и проверить это. Проверить на себе один из важнейших признаков настоящего, наполненного духовной силой храма.       Но никто не приходил, и только Хуа Чэн лишний раз убеждался в том, что и так прекрасно знал: пусть Его Высочество был низвергнут, пусть весь мир сговорился забыть о нем, стереть со страниц истории как недостойного упоминаний, его живой дух все еще коротал век за веком где-то среди лесов, пустошей, лугов, гор и рек, пока… Пока один верный последователь не построил для него место, куда можно вернуться.       Хуа Чэну, обычному человеку, знания о тонких материях перемещения бестелесных сущностей были недоступны, но по тем или иным приметам он всегда угадывал присутствие своего Бога. Так было с самого детства.       С тех пор, как он оказался прижат спиной к чему-то теплому посреди грозы в диких колючих зарослях терновника.

***

      В незавидное положение его загнали соседские дети, которые часто травили ни за что. Ну, почти ни за что.       В этот раз Хуа Чэн подставил себя сам — ранним утром, пока детвора не собралась на футбольном поле, он огромной палкой навыкапывал лунок, чтобы больше никто не смог там играть. Но сделал он это не потому, что был плохим, гадким мальчишкой. А потому что должен же был как-то отомстить обидчикам за бесконечные издевательства. Последняя их «шутка» — школьный рюкзак, выкинутый на помойку — стоила Хуа Чэну отбитой ремнем спины.       К сожалению, месть не удалось довести до конца — за делом его застали старшие дети, пришедшие на площадку. Их было значительно больше, и Хуа Чэну пришлось бросить палку и спасаться бегством.       Так мальчик десяти лет отроду в попытке скрыться полез через сухие колючки напролом, весь исцарапался и порвал футболку. Поначалу казалось, что терновник вот-вот закончится, и Хуа Чэн выйдет куда-нибудь на дорогу или поляну, где сможет обдумать дальнейший план, но до конца он так и не добрался.       А над головой давно собирались черные тучи, и небо разверзлось громовыми раскатами. Хуа Чэн оказался полностью беззащитен перед стихией. Он не боялся ни грома, ни молний, но почему-то в тот момент, окруженный враждебным растением, упирающимся в тело острыми иглами, с кровью на ладонях и предплечьях, с ужасающим грохотом над головой и в совершенном, не меньше чем на пять ли, одиночестве стало по-животному страшно. От хлестнувшей точно из распылителя воды, влажного воздуха и испуга ужасно захотелось в туалет, но Хуа Чэн не подумал стягивать шорты. Исколотых рук ему хватало сполна.       Он принял волевое и мгновенное решение выбраться во что бы то ни стало и начал двигаться быстрее, глубже полосуя руки, лицо, шею и лодыжки. Щурясь, чтобы уберечься, он совершенно не сообразил, как одна из веток смогла вывернуться так, чтобы прилететь по переносице и задеть правый глаз.       Резкая боль, красный туман, падение. И вот Хуа Чэн катится куда-то по мокрой острой траве, пока с глухим звуком не упирается спиной во что-то теплое, твердое и гладкое.       Дальнейшие события он помнил плохо. Единственное, что отпечаталось в памяти четко — так это колющая боль и муть в глазу, кровь на ладонях, собственные громкие рыдания и тепло места, в которое он попал.       Потом был сон. Или обморок. И мягкость пальцев в волосах. Нежный голос, шепчущий что-то смутно знакомое и далекое: «Если не знаешь, ради чего тебе жить…». Теплые волны покоя, так неожиданно сменившие хаос и дискомфорт. И простое счастье, ради которого правда хотелось жить.       Хуа Чэн очухался… он понятия не имел, сколько часов спустя. Дождь кончился, одежда высохла. Вокруг была узкая, замшевшая расселина, выкарабкаться из которой казалось довольно трудно.       Выколотый глаз горел и не видел, но без боли. Здоровым Хуа Чэн растерянно изучил то, на чем полулежал-полусидел и со странным благоговением понял, что это колени под каменными одеяниями. Камень грел — даже там, где его не касалось тело и никак не могло передать свое тепло. Взгляд невольно скользнул дальше — к верхней части странной, самонагревающейся в тени земного разлома статуи…       …Хуа Чэн ахнул и замер.       Более красивого лица он в жизни не видел. У него даже взгляд прояснился. Голова изваяния была понуро опущена под тяжестью пласта земли, что лежал выше, веки закрыты, в уголках губ залегли грустные складки, но Хуа Чэн не мог отвести взгляд. Он забыл и про свое ранение, и про порезы, и про то, что находился неизвестно где совсем один.       Он смотрел, смотрел, смотрел. И чувствовал. То, о чем говорили на религиозных службах, но чего он никогда не испытывал. Что-то… благодарное, большое, как облако, и возвышенное. Что-то, от чего как будто воспаряешь над землей и не можешь дышать.       Повзрослевший Хуа Чэн сказал бы, что в тот момент у него родилась душа, которая прежде существовала лишь в зачатке.       Но Хуа Чэн-ребенок не искал названий происходящему. Пообещав статуе вернуться поскорее, он на удивление легко выбрался в город. Дома отец, ругая, на чем свет стоит, отвел его в больницу, где врач наложил на раненый глаз повязку, но надеяться посоветовал только на молитвы.       Так Хуа Чэна отправили в храм Наньяна на всю следующую неделю, чтобы молился о зрении и не смел возвращаться одноглазым.       Но стоит ли говорить, что ни о каких молитвах думать не получалось. Хуа Чэн просто знал, что с ним все будет в порядке, и ждал новой встречи.       В заросли терновника он вернулся через семь дней с ножом, чтобы по пути ломать колючие ветки, и в кофте с длинным рукавом. С двумя здоровыми зрячими глазами под козырьком кепки. Отыскал расселину, спустился в нее и долго сидел напротив статуи в узком пространстве, то украдкой изучая ее нежное лицо, то осторожно прикасаясь к теплым каменным рукам, сложенным на груди в районе сердца.       Одинокий Бог. Особенный Бог. Потерянный Бог.       В том, что перед ним Бог, Хуа Чэн не сомневался. И в том, что такого Бога не значилось в пантеоне, он был уверен не меньше.       «Кто вы?», — мысленно вопрошал Хуа Чэн и трепетал от предчувствия, что с ним могут заговорить. Но статуя молчала, опустив голову.       Хуа Чэн был достаточно взрослым, чтобы понимать, почему статуя изображена в такой позе и находится в таком месте — того, кого в ней изобразили, хотели унизить навеки.       У них не получилось. На коленях, с землей, которая давила на спину, прежде подставленную для пинков, статуя была полна благородства.

***

      В предвечерних лучах солнца Хуа Чэн спустился с храмового крыльца, вышел за невысокое аккуратное ограждение и сел в джип. Машина завелась, зашумела и через несколько мгновений тронулась. Он направился домой. Ночь обещала быть долгой — в пещеру он попадет, чего бы ему это ни стоило.

***

      Десятилетнему Хуа Чэну пришлось смириться с тем, что в одиночку, без помощи, он был не в силах разузнать даже имя юноши-бога. Но ровно настолько, насколько он мечтал узнавать новое, окружающие оказывали ему сопротивление.       Через неделю расспросов школьная библиотекарша, учитель истории и настоятели около десятка храмов закрывали двери, завидев на горизонте Хуа Чэна. «Ничем до этого не интересующийся, отрицающий любые авторитеты и с вечным "неудом" по поведению» он, по их же словам, одолел их до изнеможения.       А когда, — жаловались они, — сведущих людей ему стало мало, он начал докапываться до простых граждан, изводя уже их своими неуместными, отступническими и каверзными вопросами.       Тягу к дурному, — твердили они, — усугубляло еще то, что мальчик был не совсем нормален. В малом возрасте, когда детям традиционно предсказывали судьбу, ему предрекли тяжелую жизнь, полную страданий, ведь он родился под несчастливой звездой. Тогда ребенок, услышав страшный приговор, и встал на кривую дорожку.       Все это сказали на школьной дисциплинарной комиссии в присутствии всего учительского состава и неласкового родителя.       После выговора Хуа Чэну пришлось написать по хвалебному сочинению о каждом из небесных богов, полгода убираться в их храмах, ходить на утренние и вечерние службы и читать лишь то, что было позволено под угрозой ремня.       Но все это было неважно.       А важно было лишь то, что Хуа Чэн выяснил опытным путем: в доступных школьнику книжках о Его Высочестве наследном принце Сяньлэ не писали; а люди, иногда достоверно не зная его имени, боялись просто упоминаний о нем, словно тот и вправду был духом поветрия и нес невезения. И никто — никто из них — не мог привести ни одного сносного объяснения: а что такого страшного сделал принц, чтобы его загодя презирали на много поколений вперед. Не смог в одиночку спасти свой народ от всесокрушающих бед? А кто бы смог? Кто-то из тех, кто смел его судить?       Люди выбирали богов себе под стать — попроще и помелочнее. Для Хуа Чэна перестало быть загадкой, почему каких-то мутных персонажей древности удостоили поклонения в веках.       Великие подвиги? Благородный нрав? Чистые помыслы? Так учили в храмах и школах. Но при ближайшем рассмотрении биографий все это превращалось в искусственный фасад. Для «ошибок» наследного принца богам из пантеона не хватало кое-чего важного — самопожертвования. Да и изображения их лиц Хуа Чэну приятными не казались…       Вот Его Высочество был особенным во всем. Рассказы о нем, собранные понемногу отовсюду, не походили ни на что, известное о пресытившихся богатством и славой прохвостах, которые размножались, как паразиты, храмами по всей стране. А еще…       Что уж скрывать. Красота наследного принца и ореол нежной божественности пленили Хуа Чэна без оглядки. Если коленопреклоненную статую, созданную ради унижения, высекли до того безупречной, каким был прообраз?       О таинственном исцелении зрения нечего было и говорить. Раньше, когда приходилось молиться другим богам, Хуа Чэн не получал ничего из желаемого, даже самого крохотного. Тут же без любых просьб ему даровали больше, чем он мог вообразить.       Но поведай Хуа Чэн кому-нибудь об этом, никто на всем белом свете ему бы не поверил. И от этого становилось одновременно и одиноко, и приятно, ведь чудеса случались только для него.

***

      Работников уже не было. К вечеру они закрыли мастерскую на первом этаже и отправились по домам. Хуа Чэн припарковался на заднем дворе, заваленном глыбами еще не взятого в производство камня, бросил Эмину, своему псу, куриных голов на ужин и по лестнице поднялся сразу на второй этаж здания. Здесь у него располагалась квартира: кухня, ванная и три комнаты, одна из которых пустовала. Он жил один.       В одной из комнат, самой компактной, был организован своего рода кабинет, где стояли стол, стул, два забитых под завязку книжных шкафа и магнитная доска.       Последняя походила на результат долгой умственной работы обезумевшего детектива-следопыта, коим Хуа Чэн, в сущности, являлся. На белой гладкой поверхности, с обеих сторон, были развешаны десятки распечаток книжных страниц, картинок, схем. От одного к другому тянулись стрелки и короткие подписи, соединяя все в одну взаимосвязанную паутину. В центре обосновалось изображение наследного принца — единственное из найденных, написанное до его вознесения. По бокам висели бывшие приближенные слуги, предавшие его и ставшие в последствие едва ли не самыми популярными божествами пантеона. И над всем этим — Хуа Чэн яростно не желал выстраивать иерархию на собственном поле размышлений именно так, но спорить с данностью не мог — нависал Цзюнь У, так называемый Верховный Владыка Небес. Любимый покровитель нечестных правителей и нынешней правящей партии. Бог беспредела, который дважды — дважды! и в последний раз окончательно — лишал Его Высочество места в пантеоне и отправлял того скитаться по всем уголкам земли без последователей и сил, как перекати-поле. Цзюнь У самого давно надо было опрокинуть с трона в глубокую пропасть небытия.       Если бы Хуа Чэн родился в тот период, когда люди могли духовно развиться настолько, чтобы вознестись, а не просто читать службы в храмах, он бы сделал все, чтобы Небеса его призвали, и навел бы шуму… Никто бы его не остановил.       Но это все фантазии. Ими он отболел в детстве.       Хуа Чэн уселся за стол, отодвигая эскизы, над которыми в последние дни работал, и включил ноутбук. Тот мерно зашелестел, открывая последние окна. Хуа Чэн зло мазнул по тачпэду, удаляя разрешение, которое сочинил сегодня днем и безуспешно отнес на подписание Хэ Сюаню.       Знал же, — подумал он, — что не прокатит законным путем. Так зачем пошел в администрацию? Лишнее внимание только привлек. Вот же… И в кого только такой честный?       Хуа Чэн кинул быстрый взгляд на центр доски, освещенный желтым светом настольной лампы, и продолжил чистить рабочий стол ноутбука. Скрыл примитивную карту пещеры-гробницы наследного принца — он нашел ее в древних манускриптах пару лет назад и был почти на сто процентов уверен: она описывает обрушившийся под ногами строителей грот. Затем Хуа Чэн зашел в блог проверить сообщения.       Интернет-проекту, посвященному Его Высочеству, шел десятый год. Хуа Чэн усердно и тщательно выкладывал туда всю информацию, которую находил. За все время ему удалось набрать две тысячи подписчиков, и это было крайне внушительным результатом, если учесть, что в реальной жизни его никто не слушал.       Но Хуа Чэн не тешил себя надеждами, что каждый подписчик искренне заинтересован в новых публикациях. Большая часть была подписана, наверное, от скуки и желания иногда поскроллить что-то занятное по вечерам.       Поэтому когда он выложил пост о найденной пещере, странно похожей по описанию на потерянную гробницу, то не ожидал, как обычно, ничего. Но ему прислали сообщение. Короткое, и, как показалось, искреннее. Так и так, история наследного принца мне не безразлична, и если ты собираешься спуститься в пещеру, можно мне пойти с тобой?       Просьба поразила Хуа Чэна необыкновенно. Наскоро все обдумав, он согласился. Хочется кому-то почувствовать себя исследователем — кто он такой, чтобы запрещать. К тому же лишний свидетель не повредит. Если Хуа Чэн один обнаружит гробницу, от него из тупого упрямства могут, как всегда, отмахнуться, а двоим-то уж точно поверят и предпримут что-то.       Но возникла проблема: незнакомцу с сайта Хуа Чэн обещал достать официальное разрешение. Не вышло. Теперь он намеревался идти в пещеру будущей ночью, подозревая, что после его визита к Хэ Сюаню на объекте усилят охрану. Административная машина вращалась туго, и пока пещера должна была оставаться доступной для входа. Но вот послезавтра или даже завтра…       Гость: Хорошо. Я готов идти ночью. Во сколько встречаемся?       Хуа Чэн удивленно вскинул брови. Если честно, он думал, что незнакомец испугается и передумает. Подобный энтузиазм почти смущал… Но все же они общались в блоге о наследном принце государства Сяньлэ. Наверное, это было обычное дело в группах по интересам, а Хуа Чэн просто слишком привык быть один.       Вы: Давай в час. При себе — снаряжение. И желание найти то, что никто не находил.       Гость: Договорились :)       Минуту спустя пришло еще сообщение:       Гость: Скоро увидимся!       Хуа Чэн прочитал, хмыкнул и не стал отвечать.

***

      Люди не желали видеть рядом с собой «чокнутого» и устраивали бойкот там, где появлялся юный последователь наследного принца. А что же последователь? Да он был счастлив! В кои-то веки от него отвязались — в особенности обидчики постарше. Спустя время отец тоже махнул рукой и не предпринимал больше попыток приучить молиться «правильным» богам или выкинуть из спальни сына самодельный алтарь. С подработок Хуа Чэн накопил на старенький компьютер, и с тех пор окунулся в недоступную прежде историческую литературу с головой, отрешившись от остальных.       Но на этом поприще его тоже ждали разочарования. В Академии исторических наук упорно игнорировали эпоху государства Сяньлэ, на которую пришелся период правления наследного принца, и не переводили почти ничего.       Обложившись словарями, Хуа Чэну приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы вылавливать из сотен текстов на мертвом языке что-то достоверное о Его Высочестве.       Информация убегала, путалась, будто заколдованная. Хуа Чэн давно приметил эту особенность. Всё, где фигурировал принц, имело флер «покинутости». Книги с вырванными в самых важных местах страницами, заросшие тропы к развалинам императорских резиденций, удаленные сайты, в лучшие времена известные лишь паре-тройке любителей истории.       Любой артефакт, имевший отношение к Его Высочеству, любые сведения обязаны были исчезать — и в окружающем мире, и в виртуальном. Но именно в таких стертых для всех местах Хуа Чэн находил то немногое, что бережно хранил. Он начал вести блог, куда записывал все, что узнавал. Ходил с новообретенным щенком черной овчарки в горы и искал, как многие утверждали, «мифическую» гробницу наследного принца. Хотя не было в ней ничего мистического, ведь построили ее сразу после рождения наследника где-то рядом с императорской усыпальницей под горой Тайцан. Правда, поиски места оставались тщетны.       Но лучше было бесплодно гулять по каменистым склонам и густым лесам, размышляя, а ступала ли здесь нога Бога, чем ходить по улицам города, где Хуа Чэн чувствовал себя неизменно чужим.

***

      Рюкзак со всем необходимым для спуска в пещеры хранился в кладовке. Хуа Чэн не причислял себя к профессионалам-спелеологам, но кое-что умел. Во-первых, он вырос в местности, полной гор, гротов и подземных рек. Во-вторых, он никогда не переставал искать следы Бога и ушедшей эпохи Сяньлэ. И не только вблизи дома. Хуа Чэн мог похвастаться поездкой на Тунлу, где, по утверждениям некоторых археологов, остались полусгоревшие фрески о жизни какого-то принца, подозрительно напоминающего Его Высочество. Но на месте быстро стало понятно: эта история не о нем. Еще Хуа Чэн несколько раз посещал столицу, чтобы лично спуститься в тайные хранилища национальной библиотеки, в которые пускали всех, если заплатить достаточно. Но и там попытки ожидаемо не принесли результата.       Все скудные находки — обломки, осколки, черепки, монеты, украшения, среди которых попалась бусина из натурального коралла — Хуа Чэн бережно хранил в той же кладовке в шкафах; по размерам помещение не уступало спальне на втором этаже и, честно говоря, выглядело приличнее.       Здесь же, отреставрированная и покрытая белым покрывалом, хранилась коленопреклоненная статуя, с которой все началось. Все школьные годы Хуа Чэна мучало расположение Его Высочества. И вот, в свое время он наконец вытащил его из расселины с помощью эвакуатора. Ну не мог он позволить Его Высочеству находиться в сырости и грязи.       Хуа Чэн проверил содержимое увесистого рюкзака и, прежде чем выйти, задержал долгий взгляд на силуэте под тканью.       Отыскать сегодня гробницу значило очень много. Это значило, что от наследного принца осталось что-то большее, чем одна-единственная статуя, вечно стоящая на коленях. Хуа Чэн обязан был найти и гробницу, и гроб — любой ценой. Он не пожалеет жизни. А тот, кто пойдет с ним… Что ж, бедолага сам напросился, и ему за себя отвечать.       Воздух пах влагой, а студеный ветер бил через открытые окна джипа мелкой моросью. Эмин, сидевший на соседнем кресле, то и дело фыркал, когда вода попадала на него.       Хотя на улице стояла чернильная ночь, разбавленная лишь каплей лунного света, по извилистой дороге к пещере Хуа Чэн двигался, выключив дальний свет. Он держался ближе к обочине, готовясь съехать в абсолютную тень в любой момент. Грызли опасения, что его заметят какие-нибудь задержавшиеся на строительном объекте рабочие, что Хэ Сюань решит устроить ночной стритрейсинг и поймает его с поличным или что еще что-нибудь пойдет не по плану.       От нервов Хуа Чэна морозило. Вспотевшие ладони скользили по рулю, и он раздраженно вытирал их о походные брюки.       Впереди одиноко стелилась извилистая дорога, а в душе горячо и ярко горело ожидание. Приведут ли они туда, где он так мечтал оказаться? Или все опять обернется пустотой?

***

      С малых лет Хуа Чэн нуждался в том, чтобы любоваться своим Богом. Но если не считать гранитной статуи в зарослях терновника, сохранилось всего одно изображение Его Высочества, истертое и выцветшее. Традиция устраивать шествие поклонения Небесам была широко известна в Сяньлэ, но то, как выглядел главный виновник торжества — Воин, радующий богов — запечатлели лишь один раз, в год, когда участвовал принц.       Со временем Хуа Чэн начал рисовать сам. Он всегда оставался недоволен тем, как выходил у него Его Высочество, но бросить это дело было выше его сил. Раз за разом он тренировался, переводя десятки карандашей и альбомов, пока в один момент не осознал, что может сделать зарисовку Бога с закрытыми глазами. И тогда он нашел в горах подходящий камень и взял в руки резец, чтобы воссоздать образ в объеме.       Невозможно передать желание одинокого юноши вернуть утраченную, но такую желанную мечту хотя бы в рисунках и фигурах. Сбежать хотя бы так в мир, где жил его герой. Если бы Хуа Чэн мог вернуться в прошлое, узнать всю правду из первых уст, стать верным слугой, вечным стражем, он без раздумий шагнул бы через столетия назад.       И во снах у него получалось. Но то были странные сны.       Где-то он как будто «летал» рядом с Его Высочеством в тихой ночи. Они молча смотрели на звезды и на какие-то огоньки, вернее, Его Высочество смотрел на звезды и огоньки, а Хуа Чэн — на него. Порой Хуа Чэн преклонял перед наследным принцем колено на смолкнувшем поле брани и клялся в верности до самой смерти, смотря будто через прорези маски. Часто ему снилось кое-что тяжелое, щемящее и непонятное: Хуа Чэн был среди народа Сяньлэ и, как и все, присутствовал на церемонии поклонения Небесам. Только вот на шествие он всегда смотрел с высоты, чувствуя себя так, будто все здесь враги и ему тут совсем не место. А потом срывался и летел вниз, но никогда не долетал до земли, просыпаясь раньше и вздрагивая всем телом.       И был совсем тяжелый сон, где текли реки крови, горя и безумия. К счастью, Хуа Чэн ничего не помнил после таких пробуждений, но щеки всегда были мокрыми, а сердце, будто не единожды проколотое чем-то острым, болело до самого утра.       Но некоторые сны — похожие по сюжету и отличающиеся лишь в деталях — запечатлевались в памяти слишком четко… В этих снах под низкими каменными сводами какой-то неведомой пещеры Его Высочество, распаленный до предела, мучился, сидя у стены, рвал на себе одежды и задушено стонал. А Хуа Чэн, глядя на все это, изнывал от бессилия и соблазна. Так хотелось подползти ближе. Совсем близко. Шепнуть стыдливо: «Ваше Высочество, если желаете, я…». Хотелось откинуться назад, беззащитно открывая всего себя, чтобы принц взял все, что ему принадлежало. Всего Хуа Чэна.       Но принц всегда прогонял, прежде чем непристойное предложение срывалось с губ. Вернее, не то чтобы прогонял, а приказывал уйти. И Хуа Чэн не смел ослушаться.       Сколько бы сон не повторялся, Хуа Чэн каждый раз покидал пещеру с тяжелым сердцем. Каждый раз переживал за Его Высочество, что оставался позади. И с ужасом и удивлением встречал то, что ждало за границей укрытия. Иногда сопротивление всем воплощенным желаниям — которые представали перед ним плотным полукругом и, хихикая, плевались смущающими угрозами — имело успех, особенно когда Хуа Чэн прорывался через бессознательное сновидения и вспоминал, что настоящий Его Высочество страдает в темноте, что он приказал уходить, что всё это — лишь жалкие фальшивки… Но если день был уж очень утомительным, Хуа Чэн не мог похвастаться способность здраво оценивать ситуацию. И тогда пещера исчезала, все приказы тоже. Оставались лишь десятки одинаковых, соблазнительных тел, каждое из которых Хуа Чэн хотел одинаково сильно. И они, в свою очередь, отвечали ему взаимностью — и сладко измывались над ним, пока он не забывал свое имя.       Тогда Хуа Чэн просыпался — от священного ужаса и влаги под одеялом.       Ему было плохо, противно от себя, будто он действительно предавался страсти с толпой демонов, которые заставляли его делать всякие грязные вещи. Но он все равно мечтал вернуться в каждый такой сон. Не затем, чтобы все исправить, а чтобы его осквернили вновь. Потому что и во снах Хуа Чэн знал — с «настоящим» принцем ему ничего не светит.       Безысходность — мечтать о том, кого нет. Кого не стало за сотни тысяч дней до твоего рождения. Кого, даже окажись тогда и там, не заинтересовал бы ни ты, ни то, что ты в состоянии предложить. А желанию все равно. Оно не понимает этого ужасного разрыва времени, жестоких изломов судьбы. Для него нет истлевшего тела.       В подобные ночи Хуа Чэн глотал горькие слезы, не позволяя сорваться ни одной, и сокрушался: ну почему? Последователи почитают своих богов, любят, но не влюбляются в них, не мечтают узнать их тело… Что же с ним было не так?       Он надеялся, что его низвергнутый Бог не услышит ни отчаянные, постыдные мечты, ни слезливые, неудержимые излияния в подушку. Но Хуа Чэн так неистово верил и молился, что одно это могло дать силы слышать.       Время шло, все дальше и дальше уводя Хуа Чэна от Его Высочества. И впереди не ждало ничего, кроме бесконечного поиска пути к принцу через память других о нем.       И Хуа Чэн искал эти пути. И шел по ним.       А что еще ему оставалось?

***

      «Проход воспрещен», — гласила вбитая в землю табличка посередине тропы. Хуа Чэн без колебаний перешагнул ее и пошел дальше — в глубь, подсвечивая себе и Эмину дорогу фонариком.       Ночной лес шелестел, стрекотал, хрустел. В нос забивался густой запах свежих по весне трав, усиленный влажным воздухом. Все вокруг ощущалось слишком плотным и причудливым. И казалось, стоит лишь навести луч света на темные заросли по бокам тропинки, они тут же зашевелятся и разбегутся в разные стороны, обретя сознание. Хуа Чэн мог припомнить за всю жизнь один или два раза, когда брел посреди ночи в такой чащобе. И особо приятными эти воспоминания не были.       Он мельком взглянул на электронные наручные часы и вздохнул — приехал слишком рано, за двадцать пять минут до назначенной встречи. Что ж, будет время подготовиться и подумать: а хочет ли он вообще спускаться вместе с незнакомцем? Он даже имя не спросил. Вдруг этот человек ему не понравится? А зная себя, Хуа Чэн был уверен — не понравится. Вот зачем он поторопился и позвал с собой? Неужели его так подкупил интерес со стороны? Побочные эффекты изоляции от общества, не иначе. Все-таки забираться в сокровенное для его души место с каким-то… не пойми кем…       За размышлениями Хуа Чэн не заметил, как добрался до поляны, где кто-то его уже поджидал.       Свет фонарика не успел подняться выше, чтобы осветить фигуру, стоящую у темного обрыва, который образовался прямо на открытом пятачке посреди леса, а Эмин с лаем уже рванул вперед. Хуа Чэн рефлекторно дернулся следом, но, мгновенно собравшись, гаркнул:       — Нельзя, Эмин, к ноге!       Хозяина пес не услышал. Он подскочил к неведомой фигуре, встал на задние лапы, цепляясь за ее одежду, и перестал лаять, вместо этого принявшись радостно пищать.       Раздраженный, Хуа Чэн в несколько шагов преодолел расстояние и оттащил сопротивляющегося Эмина за ошейник.       — Извини, он совсем… — «бестолковый» собирался было закончить Хуа Чэн, но замолк, когда прыгающий в руке фонарик высветил лицо незнакомца.       Дыхание перехватило, ладонь, сжимающая ошейник, дрогнула. Воспользовавшись хозяйским замешательством, Эмин дал деру и радостной тушей снова бросился на человека.       — Все в полном порядке, — с нежной улыбкой сказал незнакомец, почесывая где-то в районе своей талии, объятой черными лапами, огромную лохматую голову. — Он очень милый.       «Милый, милый, милый…», — эхом пронесся в голове чужой мелодичный голос.       Хуа Чэн отступил и сбросил с плеч тяжелый рюкзак и два мотка страховочной веревки, догадываясь, что еще чуть-чуть и он завалится на траву вместе со всем своим барахлом. Стоять ровно стало весьма трудно. Чувствуя себя невыносимо слабым и как будто слегка невменяемым, он медленно, но прицельно направил в чужое лицо фонарь и всмотрелся в парня напротив. А тот, склонив голову набок, с веселым прищуром посмотрел в ответ.       Один Бог знает, о чем думал незнакомец и что мог наблюдать за лучом мощного света, бьющим ему прямо в глаза, но вот Хуа Чэн видел достаточно, чтобы внутри груди начал разгораться какой-то зловещий, неведомой прежде силы огонь.       Да как этот самозванец посмел выглядеть так?!       Конечно, внешность не выбирают, и глупо винить человека за то, что тот слишком… слишком… Хуа Чэн на секунду смежил подергивающиеся веки, стараясь найти покой в душе, но не сильно помогло. Он вновь уставился на парня.       Тот застыл, как мифическое существо, в темном пространстве ночи, в «идеально» подходящем для вылазки в лес светлом наряде — из сетчатых кроссовок, мягких спортивных штанов и ветровки с высоким горлом — и будто светился изнутри. Эффект усиливала «подсветка»: с неба — луной, с земли — фонарем дневного света.       А лицо… Хуа Чэн подавился воздухом. Глаза, губы, чуть тронутые румянцем скулы — необычные, нездешние для современного подурневшего населения казались так знакомы. И шелк гладких волос, перекинутых через плечо; и плавный изгиб бровей. Нечто неземное, невозможное, воплотившееся в этом гармоничном, стройном, живом теле… от которого не отлипал чертов предательский пес!       Хуа Чэн едва не клацнул зубами, признавая: красив. Да, этот парень красив. Да, если создавать по нему скульптуру, он — идеальная модель. И да, он самым наглым образом напоминал все те образы, что Хуа Чэн рисовал, вытачивал и видел в грезах годами. Но…       Это лишь совпадение. Или злая шутка? Не мог же этот… вот этот не заметить картины и фотографии скульптур с Его Высочеством в блоге! Хуа Чэн выкладывал их сотнями. Еще красивые цитаты к ним подбирал.       Решив, что молчание затянулось, он напряженно спросил:       — Это с тобой я договорился идти в пещеру?       — Со мной, — миролюбивый ответ.       — Как тебя зовут?       — Хуа Се.       Хуа Чэн натурально остолбенел. А в голове пронеслось: какое идиотское имя. Более идиотское придумать сложно!       — А… а тебя как зовут? — вежливо-рассеянно поинтересовался парень, спустя долгие секунды все-таки решившись прикрыться от яркого света. Хуа Чэн опомнился и опустил фонарик.       В блоге он никогда не публиковал личные данные и представиться в переписке тоже не посчитал нужным. Собственно, как и собеседник.       — Для тебя… — тянуло огрызнуться: «у меня нет имени». Но раз уж этот мутный тип решил притворяться — в реальность «Хуа Се» не верилось ничуть, Хуа Чэну тоже надо было выдумать что-нибудь… эдакое. Чтобы обращаться к нему вовсе не хотелось. — Сань Лан.       В слабом отсвете фонаря было заметно, как на лице Се отразилось замешательство. Но потом он кивнул каким-то своим мыслям и, продолжая машинально поглаживать пса промеж ушей, простодушно сказал:       — Приятно познакомиться, Сань Лан.       Реакция Хуа Чэну не понравилась, поэтому, чтобы хоть как-то задеть, он припечатал:       — Пока не могу сказать того же.       Кого бы там этот парень не напоминал, а миндальничать с ним Хуа Чэн не собирался. Вежливость и доброжелательность — слишком ценные ресурсы, чтобы тратить их на проходимца в ночном лесу.       Решив перейти наконец к делу, он засунул фонарик в задний карман брюк и склонился над своим рюкзаком, нашаривая распечатку карты. Та обнаружилась быстро — Хуа Чэн все и всегда раскладывал четко и по местам. Потом он подошел к Се и не без труда оторвал от него взвизгнувшего Эмина. Пришлось слегка дать псу под зад, ибо ни с первого, ни со второго раза тот не понял.       — Сань Лан, не стоит его бить! Он же просто играется!       Хуа Чэн вытащил фонарик из кармана и бесцеремонно, как на допросе, направил его в лицо Се, заставив смешно поморщиться.       — Если хочешь с ним веселиться, могу оставить вас двоих здесь, наверху, — серьезно предупредил Хуа Чэн и перевел луч света на распечатки, стараясь не думать о том, что впервые рассмотрел этого парня настолько близко и к тому же выяснил, что тот на голову его ниже. — Предполагаемая карта пещеры. Ты ее видел, но объясню подробнее, а то тут все максимально схематично. Я думаю, судя по расположению гор, мы сейчас здесь. Длина пещеры, по моим прикидкам, около десяти ли. За ночь сходим и вернемся без проблем. Если карта врет или под нами вовсе не путь к гробнице, будем ориентироваться по фактам. Теряться я не собираюсь, и если ты будешь делать, как я скажу…       Пока Хуа Чэн увлеченно указывал фонарем то на одно место на карте, то на другое, то пронзал лучом пространство вокруг, пытаясь продемонстрировать вершины гор за деревьями, Се взялся изящными пальцами за другой уголок распечатанного листа и придвинулся ближе. Когда их плечи соприкоснулись, Хуа Чэн отпрянул, как ошпаренный.       — Короче, изучай, — небрежно бросил он, стараясь скрыть свою нездоровую реакцию на рядовой физический контакт, и стремительно зашагал к зияющему в земле провалу, огороженному низкими колышками с сигнальной лентой по периметру.       Самое время ознакомиться со спуском. Нельзя позволить этому Се и дальше сбивать Хуа Чэна с толку! И что с ним только не так?.. В смысле, с Се, не с Хуа Чэном.       Не хуже Эмина Хуа Чэн встряхнул головой, отгоняя лишние мысли, и сосредоточился на том, зачем пришел.       Вход в пещеру диаметром в два чжана образовался, а если точнее — обрушился, когда строители притаранили сюда геодезическую вышку и стали закладывать под нее фундамент. Никто не пострадал, но работы быстро свернули. Сейчас место обрушения напоминало простую яму с ровными, как для каменной крышки, краями. Причем размер «крышки» был ýже ямы, подобно горлу банки. Хуа Чэн подобрал лежащий неподалеку камень и сбросил вниз, оценивая глубину. На слух получилось что-то около пяти чжанов. Совсем, казалось бы, неглубокая, но Хуа Чэн призадумался о потенциальных опасностях для жизни. Но не своей, нет. А своего теперешнего напарника, которого подсознательно уже будто собрался от чего-то защищать… Какие дурацкие мысли!       Хуа Чэн резко обернулся и бросил придирчивый взгляд на Се, который послушно изучал карту, подсвечивая ее маленьким фонариком. Его лицо, очерченное тенями, выглядело сосредоточенно и серьезно, а между бровей залегла небольшая складка. Почувствовав на себе внимание, он поднял голову — лоб тут же разгладился — и улыбнулся. Улыбка была совсем не сосредоточенная и не серьезная. А неизменно нежная. И от этого зрелища у Хуа Чэна застрял в легких воздух.       — Ты готов? — тон вышел грубее, чем планировалось, но, в целом, получилось неплохо — пусть Се не расслабляется.       Тот с энтузиазмом кивнул, спрятал карту в карман ветровки и начал искать что-то в траве позади себя.       — Я принес все, что ты сказал, Сань Лан.       Хуа Чэн подошел ближе и с подозрением принял в руки большой пакет с логотипом масс-маркета и такого вида, что сразу становилось ясно — его долго и бережно хранили и часто использовали. Заглянул внутрь. Се любезно подсветил содержимое. Там лежало сваленное в кучу снаряжение, взятое напрокат — это можно было сказать с полной уверенностью, так как трещину на шлеме, заклеенную сейчас скотчем, Хуа Чэн поставил самостоятельно, после чего отнес неликвид в туристический городской центр — мало ли, пригодится каким-нибудь новичкам на скалодроме. А сверху… а сверху видавшей виды снаряги лежал мешочек с несколькими маньтоу, одно из которых уже было надкушено.       — О, еще запасные батарейки, — спохватился Се, вынимая из кармана штанов две батарейки.       Хуа Чэн молча бросил пакет на землю. Эмин, что неприкаянно ошивался неподалеку, тут же зарылся в шуршащий целлофан носом.       — Кажется, ты не совсем понимаешь, на что подписался, Хуа Се.       — Я…       — Нет. Сначала я договорю, — отрезал Хуа Чэн. — Это не обзорная экскурсия категории шесть плюс. И не пикник. Мы не станем разжигать костер, травить шутки и есть булочки. И пес тут не для того, чтобы с ним играть. Он тут, чтобы сторожить вещи и веревки, пока мы будем подворачивать ноги на скользких камнях в узких проходах. И если с нами что-то случится, единственные, кто за нами придут — крысы и змеи.       Не понадобилось сгущать краски — положение вещей было именно таким. Се оказался здесь по ошибке, и Хуа Чэн чувствовал не только раздражение, но и мерзкую вину, поскольку не обговорил все как следует в онлайне. Он ведь действительно пренебрег чужой безопасностью, решив, что это не его заботы. Но то было «до»… До того, как он увидел «гостя» из блога воочию.       — Пожалуйста, Сань Лан, мне обязательно нужно пойти с тобой, — Се взволнованно поправил высокий воротник. — Поверь, я понимаю всю серьезность нашего предприятия!       — Зачем тебе вообще идти туда? — резонно осведомился Хуа Чэн. — Ради пустого интереса?       — Это… ну… — замялся Се.       — Ну? — бровь угрожающе поползла вверх.       — Ради дела! Ради общего дела! Я многое знаю о наследном принце, и могу быть полезен!       — Из ныне живущих никто не знает о Его Высочестве больше меня.       — Прости, но это не так, Сань Лан.       — Да неужели? И чем же удивишь?       — Нет-нет, я скажу, только когда спустимся!       Очевидно — Се блефовал, причем очень неумело. Но Хуа Чэна начинали бесить их недолгие разборки, грозившие занять полночи, если они продолжат что-то друг другу доказывать, поэтому он махнул рукой.       — Хочешь в пещеру — пойдем в пещеру. Только не создавай проблемы.       Се радостно закивал.       И начал создавать проблемы.       Хуа Чэн как раз привязывал к ближайшему крепкому дереву вторую веревку, когда услышал смущенное покашливание за спиной.       — Сань Лан, извини, я плохо разбираюсь, как это застегнуть… Тут много деталей… Не мог бы ты?.. Если тебе несложно, конечно…       Хуа Чэн оглянулся и озарил ярким светом налобного фонаря поляну и Се, который виновато ему улыбался, придерживая у талии обвязку.       Великолепно, — мысленно заключил Хуа Чэн, бросая свое занятие, — ему достался лучший из напарников.       — Ты хотя бы равновесие на веревке держать сможешь? — проворчал он, присаживаясь перед Се на колени, чтобы помочь.       Парень зачем-то нацепил на себя, как на новогоднюю елку, карабинов, либо это сделал кто-то другой в туристическом центре, но в любом случае им было не место на ножных охватах — ремнях, опоясывающих бедра.       — Знаешь, — проговорил Хуа Чэн, снимая все лишнее, — если собираешься покончить с собой и ищешь необычный способ, я не буду тебя отговаривать. Твое право — умереть.       Над головой раздалось тихое:       — Спасибо, Сань Лан.       Хуа Чэн недобро хмыкнул.       — Но только попробуй сделать это сегодня в гробнице Его Высочества. И я тебя сам прибью.       Он подкрутил дельту, посильнее закрепил пряжки и машинально потянулся проверить натяжение в паху, но, коснувшись мягкой ткани штанов, застыл в нерешительности.       Хуа Чэн никогда не желал узнать, как кто-то реальный, вроде парня перед ним, может выглядеть без одежды. Потому что не желал узнавать ничего подобного о ненужных, мало приятных людях. Но сейчас эта неуместная и грязная мысль прошибла его током до самых костей, а взгляд неудержимо скользнул в самом интересном направлении, так удачно обрамленном тугими лентами снаряжения. Если бы не эти белые, точно у монаха в миру, тряпки, которые открывали лишь запястья и голову, наверняка можно было бы увидеть сильное, подтянутое, гибкое тело. Хуа Чэн откуда-то знал, что оно именно такое. Он знал.       О боже, как же он хотел прижаться к нему щекой и закрыть глаза, и чтобы ласковая рука настойчиво притянула его ближе, и чтобы чарующий голос приказал…       Пытаясь спастись от наваждения, но не имея сил подняться на ноги, Хуа Чэн беспомощно посмотрел вверх — в лицо Хуа Се…       …щёки у которого как-то странно розовели, а глаза блестели.       Внезапно в груди Хуа Чэна что-то приятно защекотало. А на ум пришла догадка. Ее сразу захотелось проверить.       — Нервничаешь? — спросил он и небрежно дернул за ремень, заставляя Се двинуть тазом вперед. Не ожидавший такой засады парень по инерции подался ближе, но, быстро осознав свое положение, отлетел сразу на чжан.       — Н-нет… Не нервничаю, — в отрицании Се замахал руками и завертел головой.       Хуа Чэн безжалостно допытывался:       — Это же твой первый спуск, разве нет? Совсем не нервничаешь?       — А, — Се недоуменно замер и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу, — ты об этом…       Хуа Чэн тоже замер, соображая, а потом… едва сдержал злорадный хохот, чтобы не распугать всю лесную фауну.       А догадка оказалась верна: грязные мыслишки пришли в голову неспроста! Наверняка благовоспитанный цветочек Се транслировал их на Хуа Чэна с самого начала. Но при этом пытался казаться таким невинным и простодушным. Интересно, что произойдет, если раздразнить его до крайней степени стыда? Вот будет представление.       — Думал, я спрашиваю, нервничаешь ли ты из-за того, что я ползаю перед тобой на коленях? — осклабился Хуа Чэн, вставая.       Под обличительным светом фонаря Се мгновенно залился краской по самые корни волос, став похожим на наливную, спелую сливу, и судорожно, как в последний оплот, вцепился в свою курточку. Возникло непреодолимое желание достать фотоаппарат и запечатлеть дивный момент. В своем обычном состоянии Се был безусловно красив, а в растрепанных чувствах — безусловно потешен.       — Жаль тебя расстраивать, но я не планирую делать это когда-нибудь снова, — продолжил добивать лежачего Хуа Чэн, прекрасно зная, что слегка лукавит.       Почуяв неладное, Эмин прискакал защищать своего нового любимого человека и ощерился на хозяина во все сорок два зуба. Вот уж точно — бесполезный пес.       Не знающий куда себя деть Се сразу бросился успокаивать животное, как бы между делом стараясь отвернуться, чтобы скрыть лицо. Но Хуа Чэн не отрывал от него взгляда, с необъяснимой жадностью подмечая все оттенки, играющие на покрасневших щеках.       — Сань Лан, у тебя странные шутки… — чужой голос прозвучал не обиженно, а как-то… грустно.       На секунду Хуа Чэну стало почти совестно за свое поведение, но лишь на секунду. Он с безразличием заявил:       — Соответствуют твоим реакциям. И не надумывай лишнего. Ты мне неинтересен ни в каком смысле.       — Да? — Се удивился настолько искренне, что Хуа Чэн не нашел новой колкости и просто ответил: «Да».       Они были готовы лишь спустя час. Поскольку идея о безопасности Се в пещере медленно, но верно становилась навязчивой, Хуа Чэн ненадолго присмирил свой язвительный рот и снова, но уже по-доброму попытался отговорить от похода. Все было без толку.       В результате некоторое время было посвящено тому, чтобы выдрессировать, как правильно совершать спуск и подъем, пользуясь страховкой. Объяснять пришлось без непосредственного контакта руками и телами: Се постоянно заливался краской, а Хуа Чэн… ему тоже было нелегко. К счастью, ученик попался смышленый. Это вселяло каплю надежды.       Но маленькие успехи тут же сменялись трудностями. Хуа Чэн попытался отдать свой целый шлем взамен на сломанный. Но Се вцепился в рухлядь, которую ему, как выяснилось, подарили, и ни в какую не соглашался принимать что-то лучше и качественнее.       — Пойми, — твердил Хуа Чэн, — тебе это отдали не потому, что в турцентре сидят добрые люди, а потому что им на тебя плевать. Как новичку, тебе надо больше всех заботиться о своей безопасности. Этот шлем треснет вместе с твоей головой при первой возможности.       — И пускай треснет! — возражал Се, прижимая к груди шлем, точно драгоценное сокровище. — Мне ничего не будет.       — Думаешь, ты бессмертный?       — Именно так я и думаю, Сань Лан.       На этих словах Хуа Чэн закрыл глаза и глубоко вздохнул. Терпение. Ему потребуется много терпения, чтобы все пережили эту ночь.       Затея от начала до конца держалась на соплях. Бесстрашный салага Се, который зачем-то рвался в подземелья. Хуа Чэн, который почему-то не мог устоять перед чужим просящим взглядом и жестко отказать. Был бы здесь кто-то другой, он давно бы спровадил помеху и шел к цели в одиночку.       Ваше Высочество, пожалуйста, сделайте так, чтобы все закончилось благополучно. Я просто хочу найти Вашу гробницу. Будьте так милостивы, укажите мне путь. И, пожалуйста, помогите мне и… этому… который со мной… вернуться обратно целыми и невредимыми.       Но стоило Хуа Чэну мысленно обратиться к Богу, отозвался стоящий рядом Се:       — Все получится, Сань Лан. Не переживай.       Хуа Чэн бросил на напарника косой взгляд.       — С чего ты взял?       Се пожал плечами и улыбнулся:       — Удача благоволит тебе.       — Но ты меня едва знаешь.       На это Се ничего не сказал, только посмотрел из-под ресниц и тут же отвернулся, спрятавшись за волосами. Хуа Чэну померещился румянец.       — Когда я был маленьким, мне сказали, что я родился под несчастливой звездой. Но после того, как судьба свела меня с Его Высочеством, мне начало везти. Возможно, ты прав, и мне благоволит удача. Только это не моя заслуга.       Неожиданно Хуа Чэна потянуло на откровения, хотя обычно он их не переносил. Ему всегда казалось, что, расскажи он о своих чувствах чуть больше, ограниченные люди изгадят все грязными подошвами и причинят если не боль, то очень неприятные ощущения. Но разве мог так поступить человек, сам чувствительно вспыхивающий по любому пустяку? Вот и Хуа Чэн думал — не мог.       Се прокашлялся и, выглянув из-за «шторки» волос, робко произнес:       — Наследный принц — не очень удачливое божество, и как бы он не хотел, он не в силах подарить тебе удачу, Сань Лан. Так что твоя удачливость — только твоя.       С этим можно было поспорить, потому что Хуа Чэн привык отстаивать честь Его Высочества всегда и во всем. Но Се не пытался оскорбить Бога или задеть веру Хуа Чэна. Он просто… констатировал факт. Поэтому ответ вышел таким же:       — Ну, если так, пусть она будет принадлежать Его Высочеству тоже. Мне для него ничего не жалко.       Се, все не отпускавший из объятий треснувший шлем, зашелся надсадным кашлем. Хуа Чэн вытащил у него из рук снаряжение и протянул бутылку воды, стараясь — от греха подальше — не соприкасаться пальцами.       — Ты точно готов?       Се зажмурился и сделал несколько обильных глотков, запрокинув голову. Хуа Чэн мог бы насладиться открывшимся видом на ходящий под тонкой кожей кадык, но все его внимание поглотила страшная татуировка в виде черной цепи, опоясывающей длинную шею. Это было тем, что скрывал воротник.       — Я готов, — Се пришел в себя и виновато улыбнулся, совершенно не заметив, что его «маленькая» тайна раскрылась. — Идем?       — Идем, — растерянно повторил Хуа Чэн, размышляя о том, что увидел.       Да уж. Самое время и место для таких открытий…       Когда лишние вещи, в том числе многое повидавший пакет, были подвязаны на дерево; страховки — повторно проверены; а Эмин сидел в сторожевой позиции, в которой, по-хорошему, должен был прождать хозяина до самого возвращения, — Хуа Чэн надел кожаные митенки (вторую, запасную, пару он отдал Се), закрепил веревку в спусковом устройстве и встал на край «колодца», предварительно расчищенного от оградительных знаков.       — Сначала я проверю, что там безопасно. Потом поднимусь за тобой, и мы спустимся вместе. Смотри, как делаю я, будешь повторять. Понятно?       Се кивнул.       — Ну, — вздохнул Хуа Чэн, привычным движением вынимая из-за пазухи амулет и целуя его. — С благословением Его Высочества…       Ботинки скользнули по отвесному краю; ночной свежий лес вокруг стал постепенно сменяться серыми каменными стенами, покрытыми мхом. Стрекот сверчков отдалялся. В нос ударил запах сырости, какой всегда обитает в темных природных местах вне зависимости от того, были ли дожди.       Не прошло и полминуты, как Хуа Чэн повис над площадкой совсем низко. Он внимательно осмотрел грот и, не заприметив ничего необычного, кроме обломков того, что прежде прикрывало вход сверху, ступил на землю, чувствуя, как скрипит под подошвой каменная пыль.       — Сань Лан? — беспокойно раздалось сверху. — Все в порядке? Сань Лан?! Ты не поранился?!       — Нет! Сейчас я осмотрюсь! — крикнул Хуа Чэн. Он повертел головой, пытаясь обнаружить проход вглубь. Тот — высокий и прямой, явно рукотворный — оказался аккурат у него за спиной. Отлично, мы на верном пути, — подумал Хуа Чэн, сбросил рюкзак, чтобы подниматься было легче, и громко сообщил: — Все хорошо! Жди меня!       Но у Се были другие планы.       — А я сам, не волнуйся! — воскликнул он и в следующее мгновение уже летел вниз.       Хуа Чэн только и успел, что выдохнуть «нет», а после лишь наблюдал, как изящный силуэт на фоне звездного неба ловко скользит по веревке, все приближаясь и приближаясь к нему. На это можно было смотреть вечность. И Хуа Чэн смотрел. А в последний момент, опомнившись, подхватил Се за талию, помогая мягко опуститься на землю.       Так вышло, что ладони случайно угодили под куртку и задравшуюся футболку, прямиком к горячему телу над поясом штанов. Очертания под пальцами напряженных мышц, гладкость кожи… Из-за острых тактильных ощущений, пусть через перчатки, на Хуа Чэна накатила волна восхитительной, пьяной слабости. Едва сохраняя связь с реальностью, он поспешно оторвал руки от чужой талии и отступил на шаг. Но было поздно. Он успел сойти с ума.       — Прекрасный ангел спустился с небес…       В гулкой тишине колодца шутливый комплимент, прозвучавший чересчур серьезно, сорвался с губ сам по себе. Его будто произнес кто-то другой. Возможно, это и был кто-то другой. Демон сладострастия, завладевший Хуа Чэном наверху и вырвавшийся наружу на дне этой черной ямы. Иначе как было объяснить… все эти чувства.       Се не заставил себя ждать и, забыв поправить одежду, обернулся, пуча большие от удивления глаза. Налобные фонарики, приделанные к шлемам, «встретились» лучами.       — А?       — М? — передразнил Хуа Чэн, прикинувшись, будто ничего не произошло. Но Се решил упорствовать и дрогнувшим голосом поинтересовался:       — Т-ты… что-то сказал, Сань Лан?       — Почему ты не подождал меня?       — Нет-нет… Ты сказал не это!       Должно быть, Хуа Чэна хотели в чем-то обвинить, вот только пунцовеющие щеки, сведенные брови и мученически закушенная губа не подходили для образа праведного гнева. Се не представлял, как жестоко подставляет себя такой реакцией. И не только потому, что по ней легко читалось, что он сам получает стыдное удовольствие от всех этих недоразумений, происходящих между ними, но и потому что у Хуа Чэна от нее срывало все тормоза.       — Какая разница, что я сказал? — Хуа Чэн заприметил рюкзак, который бросил к противоположной стенке буквально минутой раньше, и ему на ум сразу пришла новая выходка. Понадобилось приложить немалые усилия, чтобы сохранить лицо бесстрастным. Он сделал шаг навстречу. Се сразу же вспомнил про выбившуюся футболку и принялся заправлять ее в штаны, пятясь назад. — Знаешь, если ты не перестанешь краснеть, у тебя произойдет кровоизлияние в мозг, — Хуа Чэн продолжал наступление, пока не прижал Се к камням. — Под землей совсем другое давление, — пользуясь превосходством в росте, он навис над Се и стал неспеша опускаться, заставляя напарника также медленно стекать по стенке грота.       Фонари слепили глаза, зато лица были очень близко. А если расстегнуть застежки и сбросить мешающие шлемы, они стали бы еще ближе.       Хуа Чэн отчетливо чувствовал чужое прерывистое дыхание на своей шее, где за воротником висел амулет, и теплый, вкусный, отчего-то знакомый аромат волос, резко контрастирующий с сыростью вокруг. Его вело не хуже Се, только с одним отличием — ему не хотелось испуганно отступать. Наоборот, ему хотелось оказаться вплотную к влекущему телу… Где-то глубоко внутри он тоже трусил, не понимал и волновался, но необъяснимое, практически мистическое притяжение было в сотни раз сильнее. Будто Хуа Чэну подарили подарок, который он ждал тысячу лет. Как можно было сбежать от долгожданного подарка?       Когда они оба сели на землю, уперевшись друг в друга коленями, рука по инерции нащупала рюкзак. Точно. Именно его Хуа Чэн и хотел забрать. Он же пришел сюда, в пещеру, чтобы… Черт.       — Черт, — повторил Хуа Чэн вслух, вставая и отходя к противоположной стене.       Какой же он придурок. Он пришел на поиски гробницы Его Высочества, а сам устраивает бесстыжий балаган с парнем, которого видит впервые в жизни!       Наваждение отпустило. Хуа Чэн бросил прохладный взгляд туда, где до сих пор сидел застывший, как изваяние, Се, прижимая к груди колени с таким видом, будто вот-вот заплачет, и подивился сам себе. Это же надо!.. Может, он съел сегодня что-то не то? Ну не мог же этот парень в сетчатых кроссовках его в самом деле заинтересовать! Они виделись один раз — сегодня. И не знали друг о друге ни-че-го! Просто влечение к красивому телу? Но Хуа Чэн никогда не испытывал «просто» влечения, как бы красив человек ни был. И сейчас это было не просто… Существовало что-то еще, от чего внутренности сворачивались в урчащий комок удовольствия. Была ли здесь замешана осторожность манер, или деликатность фраз, или все вместе, создававшее неповторимую ауру этого человека…       Но об этом Хуа Чэн решил подумать позже, когда самое важное дело будет сделано.       Ваше Высочество, даруйте мне душевный покой и защиту от соблазнов. Я не должен принадлежать никому, кроме Вас.       Со стороны Се раздался приглушенный то ли всхлип, то ли стон. Хуа Чэн насторожился.       — У тебя где-то болит? — отрицательное покачивание головой. — Чего тогда хнычешь? — в ответ какое-то невнятное мяуканье. — Погромче, не слышу.       Се отнял ладони от лица и тихо, с трагичной интонацией попросил:       — Дай, пожалуйста, маньтоу. Я проголодался…       Хуа Чэн подумал, что пока не время для отдыха — они только спустились, но не станет же он морить человека голодом. Пришлось достать из рюкзака маньтоу — Хуа Чэн положил их к себе, поскольку не мог позволить Се идти в пещеру с пакетом.       — Сань Лан, ты себе тоже возьми, там много.       — Спасибо. Не хочется.       Пока притихший Се, стянув перчатки, увлеченно жевал булочку, Хуа Чэн осмотрел проход вглубь пещеры, но ничего нового не заметил, кроме того, что тот был создан искусственно много веков назад и явно намекал на то, что в конце коридора, где бы он не заканчивался, будет ждать древнее захоронение. С наибольшей вероятностью: гробница Его Высочество наследного принца Сяньлэ. Однако оставался небольшой шанс, что карта была подписана и нарисована неверно или вообще была подделкой, и в конце окажется какой-нибудь зал для религиозных служб одного из тех древних народов, что жили в этих краях. Но Хуа Чэн надеялся на лучшее. Нет, он верил.       Напарник как раз доел маньтоу, когда Хуа Чэн обратился к нему с вопросом:       — Ты же вроде не спускался раньше в пещеры? Почему тогда так резво спрыгнул?       Се вернул себе светлый цвет кожи и выглядел вполне спокойным, однако не спешил вставать, усевшись со скрещенными ногами на пыльном полу ямы. Вообще-то не стоило ему рассиживаться на холодных и грязных камнях, среди которых могло ползать черт знает что, но Хуа Чэн решил не лезть. Взрослый парень может ведь разобраться без него?       — Я не говорил, что не спускался… — негромко ответил Се. — Просто это было очень давно, когда не было таких приспособлений.       «Как давно это было? Сто лет назад?» — хмыкнул про себя Хуа Чэн, но комментировать не стал.       — Мне нужно отснять наш поход, — сообщил он, снимая перчатки и доставая из рюкзака миниатюрную камеру ночного видения, которая крепилась прямо к одежде. — Твое мнение меня не волнует, и снимать я все равно буду, но… Ты не против?       — Не против, Сань Лан.       — Прекрасно. Старайся поменьше попадать в кадр. Не хотелось бы всю память засорить твоей слащавой физиономией.       Сказал и сразу взглянул на Се, чтобы узнать, какой эффект произвели его слова. К сожалению, бурной реакции не последовало; хуже — на чужом лице не читалось никаких эмоций, кроме усталости. Должен ли был Хуа Чэн вести себя мягче, обходительнее?.. Ведь он с самой их встречи нападал с подколами и в целом поступал, как засранец. Завуалированно грубил. И все почему? Лишь из-за того, что Се был похож… Да и похож ли, в самом деле? Как по-детски и глупо.       — Хуа Се, пойми, я ничего против тебя не имею, — произнес Хуа Чэн, с демонстративной сосредоточенностью выставляя настройки камеры. — Просто я такой человек, вот и все, — он выдержал небольшую паузу, собираясь с духом, и наконец сказал: — У меня дрянной характер. Извини, если задел.       Се тут же встрепенулся.       — Не наговаривай на себя, Сань Лан! — горячо возразил он. — Тебе не за что извиняться!       Хуа Чэн отвлекся от камеры и пораженно вскинул брови.       — После всего, ты так считаешь?       — Да. Ты очень хороший.       В легком шоке Хуа Чэн наблюдал за тем, как Се, в очередной раз смутившись, но уже без посторонней помощи, подобрал валяющийся поблизости камень и принялся вырисовывать им какие-то зигзаги рядом со своими кроссовками. В груди Хуа Чэна тоже стало неспокойно. И слишком горячо. Прежде чем отвернуться, он невпопад буркнул:       — Смотри не влюбись. Мое сердце уже занято.       Камера все не желала как следует крепиться ни к карману рубашки, ни к петле от пуговицы, поэтому понадобилось прицепить ее к лямке рюкзака, что было крайне неудобно, поскольку рюкзак периодически приходилось снимать.       В конечном счете покончив с делом, Хуа Чэн поближе спрятал карту, поправил одежду, снаряжение, фонарь на шлеме и подошел к Се, призывно протягивая ладонь:       — Нам пора. Вставай.       Напарник не спешил принимать помощь, даже головы не поднял.       — Ну!       — Сань Лан?       — Да, это я, — вздох.       — …Кем, если не секрет?       — Что? — не понял Хуа Чэн.       — Кем занято… твое сердце?       Вот же любопытный Се. И как он осмелился, с его-то обостренной стыдливостью, на подобный вопрос? Неужели он правда успел в Хуа Чэна…?       Нет, глупости.       — Если мы останемся здесь, никогда не узнаешь. Дай мне руку.       Хуа Чэн деликатно сжал врученную ему узкую ладонь и потянул на себя.       Вскоре два высоких силуэта — один из которых был значительно выше — скрылись в темном длинном туннеле, оставив позади чистое ночное небо и свисающие в колодец веревки — единственный выход наружу.       Коридор был тесным, выложенным по полу и стенам шершавым, неровной формы гранитом и с полукруглым сводом потолка. Если он действительно вел к гробнице, то когда-то давно наверняка не считался за главный проход: Хуа Чэн не мог представить, как через такое узкое пространство могли нести тело или двигаться поминальной процессией.       Но, в любом случае, место являлось священным, и Хуа Чэн поспешил вполголоса напомнить об этом своему спутнику, который шел совсем рядом, вынуждено соприкасаясь плечами:       — Здесь нельзя ничего трогать без крайней необходимости, а тем более класть себе в карман. Во-первых, это владения наследника императорского рода и Бога, а не твое имущество, и во-вторых, это может быть опасно. Веди себя уважительно и осторожно. Понятно тебе?       — Конечно, Сань Лан, — Се ответил так же тихо, но Хуа Чэн почувствовал что-то странное в его интонации и, когда глянул вбок, заметил намек на улыбку.       Смешно, значит?       — И мысли свои держи при себе, — велел Хуа Чэн, а про себя добавил: «Это нас обоих касается».       В тяжелом воздухе висели частички пыли, за сотни лет впервые попавшие в лучи света. На полу то и дело попадались останки крыс и других мелких грызунов. Тело инстинктивно угадывало давление стен и потолка и что наклон туннеля увеличивается, уводя все глубже вниз. Идти таким образом предстояло около шести ли, отклоняясь от прямой лишь в некоторых местах не более чем на десять градусов.       Оба спутника шли молча, лишь шаги отскакивали от стен. И если Се все устраивало, то Хуа Чэн в какой момент осознал, что больше не может находиться в этой относительной тишине. Она не казалась зловещей или тревожной. Дело было в том, что хотелось слышать голос Се… Его нежный тембр. Пусть бы напарник говорил о чем угодно. Но чтобы он заговорил, Хуа Чэну требовалось начать, а начинать отчего-то было неловко.       — Мы спустились. Теперь расскажешь, что ты знаешь о Его Высочестве?       — Не сейчас, Сань Лан. Когда подойдем ближе к гробнице, я все расскажу, обещаю.       Блеф, чистый блеф, — подумал Хуа Чэн, но когда затихло слабое эхо последних слов, он понял, что первая попытка не удалась. Царило молчание, а острый дефицит чужого голоса никуда не делся. О чем еще спросить?       — У тебя есть татуировки? Я видел на шее.       Се на мгновение сбился с шага. Хуа Чэн не смотрел на него и мог лишь догадываться: спросил ли он что-то рядовое или залез, куда не надо.       А Се, будто оправдываясь, скороговоркой проговорил:       — Они нехорошие, я их никому не показываю.       — Так сведи, в чем проблема?       — Хм… Это непросто.       — Ты не выглядишь как человек, у которого вообще могут быть тату, — заметил Хуа Чэн и повернул голову, встречаясь с теплым взглядом.       — Почему? — удивился Се.       — Ты слишком правильный для этого.       — Я? Ха-ха-ха!.. — мелодичный смех прокатился по подземелью и заодно по позвоночнику Хуа Чэна, вызвав волну приятной щекотки. — Сань Лан, ты, должно быть, плохо понимаешь, какой я. Ведь я далеко не правильный.       От этих слов повеяло угрозой, но мнимой, для Хуа Чэна совсем неопасной. Щекотка внутри лишь усилилась. Снова повело куда-то не в ту степь, и захотелось проказничать.       — Мне стоит опасаться? — чуть склонившись к чужому уху осведомился Хуа Чэн. — Мы с тобой вдвоем, в замкнутом пространстве… О боже, как я раньше не подумал?       Се застыл на месте, беспокойно пытаясь что-то разглядеть в лице Хуа Чэна. Реакция была странной. Пришлось внести ясность:       — Я имею в виду, ты же можешь, ну, напасть на меня, или ограбить, или, чего доброго… обесчестить, — Хуа Чэн подленько усмехнулся и поиграл бровями.       К удивлению, Се не стал краснеть, а с облегчением выдохнул и продолжил путь.       — Опять шутишь, Сань Лан.       Шагая рядом, Хуа Чэн признался:       — Хочу уколоть тебя.       — Зачем?       — Не знаю. Просто хочу.       «Хочу слышать твой голос. Хочу видеть, как ты ведешься на мои провокации. Хочу, чтобы ты не знал, куда девать от смущения глаза, а я бы схватил тебя и заставил смотреть лишь на себя. Всегда. Вот — зачем.»       Но не мог же Хуа Чэн сказать это. Он сам едва понимал, что происходит у него в голове и сердце. Никогда с ним не случалось ничего подобного. Выдержки не приставать к Се не было никакой, и это несмотря на то, что гробница Его Высочества — сакральное место, которое он искал столько лет — становилась все ближе, и нужно было сосредоточиться на ней.       Наследный принц — тот, кому Хуа Чэн всю жизнь поклонялся. Тот, кого безмерно уважал и смиренно любил. Тот, о ком безнадежно мечтал. И Хуа Чэн наконец-то шел к Нему! Но… вместе с тем не мог перестать донимать неожиданный объект симпатии, как какой-нибудь управляемый гормонами подросток. Позор.       — У меня тоже есть татуировка, — сухо поделился Хуа Чэн.       — Да? — Се посмотрел на него — свет нашлемного фонарик метнулся к той стене, вдоль которой он шел. — А я не знал.       — Конечно, ты не знал. Откуда ты мог знать? В блоге я таким не делюсь.       — И то верно… — напарник тихонько кашлянул.       — Я набил ее сам, — веско сказал Хуа Чэн.       Се протянул восхищенное «о-о-о»:       — Ты красиво рисуешь, Сань Лан. Я видел… в блоге.       Хуа Чэну это польстило, но он не подал виду и уточнил:       — Моя татуировка — не рисунок, а надпись. Имя.       Се помолчал некоторое время, потом тихо шепнул себе под нос «значит, имя» и не стал уточнять, чье оно. А Хуа Чэн ждал. Ждал чего-нибудь не меньше: «Кем занято твое сердце?». Сейчас он был не прочь ответить честно, только вот Се, кажется, решил обходить двусмысленные темы за несколько ли. Помнится, как раз Хуа Чэн наказал ему вести себя уважительно и следить за мыслями. В итоге, пока напарник слушался и действительно не позволял себе лишнего, сам он летал в облаках.       Ваше Высочество, простите меня. Я испорченный. Я вас недостоин.       Фонарик Се метнулся вбок, по глазам ударил свет, и Хуа Чэн почувствовал на себе внимательный взгляд, а потом — мимолетное прикосновение к запястью. Неужели его хотят взять за руку?..       Внезапно для себя струсив, Хуа Чэн убрал руку подальше и поправил лямку рюкзака, которая и без того отлично сидела. И наткнулся на камеру. Класс. Устройство запишет не только их поход, но и все их разговоры. Как Хуа Чэн должен будет отсматривать материал? Выключив звук?       Воображение нарисовало картину будущего, что, вот, к утру они вернутся наружу и пойдут разными дорогами, и у каждого из них будут другие дни и другие встречи. Се, недолго побыв в его жизни, навсегда из нее уйдет, и видеть его таким настоящим, осязаемым, как сегодня, сможет уже кто-то другой. И держать за руку сможет кто-то другой. А Хуа Чэну останутся лишь записи с камеры.       Они шли дальше и дальше, а Хуа Чэн не замечал ни сужающийся путь, ни прыгающие тени, ни мрачную, затхлую атмосферу подземелья. Зато каждый раз едва заметно вздрагивал, стоило тяжелому воздуху, потревоженному движением двух людей, донести до обоняния приятный аромат волос спутника, чем-то напоминающий… благовония в храме.       Отвлечься. Надо было отвлечься. А на что отвлекаться, кроме праздных бесед?       Все же пересматривать видео сегодняшней ночи Хуа Чэн будет без звука.       — Чем занимаешься по жизни, Хуа Се?       — Я? — переспросил Се и, глупо похихикивая, забормотал: — Ну, как сказать… Ха-ха… Ну… Я… Как бы…       Хуа Чэн перебил:       — Отвечать необязательно. Это не допрос.       Се наклонил голову так, что фонарик стал светить ему прямо под ноги.       — Видишь ли, Сань Лан, не знаю, как назвать то, чем я занимаюсь. Раньше хотел помогать людям, попавшим в беду. Но я довольно невезуч, и чаще всего ничего не выходило. Хотя я до сих пор стараюсь… стараюсь помогать, как могу.       Хуа Чэн задумчиво хмыкнул:       — Ты социальный работник? Или волонтер?       — Верно! — обрадовался подсказкам Се.       — Хорошее занятие, — похвалил Хуа Чэн, а сам подумал: «чепуха на постном масле, люди — скоты, да еще и денег за такое не платят». Но сложно было поспорить: Се нашел идеальную для него работу. Зная его всего ничего, Хуа Чэн мог точно сказать — это самый человеколюбивый парень на земле, раз даже его он терпит.       — А ты, Сань Лан, чем занимаешься?       Хуа Чэн с гордостью ответил:       — Делаю все, чтобы о Его Высочестве не забывали.       — …       — Еще у меня мастерская. Работа по камню. Если нужно оформить патио или сад — это ко мне.       — Здорово… — наконец протянул спутник. Он будто хотел сказать что-то еще, но передумал.       — А где ты живешь? — полюбопытствовал Хуа Чэн.       — Ох… это… ха-ха… — Се в смятении хотел хлопнуть ладонью по лбу, а попал по фонарику, после чего поспешно принялся его настраивать — тот стал светить криво.       Хуа Чэн с интересом наблюдал за этими неловкими манипуляциями.       — Да ладно, это простой вопрос, — насмешливо сказал он.       — Я живу в этом городе, Сань Лан.       — А на какой улице? Ты недавно переехал? Я тебя раньше никогда не встречал.       А если бы встретил — не забыл.       Се выдавил как-то задушено:       — Последнее время я живу на окраине. Так сказать, незаконно в чужом здании…       Хуа Чэн подивился, посочувствовал и в некоторой степени восхитился. Се старается помогать людям, явно сам будучи в бедственном положении, причем наверняка из-за тех, кому помогает, потому что они, в свою очередь, ему не платят. Прям образец самопожертвования, какой не снился святым из пантеона.       Внезапная мысль пронзила Хуа Чэна так ярко, что он на секунду потерял способность видеть окружающий мрак. Вдохновленный, он выпалил:       — Когда выйдем, я дам тебе свой адрес! Я живу один, и у меня есть свободная комната. Ты можешь пожить у меня без оплаты. Если… хочешь.       Выпалил и только потом подумал, как глупо звучит. Но с другой стороны, совсем недавно он томился от того, что по утру им предстоит расстаться… Естественно, такая перспектива в завтрашнем дне обрадовала его, как ребенка.       — …Ты очень добр, Сань Лан. Спасибо большое.       Ответ Се был благодарным, а еще тихим и сдержанным, что значило лишь одно: «спасибо большое, но я откажусь».       Хуа Чэн уставился прямо перед собой — в глубину коридора. Настроение у него упало ниже всех подземелий, пробурило планету-мать и сгорело на ее раскаленном ядре. Не сумев справиться с собой, он сердито выплюнул:       — Это не доброта, а обычное человеческое отношение.       — Как скажешь, — примирительно молвил Се. — Кажется, мы подошли к развилке?       Хуа Чэн достал карту и сверился с ней. Все шло практически по плану: пройдя узкий коридор они оказались на небольшой площадке, из которой вело два прохода: один был перекрыт широкой каменной плитой, и предполагалось, что это и был главный — но до сих пор ненайденный — вход в гробницу; другой же зиял черным пустым провалом и увлекал дальше. Однако на карте проходы были расположены зеркально, что, в целом, было не столь критично. В трех соснах запутаться можно, а в двух не получится, как ни старайся.       Стены площадки, украшенные позолоченными канделябрами для факелов, были обработаны камнем, как и все в пещере. И по письменным источникам, сохранившим описания современников, напоминали подземелья императорского дворца Сяньлэ. А поскольку его точное местоположение в настоящие дни стало неизвестно, вполне возможно, что тут, неподалеку на склоне горы, когда-то возвышалась резиденция благородной семьи.       Хуа Чэн завороженно осмотрел канделябры и добрался до каменной двери-плиты. На ней были высечены тексты канувшей в небытие цивилизации, непонятные, путанные. Лишь некоторые слова он мог разобрать, благодаря тому что часто имел дело с древними текстами периода расцвета Сяньлэ.       Он провел по насечкам кончиками пальцев.       — Это защита от расхитителей гробниц, — послышалось позади.       — Да, я догадался, — Хуа Чэн достал компактный фотоаппарат для детальной съемки и сделал несколько фото со вспышкой. — Но мы же пришли не грабить. Нам бояться нечего, — десяток секунд он, не говоря ни слова, просто смотрел на плиту. — Как думаешь, Его Высочество мог бывать здесь, когда все это строилось? Видеть своими глазами? Я бы хотел увидеть то, что видел когда-то он…       Се промолчал. Наверное, ему нечего было сказать, ведь он ничего такого не испытывал, в отличие от Хуа Чэна. Который за недолгое время их знакомства словно «за компанию» успел позабыть, с каким неистребимым чувством потери дорогого человека живет. Иногда, наверное, неплохо отвлекаться от внутренних переживаний. Только вот он выбрал неудачный для отвлечений день — встреча с уникальными артефактами прошлого повлекла за собой болезненное протрезвление. И это они пока не дошли до самогó захоронения. Что будет, когда Хуа Чэн увидит гроб?       — Ладно, пошли дальше, — сказал он. — Времени не так много.       Вдвоем они нырнули в открытый проход. Он был широк, кладка, напоминающая светлую яшму, поднималась вверх колоннами, гармонично сливаясь с естественным обликом пещеры. Казалось, кто-то залил драгоценную смолу в формы до застывания, а потом уложил ее на стены, оставив почти нетронутыми потолок и пол. Под фонарями камень медово блестел.       Видимо, то, где они шли раньше, являлось больше техническими помещениями, и только здесь начиналась истинная гробница.       — Невычурное великолепие. Очень подходит Его Высочеству.       — Сань Лан, я должен тебе кое-что рассказать. О наследном принце.       Брови Хуа Чэна подскочили вверх, он заинтересованно обернулся к своему спутнику. Вообще-то, он давно перестал надеяться, что Се обладает хоть какой-нибудь информацией.       — Неужели ты что-то знаешь? — недоверчиво спросил он.       Се печально улыбнулся:       — А Сань Лан думал, я вру, что буду полезен?       — Да, — откровенно ответил Хуа Чэн. — Я взял тебя сюда только из-за красивых глаз.       Улыбка на чужих губах ослабла, а ресницы застенчиво затрепетали — обладатель красивых глаз разволновался. Но наслаждаться производимым эффектом Хуа Чэн ни себе, ни спутнику не позволил. Прежде всего из-за уважения к Его Высочеству. Но не в последнюю очередь потому что его предложение, а значит, его самого, вежливо отвергли, а значит… Значит, все эти ужимки Се мог оставить при себе. Пусть демонстрирует их тому, чье предложение окажется для него более подходящим.       — Говори, Хуа Се, если есть, что сказать.       Угадав по тону Хуа Чэна, что шутки кончились, парень медленно кивнул и весомо завел руки за спину, как старик, который собрался поведать длинную увлекательную историю своей юности внукам.       — Ты ведь знаешь, что принца два раза изгнали с Небес?       — Естественно знаю.       — А ты знаешь, что второй раз это произошло по его просьбе?       Хуа Чэн замер на месте, косясь на спутника, как на выказывающего первые признаки болезни душевнобольного. Но тот продолжил неспеша шагать вперед, не обращая ни на что внимания, и вдумчиво заговорил:       — По своей наивности и слабости принц совершил много непоправимых ошибок. Поддался на провокации врага, который хотел превратить его… в подобного себе монстра. И принц… почти стал монстром, и стал бы точно, если бы не последняя его ошибка, которая открыла ему глаза.       Хуа Чэн отмер и поспешил за Се, который, продолжая свою речь, ушел от него по коридору.       — И что за ошибка? — натянуто спросил он.       Се ответил:       — Последней ошибкой стало то, что по его вине рассеялась душа одного преданного существа. И хотя после этого принц сразу же вознесся во второй раз, он знал, что впредь не имеет права занимать положение на Небесах. Он должен был получить заслуженную кару и попросил об этом Верховного Владыку.       — И Владыка, как я понимаю, с радостью согласился?       Се одарил Хуа Чэна загадочной полуулыбкой.       — Сань Лан, если кто-то решил, что не достоин быть богом, Верховный Владыка не станет насильно удерживать на небесах.       Хуа Чэн хотел сказать что-то еще, но Се, не давая времени подумать, продолжил:       — Небожителя при изгнании всегда клеймят кангой, которая запечатывает его силы. Это… похоже на татуировку на лице преступника, совершившего нечто настолько ужасное, что нельзя забыть вовек. А принц делал непростительные вещи. Поэтому в свое второе изгнание он попросил сковать его еще одной кангой. Она должна была забрать у него удачу. Но восемьсот лет назад Верховный Владыка посчитал, что в противовес двум проклятиям будет неплохой поблажкой, если оставить принцу бессмертие на случай третьего вознесения. Как ты понимаешь, Сань Лан, принц не вознесся… Да и не хотел. А за те века, что он скитается среди людей, проклятие, забравшее удачу, начало действовать еще как проклятие забвения. О принце стали забывать. Люди, что встречают его, не запоминают его даже на день, будто он невидимка. И если бы кому-то захотелось, — Се бросил быстрый взгляд на Хуа Чэна, — чтобы о нем помнили или перестали его сторониться, у такого человека ничего бы не получилось. Хотя попытка его была бы безусловно благородна… — он вздохнул, переводя дыхание. — В общем, так принц и оказался в ситуации, где он не может ни вознестись, ни умереть, ни полноценно жить в человеческом мире. То есть вместо двух проклятий он стал заложником сразу трех. Но…       — Постой!       У Хуа Чэна пухла голова. Он не испытывал такого, изучая древние тексты на мертвых языках.       Вопросы толпились, как пассажиры в час пик в автобусе на самом популярном маршруте.       Как?.. Как Се мог все это знать?       «…и что было в голове Его Высочества, когда он просил об изгнании сразу после вознесения? До какого отчаянного состояния его довели, раз он решил, что это единственный выход? Как он мог просить забрать его удачу? О чем он думал? Неужели душа какого-то там существа стоила будущего Бога? А забвение? Я подозревал, что дело во всеобщем заговоре, но забвение… Как мог Цзюнь У, зная, чем все обернется, выполнить просьбу?! А он не мог не знать — статус не позволяет не знать. То же мне, Верховный Владыка! Я всегда подозревал в нем живодерские наклонности. Но… но… Вот она — несостыковка!»       — Ты сказал, — едва не по слогам проговорил Хуа Чэн, — «скитается среди людей».       — Да, — подтвердил Се.       — То есть ты хочешь сказать… — Хуа Чэн скептически изогнул бровь, — он, в смысле, Его Высочество ходит среди людей? И при этом… выглядит, как эти самые люди?       Се расплылся в широкой улыбке и покивал:       — Верно, Сань Лан.       Хуа Чэн многозначительно протянул: «ясно».       Можно было отматывать завернувшийся в трубочку мозг. Все, что сказал Се, было чистейшим вздором. Непонятно только, зачем он это придумал? Или у него действительно имелись незаметные на первых порах отклонения? Хуа Чэн просканировал спутника скептическим взглядом.       Про физическое тело бога — то были сказки похлеще плоской земли. Его Высочество перестал обладать телом сразу после первого вознесения. Происходило бы это иначе, весь действующий пантеон мог бы иметь бессмертные тела и из поколения в поколение прогуливаться по улицам вместе с горожанами, но почему-то божества лежали в гробницах, чаще всего при самых крупных своих храмах, если не имели фамильной усыпальницы.       — Не может небожитель ходить среди людей, — подвел итог размышлениям Хуа Чэн. — Его Высочество истлел восемьсот лет назад и покоится в гробу, к которому мы идем. Все остальное — выдумки, не более.       — Как ты тогда представляешь его пребывание в этом мире, Сань Лан? — рассуждал Се. — Ведь ты имеешь с ним связь, или я не прав?       Хуа Чэн поразился настолько наглому вопросу.       — Имею я с ним связь или нет — мое личное дело. Желаешь познать духовный мир и пообщаться с Богом — добро пожаловать в храм. Именно для этого я его строил.       — А как же канги?       — А что — канги?       — Как принц носит канги, если у него нет тела? — не отставал Се.       Хуа Чэн, теряя терпение, обманчиво ласково объяснил:       — Во-первых, про канги сказал мне ты, поэтому их существование не доказано. И во-вторых, неужели ты считаешь, что все настолько топóрно? Если изгнали с Небес — живешь среди людей, если наслали проклятие — носишь клеймо на теле? Ты такой простой, Хуа Се…       Спутник, опустив голову, пнул какой-то камешек носком кроссовка. Хуа Чэн проследил взглядом за выражением чужого лица и заметил, что Се кусает губы, точно пытаясь не рассмеяться. Хуа Чэну это не понравилось. Впервые за все время их знакомства он почувствовал настоящую неловкость.       Се, как будто прочитав состояние напарника, рассеял напряженное молчание очередным экскурсом:       — Раньше люди, развившие духовные силы, могли жить столетиями. А боги тем более имели бессмертные человеческие тела, однако по своей воле никому не являлись. Но мир начал сильно меняться. Мест для самосовершенствования становилось все меньше, и первые теряли силы и умирали раньше, а вторые перестали спускаться с Небес и в конце концов отказались от земных воплощений. Если бы кто-то решил проверить останки в гробницах известных богов, то обнаружил бы, что умерли они намного позже, чем принято считать, а некоторые из гробов вовсе пусты. Но никто не станет их эксгумировать по понятным причинам…       — Откуда ты можешь это знать? — Хуа Чэн упрямо отказывался признавать правоту Се, несмотря на то, что его слова идеально объясняли все несоответствия, что попадались за многие годы изучения биографии наследного принца. Когда все сходится так идеально — это и есть самая большая ловушка.       — Интересуюсь историей, — Се пожал плечами.       — Я тоже. Но почему-то об этом никогда не слышал.       — Ты просто очень юн, Сань Лан, чтобы знать все сразу, — он посмотрел на Хуа Чэна теплыми глазами, в которых плескалось какое-то сложное, нежное чувство. Или, может быть, это были лишь блики фонарей.       Сознание, завороженное игрой света, не желало больше сопротивляться. Если снаружи им с Се станет не по пути, то можно же насладиться хотя бы тем временем, что отведено им в пещере? Это ведь… не преступление.       — Разве я не старше тебя? — голос Хуа Чэна невольно опустился до шепота.       — А тебе хочется думать, что из нас двоих старший ты? — Се, не отводя взгляда, тоже заговорил чуть тише.       — Я же вижу, что тебе точно меньше двадцати пяти, — Хуа Чэн взял чуть вбок, «случайно» соприкасаясь плечами. — Будь вежливым и называй меня «гэгэ».       — Мне кажется, не вежливость тебя волнует, Сань Лан…       — Да? А что меня волнует?       Секунда, две — и Се в лучших традициях спортивной ходьбы улепетывает вперед. Хуа Чэн рассмеялся бы в голос, если бы позволяло место.       Правда, далеко беглец не ушел, остановившись у границы туннеля. В воздухе давно появился запах влажности, однако Хуа Чэн списывал это на увеличившуюся глубину подземелья. Но вот на дальности видимости фонаря заблестела вода. Подземная река. Там, где оканчивался проход, отделанный яшмой, был один из «берегов». Хуа Чэн притормозил рядом с Се и посмотрел по сторонам. Вода протекала по большому пустому пространству. Вдалеке, во тьме, виднелась отвесная стена, в центре которой угадывалось продолжение пути. Но если поднять голову, нельзя было различить «потолка» — свет не добирался до него. Складывалось впечатление, что…       — Этого здесь не было.       Странное высказывание, но Хуа Чэн согласился. Должно быть, когда-то здесь был единый слитный коридор, а потом землетрясение или еще какие-то природные катаклизмы образовали это огромное по ширине пологое русло, приходившее непонятно откуда и уходившее непонятно куда.       — Нам прямо, — заявил Хуа Чэн. — По воде.       Се почти шагнул в мерно, на грани слышимости журчащую реку, когда Хуа Чэн поймал его за локоть:       — Куда собрался?       Се свел брови.       — Ты промочишь обувь, — Хуа Чэн посмотрел на чужие кроссовки с сеточкой. При внимательном рассмотрении было заметно, что те пережили не один сезон, хотя выглядели очень опрятно, и после того, как в них сегодня путешествовали по ночному лесу и спускались в пещеру, ни капли не испачкались.       — О, — понимающе кивнул Се. — Точно, спасибо, Сань Лан. Я их сниму.       Такая глупость сразила Хуа Чэна наповал.       — Ты вообще в своем уме? — процедил он, снимая рюкзак и вручая его Се. — Хочешь изрезать ноги непонятно обо что и занести заразу?       — Но тогда…       — Я перенесу тебя на спине, — безапелляционно заявил Хуа Чэн, опускаясь на корточки. — Запрыгивай.       Камни под подошвами Се хрустнули. Хуа Чэн взглянул на спутника снизу вверх и увидел, как тот, прижимая к себе рюкзак, испуганно пятится.       — Ты серьезно? — Хуа Чэн опознал румянец, раскрасивший щеки и изящные скулы.       Без сомнений, столь бурная реакция была очень приятна, но если это станет препятствием для того, чтобы дойти до гробницы, ничего хорошего в этом нет. А мочить ноги и зарабатывать простуду Хуа Чэн в любом случае не позволит. Если Се не согласится, то что тогда? Они не сдвинутся с места? Или придется его связать и закинуть на плечо?       Пока Хуа Чэн просчитывал варианты, Се нервно теребил рюкзак.       — Сань Лан, я очень тяжелый, и вообще… Не нужно этого… Ты тоже обувь промочишь, а если мы вдвоем будем мокрые, не так обидно…       — У меня непромокаемые ботинки, — Хуа Чэн демонстративно ударил кулаком по носку одного из своих дубовых тимберлендов и подбодрил (чего, кажется, никогда ни с кем прежде не делал): — Давай, Хуа Се, забирайся. Кто тебя еще так покатает?       Парень грустно вдохнул, выдохнул, видимо, смиряясь со своей участью, накинул рюкзак и подошел к Хуа Чэну, неуклюже пристраиваясь сзади.       На плечи легли теплые ладони, а стройные ноги оказались по бокам, и на мгновение Хуа Чэн засомневался, а сможет ли он сам пережить предстоящий опыт. Но отступать он бы ни за что не стал.       Когда он поднялся на ноги, Се держался за него самыми кончиками пальцев и отодвигался так далеко, что поймать его удавалась лишь под икры.       — Прицепись ко мне крепче. Неудобно.       — Сань Лан, я же говорил, я тяжелый, поэтому… — Се щебетал что-то еще, его фонарь, теперь оказавшийся у Хуа Чэна за спиной, суматошно светил то влево, то вправо.       — Неудобно, потому что ты создаешь дополнительную тяжесть своей позой.       — Но… Сань Лан…       Хуа Чэн стоял на полусогнутых из-за того, что Се прицепился к нему на спину несгибаемой металлоконструкцией, и уже утомился, хотя они не сделали ни шага. Все манящие картинки, которые Хуа Чэн нарисовал в голове, разбились о жестокую реальность. На чужое смущение тоже стало плевать с высокой колокольни. Чуть повернув голову, он крякнул:       — Просто приклейся ко мне, как обезьяна к пальме. Ну!       К удивлению, Се сразу послушался, да так рьяно, что они ударились шлемами: крепко прижался грудью к спине, руками обвил шею, ногами — талию. И затих.       Хуа Чэну стало намного легче, и он почувствовал и чужое прерывистое дыхание, и слегка загнанный стук сердца, и форму тела, которое прилипло к нему, как влитое, перестав быть жестким. Руки от локтевых сгибов до кончиков пальцев ощутили неожиданно атлетичные бедра в мягких спортивных штанах и едва заметно сжали их.       — Молодец, Хуа Се… Не отпускай меня, пока не скажу.       Так, превратившись в единое целое, двое начали переход через реку. Прозрачная вода, сквозь которую проступали обточенные бесконечным течением камни, омывала ноги, тянула холодом и свежестью. Со спины, создавая невообразимый контраст, согревало волнующее тепло живого тела.       И хотя в этом огромном и суровом подземном пространстве со всех сторон обступала тьма, а свет давали лишь два небольших налобных фонарика, усиленные отблесками воды; и хотя никто не знал о том, что в глубине горы сейчас бредут два человека, с которыми может произойти что угодно, и никто не станет их искать — Хуа Чэна не тревожило ничего. Он надолго погрузился в себя, чтобы найти то чувство, которое делало его таким спокойным. И нашел. Это была безопасность. А потом он нырнул еще глубже, чтобы понять, почему ему безопасно. И понял. Потому что рядом был Се.       Тут, с едва знакомым парнем, Хуа Чэн забыл, что было вчера. Лишь номинально знал о том, что будет завтра. Он находился в настоящем и не хотел торопить будущее или, что было для него привычнее, вернуть прошлое.       Его Высочество продолжал существовать в каждой мысли, но это не приносило обычного глухого отчаяния, незавершенности. Теперь все казалось цельным, правильным, хотя Хуа Чэн все никак не мог понять — или не хотел заметить, какой именно паз заполнился. Наверное, — подумал он, — все дело в том, что Его Высочество так близко. Там, у его гроба будет какой-то ответ. Там что-то должно случиться…       В какой-то момент Хуа Чэн нашел идеальный ритм шагов, ощутил уверенность в том, как ступать на камни так, чтобы уменьшить скольжение. Приноровившись, он планировал добраться до другого берега побыстрее, вот только Се, сидевший тихо и неприметно, начал беспокойно ерзать, а потом вовсе зашипел, вцепился в него ногтями через рубашку и стал выскальзывать из рук ужом.       — Что случилось? — замерев, спросил Хуа Чэн. Позади притихли. — Веди себя хорошо, мы уже на половине реки.       Однако стоило сделать пару шагов, как Се завозился опять.       — Ты хочешь свалиться в воду вниз головой и утянуть меня? — пригрозил Хуа Чэн.       — Отпусти, — не своим голосом пискнул Се.       Да что с ним?       — Не отпущу! Потом будешь хлюпать холодными кроссовками. Отморозишь ноги или еще чего похуже. И неизвестно, что это за вода. Вдруг она отравлена какими-нибудь паразитами, об этом ты не подумал?       Хуа Чэн рывком перехватил Се и, просунув пальцы под ремнями снаряжения на бедрах, вплотную усадил его обратно себе на талию. Но так и застыл, услышав сладко-болезненный стон и почувствовав… кое-что почувствовав через неожиданно тонкие слои одежды. Хуа Чэн не догадывался, какой чувствительной в определенных ситуациях может быть поясница, но обостренное во мраке осязание делало свое дело.       — Ты… — он шумно сглотнул.       Но что тут скажешь? «Тебе натерло?». Или — «Это из-за меня?».       В миг все в теле Хуа Чэна стянуло в тугие пульсирующие узлы — и в горле, и в груди, и особенно в штанах. Колени онемели, пальцы в ботинках поджались. В местах соприкосновения с другим человеком кожа горела огнем. Не понимая, что делает, Хуа Чэн с силой впился в чужие бедра сквозь штаны. В ответ прямо над ухом раздалось жалобное мычание, спустившееся пьянящей щекоткой от затылка до копчика. Се обхватил ногами сильнее, и Хуа Чэн успел пережить мгновение страха и восторга, будто сейчас исполнятся все желания, о которых он не смел и помыслить, но тот лишь оттолкнулся и оказался как можно дальше, вытянув ноги и держа Хуа Чэна за плечи самыми кончиками пальцев исключительно для баланса.       — Отпусти, — затравлено прошептал Се, сердце которого билось громче его шепота.       — Нет, — Хуа Чэн и под страхом смерти не отпустил бы, а сейчас — подавно. Куда он отпустит испуганного собственным возбуждением парня, который в панике точно запутается в ногах, навернется в этой огромной луже, ударится головой, шлем расколется и… В общем, нет. — Не отпущу тебя.       Тут, напугав резкой сменой громкости, Се отчаянно взвыл:       — Я отвратительный! Отвратительный! Гадкий! Плохой! Отпусти! Не надо до меня дотрагиваться!..       В истерике он мял и дергал на плечах Хуа Чэна красно-клетчатую ткань рубашки, дергался сам. Хуа Чэн пошатнулся, но быстро вернул баланс.       Ему стало жалко Се. Жалко этого доброго, бесхитростного парня, который, наверное, считал, что угодил в патовую ситуацию. Но правда была такова: Хуа Чэну самому было катастрофически тесно в брюках. Хотелось поделиться, что проблема у них одна на двоих и крайне желательно придумать совместное решение… Но это напугало бы Се до обморока.       Однако по подрагивающим на плечах ладоням, несчастному голосу (от которого пульсировало, где не надо) он угадывал, что парень, как бы не отбивался и не противился, не хочет оставаться со всем этим один на один. Возможно, он ждал, когда Хуа Чэн развеет стыд и неловкость и успокоит. На деле ведь не произошло ничего страшного, а уж тем более отвратительного…       — Хуа Се, ты хороший человек, — убежденно сказал Хуа Чэн то, что, как ему показалось, от него хотели услышать. И судя по вскрику: «Я тебя не слышу!» — попал в точку. — И, я уверен, добрый и достойный. Не говори о себе дурного.       — Не слышу, не слышу, не слышу! — мотал головой Се с такой силой, что заставил Хуа Чэна переступить с ноги на ногу.       — И красивый, — чуть глуше добавил Хуа Чэн, хотя это явно было лишним.       — Нет-нет-нет!       — Я не стану относиться к тебе хуже из-за такого пустяка. В этом нет ничего плохого. Не бойся ни себя, ни меня.       Вдруг — тишина. Неужели успокоился?       Как только Хуа Чэн посчитал, что можно двигаться дальше, истерика вновь дала о себе знать.       В этот раз Се скомкал рубашку Хуа Чэна за воротник вместе с ниткой от амулета, притянул к себе и бессвязно забормотал, опаляя горячим, влажным дыханием открытую шею:       — Даже после смерти не будет мне покоя… Это ужасный позор… Я не достоин ни ходить по земле, ни лежать в ней… Могила меня не примет…       От физического томления перед глазами плыло, а силы из конечностей утекали в пах. Мучительно желанная тяжесть давила на спину. Хуа Чэн не мог ни отстранить Се, ни окончательно слиться с ним. Это была пытка, чистейшая пытка.       — Не драматизируй, — прохрипел он низким, словно чужим голосом. — Это случайность, никто от такого не застрахован.       — Ты… издеваешься надо мной, Сань Лан…       — Да разве я издеваюсь?       — Ты же… Это… Ты… Меня… — Се начал глотать слова.       Все, пора было прекращать этот нервный срыв.       — Успокойся, Хуа Се. Скоро пройдет.       — Не пройдет, пока ты так близко! А-а-ах…       Хуа Чэн удобнее подхватил Се, со всего маху припечатал его к себе — тот задохнулся и по инерции обвил шею Хуа Чэна руками — и зашагал к суше.       — Я пойду быстро, — предупредил он в процессе, расплескивая во все стороны воду. Но очень скоро осознал, что чем быстрее он идет, тем интенсивнее трение… Се то напрягался, то обмякал, сопел и не подавал признаков сознательной жизни. — Так, буду идти помедленнее…       — …       — Продолжишь сползать — и я никого из нас не донесу.       — …       — Если бы ты не страдал из-за своего надуманного стыда, уже бы покончил с проблемой и расслабился. Я не против, чтобы ты…       Несмотря на обычно мягкий тембр, в это раз Се практически взревел:       — Сань Лан, закрой рот сейчас же!!!       Но Хуа Чэна несло нещадно. Гормоны никак не разрешающегося удовольствия — то ли своего, то ли чужого — давили на мозг и перекрывали кислород к тем зонам, что отвечают за здравый смысл.       — Я ищу варианты. Например, ты можешь пролезть между нами рукой и…       Сзади раздался странный звук, похожий на кваканье, и Хуа Чэна схватили за щеки, зажимая рот крепкими ладонями.       — Прости! — искренне извинился Се. — Но я должен был это сделать…       В вынужденном молчании они прошли вторую половину пути. Хуа Чэна мучила легкая вина за то, что, кажется, своими словами он распалил и так перегретого Се до невменяемости. Но собственническая, жадная радость плевала на вину и перевешивала чашу весов в свою пользу. Все внутри плясало и рокотало от сладостного понимания: в твою спину упирается напряженное и очевидное доказательство интереса к тебе. И пусть тебе зажимают рот дрожащими пальцами, пусть кричат судорожное «нет-нет-нет», но уже ни для кого нет ничего тайного. Остается лишь решить: что делать дальше.       Когда они оказались на берегу, пальцы на губах разжались, Се мешком свалился с Хуа Чэна на сухие камни и, сгорбившись, надолго замер недвижимым изваянием. В такой позе он очень походил на коленопреклоненную статую, только у той волосы лежали ровно.       По всему было заметно, как сильно он устал. А тот, кто его нес, наоборот, не знал, куда девать перевозбуждение.       — Воды? — предложил Хуа Чэн, заботливо снимая с плеч спутника рюкзак.       — Гм.       Пока Се, зажмурившись и запрокинув голову, жадно присасывался к бутылке, Хуа Чэн, соскучившийся за время переправы, неотрывно любовался им: абсолютно красное лицо, всклокоченные под шлемом волосы, испарина над верхней губой, ну и, конечно, выбивающаяся из гармонии татуировка, которая, впрочем, добавляла остроты. В таком виде Се более естественно представлялся в другой обстановке, домашней и безопасной. Спальной… Картины совместного быта и чего-то большего атаковали Хуа Чэна неизлечимым вирусом.       Окончательно на смелость подтолкнуло странное предчувствие, внезапно коснувшееся сердца. Предчувствие, будто кто-то из них двоих сидел в уходящем поезде, а второй оставался на платформе, и неминуемо близилась минута расставания. И если не скажешь сейчас, если не остановишь, то уже никогда и ничего…       Спросить подобное было сравнимо с прыжком в ледяной бассейн, но Хуа Чэн, задержав дыхание, все же спросил:       — Я нравлюсь тебе?       Се со свистом втянул в себя воздух и отвернулся, пряча глаза.       Да. Да. На языке смущения это значило «да»! Хуа Чэн быстро его осваивал.       — И… ты мне… тоже… — он облизал пересохшие губы. — Почему ты не принял мое приглашение пожить у меня? — подумав, поспешил объясниться: — Если это слишком быстро, давай встретимся на нейтральной территории? Сходим… не знаю. Куда захочешь. Честно говоря, у меня не было отношений. Я никого никуда не водил и не знаю с чего начать… но я все устрою по твоему желанию, — тут Хуа Чэна прошиб холодный пот: — Или у тебя кто-то есть?       — Нет, Сань Лан, — наконец подал голос Се, все так же глядя в сторону.       С сердца будто камень сбросили. От облегчения закружилась голова.       — Тогда, может, ты… ну… я раньше не задумывался, но для меня условности неважны. Я люблю не за это. В смысле… Не люблю, а… черт, — Хуа Чэн нервно потер переносицу, удивляясь: когда он успел стать настолько косноязычным. — Я имею в виду, может, для тебя это важно. И тебе некомфортно, потому что я… парень. На это я никак повлиять не могу, но я ни в коем случае не буду делать ничего такого, что бы тебе не понравилось. Вернее, я сделаю все, чтобы тебе было очень хорошо, и мы могли бы…       Се, до этого молча выслушивающий спонтанные излияния чувств, резво поднялся на ноги, неглядя вручил Хуа Чэну бутылку и сухо попросил:       — Помолчи, пожалуйста, будь так любезен. Или я буду вынужден снова закрыть тебе рот.       В испорченном воображении Хуа Чэна возникли картинки того, как ему закрывают рот. Безотчетно он посмотрел на губы, влажные от питьевой воды — и они поджались под его взглядом.       Тем не менее, Се сделал вид, что ничего не произошло, и спокойно зашагал дальше в пещеру, оставив Хуа Чэна чуть позади. Когда тот, отставая на несколько шагов, последовал за ним, Се заговорил снова, но в его голосе не было привычной мягкости, хотя и строгость казалась напускной:       — Скоро мы войдем в гробницу наследного принца. Веди себя подобающе.       — Ага…       Ну вот, Хуа Чэн, докатился… Тебя призывают к приличию. А что думает Его Высочество, если видит, что творится рядом с его гробом?..       — И больше не издевайся надо мной, — с ноткой уязвленности добавил Се.       А вот это — бессовестная клевета!       — Я не издевался! Я сказал искренне! — возразил Хуа Чэн, но, вспомнив ранние подколы, исправился: — Мое признание — искренне, — он пнул какой-то камень, попавшийся под ноги, но тот не отлетел, а заскочил под подошву, заставив запнуться и чертыхнуться. — Остальное забудь…       Ты мне очень понравился. Сначала я не понял этого, вот и говорил глупости.       Се, будто отвечая на его мысли, со знанием дела произнес:       — Это скоро пройдет, Сань Лан. Ты всего лишь увлекся, не более.       Убежденность в чужом голосе в миг вывела из себя. Хуа Чэн невольно выпустил колючки, которые выпускал каждый раз, когда его пытались убедить, что всего его мысли и чувства — бессмысленная глупость, от которой нужно отказаться:       — Ты не знаешь, какой я человек, Хуа Се, и как увлекаюсь! Пока ты прямым текстом не отошьешь меня, я, уж поверь, от тебя не отстану. Но есть подозрение, что не отошьешь. Иначе ты бы уже сделал это. Уверен, ты просто до ужаса боишься собственных чувств, поэтому заставляешь запихать подальше мои.       Чужие плечи заметно вздрогнули; руки, свободно болтающиеся по бокам, сжались в кулаки наверняка до впившихся ногтей. Весь съежившись, хотя и не переставая шагать, Се излучал стыд и… боль.       Хуа Чэна как по голове ударило. Вот он урод… И что он только мелет своим дрянным языком?! Реально крышу сорвало — хуже, чем подростку в пубертат.       Он постарался нагнать спутника, но тот засеменил быстрее, не позволив.       — Я веду себя, как дурак, извини! — воскликнул Хуа Чэн в два раза быстрее удаляющуюся спину.       Когда стало казаться, что они больше не заговорят и теперь Хуа Чэну остается втемяшиться в особо острый выступ на стене, чтобы больше никого не расстраивать своим существованием, Се произнес очень трагично:       — Ты ничем меня не обидел, Сань Лан. Дело в том, что я, вне зависимости от своего желания, не могу… ответить на твои чувства.       — Но… — начал было Хуа Чэн.       — Не спрашивай почему! Просто не могу. Так что впредь не будем об этом…       Поезд отчаливал. И Се сидел в вагоне, отвернувшись от окна, в которое настойчиво подавал знаки Хуа Чэн. Нестерпимо хотелось добежать до этого чудесного человека, упасть перед ним и обхватить за ноги, извиняясь и прося… остаться. Не уходить безвозвратно.       Глупость. Но откуда это все было в Хуа Чэне? Он понятия не имел. Но оно было, и казалось, что было давно. Дольше, чем он помнил себя.       Он любил Его Высочество, не просил большего и был уверен, что люди, не говоря об остальных богах, слишком никчемны, чтобы кто-нибудь из них мог хотя бы сравниться по значимости в его сердце с наследным принцем. Но, посмотрите, вот этот человек. Совсем не знакомый, но разделяет с ним дорогу. Такой близкий, но отказывается от взаимности, которая висит в воздухе… Живой, пылкий, светлый и далекий. Как само счастье. Как лучший день, которого долго ждешь, а потом вспоминаешь с нежной тоской до последнего вздоха.       Не можем ведь мы расстаться после всего. Невозможно. Не должны.       Хуа Чэн не мог больше скрывать от себя, что влюбился с первого взгляда. Никогда бы он не подумал, что способен влюбиться в кого-то живого, подвластного теплому прикосновению. Еще днем не получилось бы это вообразить. А теперь он мечтал просто слышать дыхание Се. Видеть его улыбку. Да что уж там, достаточно было смотреть, как тот идет, не оборачиваясь, в треснутом шлеме, в до сих пор чудом чистой курточке, в штанах с одной задранной во всей этой неразберихе штаниной и…       Что-то отвлекло и от мыслей, и от созерцания. Хуа Чэн присмотрелся, устремив луч фонаря прицельно на чужие ноги, и увидел. Татуировка на правой лодыжке, в точности повторяющая ту, что находилась на шее.       — Как тебя зовут? — без особого выражения спросил он. — Хуа Се — это же не твое настоящее имя.       — Скоро узнаешь, Сань Лан, — так же ровно вторил Се.       — А тебе неинтересно узнать мое имя?       Молчание было ответом.       Туннель начал спускаться под крутым наклоном. Угадывалось, что здесь когда-то просела земля. В принципе, если бы не естественные изменения, вроде возникшей в центре пути реки, вполовину созданная людьми пещера совсем не вызывала бы затруднений. Она не вихляла лабиринтом ходов, не заставляла протискиваться в узкие лазы. Хуа Чэна немного расстраивало, что они с Се так легко преодолевали ее по отдельности и больше не было причины оказаться ближе. С другой стороны — простой безопасный спуск позволял не переживать о сохранности спутника.       Свет фонаря уловил впереди контур выхода из туннеля и новую лакуну. Хуа Чэн проверил карту: если это не очередной «редизайн» природы, то они дошли до цели.       Ноги сами по себе ускорили шаг; непослушная рука по дороге поймала руку охнувшего от неожиданности Се. Хуа Чэн утягивал парня за собой, но как только они вступили в зал, — застыл на месте. Се врезался лицом ему в плечо.       — Ой!       — Тихо, — шикнул Хуа Чэн.       Он слепо покрутил головой — налобного освещения было недостаточно — и вытащил из рюкзака ручной прожекторный фонарь. Щелчок включения и…       Взору предстали высокие ступени, уходящие вниз к монументальному залу с колоннами. Древнему. Впервые освещенному электрическим светом. Нетронутому никем за едва ли не тысячелетие.       Благоговейный трепет перед тем, что важнее и больше тебя, такого маленького и лишнего, сжал легкие.       Везде, от темного каменного с прожилками пола до вырезанного в горной породе потолка, инкрустированного драгоценными камнями, как ночное небо — звездами, лежал толстый слой пыли, но он не мог перекрыть ни сумрачное сияние «неба», ни отливающей коралловым цветом глазури на стенах. В самом центре, на небольшом возвышении, оплетенном, как венком, каменными цветами, стоял постамент, идеально подходящий по форме для гроба. Но постамент был пуст.       Свободной рукой Хуа Чэн выдернул из кармана карту. Все было в точности, как в ней нарисовано. Несмотря на свою простоту, она не подвела: они стояли в зале, где должен был располагаться саркофаг, но…       — Почему?..       С высоты ступеней Хуа Чэн еще раз осветил обширное пространство, убеждаясь, что в помещении, кроме интерьера, совершенно ничего нет.       Снова — ничего. Снова… Столько лет поисков и надежд. Где, как ни в последнем пристанище императорского наследника, должно было быть хоть что-то!       Может, это вовсе не гробница наследного принца Сяньлэ?       Хуа Чэн выронил карту и закрыл лицо ладонью. Ему следовало родиться не сейчас, а века назад, чтобы суметь собрать все крупицы по порядку и сложить их самому. Чтобы не бегать по всей стране, хватаясь за любые упоминания, которые всегда, без исключений, ни к чему не вели.       Это было похоже на поиск песни, которую слышал в далеком детстве. Никто, кроме тебя, не знал ни мелодию, ни слова и не мог подсказать или напеть. Да и ты начал забывать. Начал сомневаться, а слышал ли ты вообще ту мифическую песню.       — Сань Лан, — Се тронул за предплечье, возвращая в реальность, — давай спустимся. На противоположной стороне что-то есть.       Пребывающего в каком-то трансе Хуа Чэна крепко взяли за руку, сплетая пальцы, и повели вниз.       — Смотри. Это вход в склеп.       Невысокая, в рост Хуа Чэна ниша в стене была перекрыта плитой, разделяя зал и то, что, по всей видимости, действительно было склепом. На этой плите, как и на той, что осталась позади — в коридорах, были высечены древние письмена и защитные символы. Хуа Чэн положил ладони на холодный шершавый камень, толкая сначала слегка, а потом со всей силы, но плита не сдвинулась ни на полцуня.       — Здесь нужны инструменты, — был вынесен приговор. — У меня с собой складные кирка и лопата, но они бесполезны. Нужна дрель и… — Хуа Чэн задержался рассеянным взглядом на высеченных знаках, которых касался. — Придется вернуться следующей ночью. Никто не должен попасть туда раньше меня…       Странное состояние овладело Хуа Чэном. Вернее, вернулось то, что он чувствовал до встречи с Се. Мозг, размягченный неожиданно вспыхнувшими чувствами, вновь твердел. Время снова мчалось вперед, как ненормальное. Тело Его Высочества находилось совсем рядом, но так далеко. А враждебное государство, некстати объявившиеся строители — их тени нависли над гробницей, грозясь в любой момент то ли всунуть сюда динамит и поднять все на воздух, то ли засекретить и по-тихому изничтожить все открытия, пока единственного последователя принца будет держать охрана у границы леса.       Хуа Чэн поспешно достал фотоаппарат и сделал несколько снимков плиты, поясняя действия поджидающему рядом Се:       — Я сфотографирую, чтобы потом перевести, и мы уйдем. С инструментами вернусь уже один. Хотя, если хочешь…       Он не договорил — что-то на периферии зрения привлекло внимание. Сделав несколько шагов назад, Хуа Чэн поднял голову и оглядел остальную стену. И как он раньше не заметил?.. Должно быть, все из-за пыли. Под ее восьмисотлетним слоем стену покрывали стройные вертикальные столбцы текстов. Краска, которыми они были написаны, выцвела. Но, поскольку здесь не было солнца, вероятно, она вошла в химическую реакцию с глазурью и так потеряла яркость. Однако при внимательном рассмотрении все иероглифы были четкими. Хуа Чэн плохо знал древний язык, но кое-что он мог вычленить без труда. Имя. Оно повторялось в каждом столбце.       Что еще это могло быть, если не подробная хронология, оставленная современниками наследного принца для тех, кто придет сюда почтить его память спустя столетия.       Это же целое наследие… А Хуа Чэн, ошалевший от происходящего, и не заметил его поначалу!       — Мне нужно… много всего сфотографировать, — он с нетерпением посмотрел на Се, который не отходил от него ни на шаг. — Случаем, не торопишься?       Тот понимающе улыбнулся:       — Делай, что нужно, Сань Лан. Я подожду, сколько потребуется.       Хуа Чэн не удержался и улыбнулся в ответ.       Так он пошел изучать зал по часовой стрелке. Письмена, нанесенные поверх коралловой глазури, покрывали стены сверху до низу, но не везде. Кое-где были обширные пробелы, явно предназначенные для записи будущих деяний и событий из жизни наследного принца. Однако разгоревшаяся в государстве война не позволила закончить подготовление ритуального зала.       — Что делаешь? — спросил Хуа Чэн, вытягиваясь на цыпочках и задрав фотоаппарат над головой как можно выше. Пока он, поднявшись по ступеням, высвечивал вспышкой наиболее высоко расположенные фрагменты текстов у главного входа в зал, позади слышались шорохи.       Помещение обладало отличной акустикой: шепот из одного его конца без затруднений можно было расслышать в другом. Оттого поскребывание со стороны склепа не осталось незамеченным.       — Ничего такого, Сань Лан! — Се чересчур повысил голос, но, заметив это за собой, быстро исправился: — Смотрю, и все…       — Тебе не холодно? — фраза вырвалась случайно и как-то естественно.       В подземельях по определению было зябко и неуютно. А Се… Он вдруг стал каким-то меланхоличным, да и физическое напряжение явно его отпустило. Если он остывал, то, должно быть, начинал мерзнуть. Хуа Чэн мог бы…       — Мне? — удивился спутник таким тоном, будто его спросили, десять ли у него пальцев на руках. — Ох, нет… не холодно. А тебе, Сань Лан?       «Когда ты рядом — я горю», — таким был бы честный ответ, но не здесь, у гроба Его Высочества, так что Хуа Чэн не стал никого шокировать и бросил размытое «нормально». Помолчал недолго. Не выдержал.       — Я приложу все силы, чтобы это место внесли в список культурного наследия. И чтобы тексты изучили. Пусть проявят уважение хотя бы к истории провинции, если одного того, что Его Высочество — выдающая историческая личность, им мало.       Се кашлянул:       — Многие бы поспорили с тобой, ха-ха…       — А их мнения никто не спрашивает.       — Может, принц сам считает себя неудачником?..       Слова о втором «добровольном» изгнании четко всплыли в голове. В них верилось проще всего, потому что это очень подходило характеру Его Высочества. «Неудачник» никогда бы не попросил Цзюнь У лишить его всего, в том числе удачи, из желания самонаказания.       — Если Его Высочество так считает, значит, кто-то убедил его во лжи в минуту слабости, — Хуа Чэн опустил фотоаппарат — пролистать сделанные снимки, но застыл в задумчивости, глядя вверх — в сверкающий от фонарей потолок. Камни складывались в созвездия. — Я даже знаю, кто его убедил.       — Кто?       — Люди. Они любят судить других. Но никто из этих судей понятия не имеет, каково быть на его месте. Никто не переживал его триумфы и поражения. Никто не чувствовал его боль и одиночество, — Хуа Чэн отвел взгляд от потолка и обернулся туда, где ожидал увидеть Се. Спутник стоял у склепа, но смотрел через весь зал прямо на Хуа Чэна, которому подробности духовной жизни больше не казались слишком личными: — У Его Высочества нет официального статуса бога, но он слышал все мои молитвы и почти на каждую я получал ответ. Тем или иным образом. Это, по-твоему, неудача?       — Но, Сань Лан, он же все равно почти ничего не может дать тебе, кроме…       — Кроме своего присутствия, верно. Я счастлив этим. Это очень много, — Хуа Чэн пригляделся. — Чем ты там занимаешься? Хочешь проскрести камень ногтями?       Се повертел головой, оборачиваясь то на плиту склепа позади себя, то на Хуа Чэна и отошел от места, где стоял, на чжан — с самым отстраненным видом. Для полного эффекта оставалось посвистеть. Хуа Чэн подозрительно хмыкнул и спустился с лестницы, оставляя за собой цепочку следов на пыльных ступенях. Отфотографировать нужно было еще полторы стены.       Но вернулся он к разговору меньше чем через минуту. Рвение и воодушевление требовали выхода. Хотелось делиться планами. И хотя Се не выказывал такого же энтузиазма, Хуа Чэн чувствовал, что его слушают, с пониманием, уважением и интересом. Еще одна черта, которой Се притягивал к себе, не подозревая об этом.       — Предположим, — начал рассуждать Хуа Чэн, параллельно делая снимки, — ты прав, что сочетание разных факторов породило проклятие, из-за которого все, что могло рассказать о Его Высочестве, исчезает в небытии. Но ведь исчезает не прям уж всё, значит, можно противостоять этому. Например, я построил храм. Там пока немного прихожан, — без зазрения совести соврал Хуа Чэн, прекрасно зная, что из прихожан только он, — но будет больше. И пока что я не заметил, чтобы на храм, да простит меня Его Высочество, обрушилась скала или он сгорел. Все на месте, и пока я буду жив, храм будет расти и процветать. После меня, надеюсь, найдется кто-нибудь еще, кто будет за всем следить. А там, глядишь… Его Высочество вознесется в третий раз, — Хуа Чэн шумно втянул стылый подземный воздух.       От сказанного у него забегали по рукам мурашки. Возможно, то было влияние гробницы — раньше он не позволял себе такие смелые предположения. Однако тут чувствовалась близость и сила божества. Масштабность собственной веры. Будто вот-вот Его Высочество явится своему смертному последователю в былом великолепии, а потом… Хуа Чэн одернул себя. Он слишком размечтался.       — Я был в храме.       Хуа Чэн обернулся на голос, но не увидел, где сейчас находится Се. С такого ракурса половину зала перекрывал подиум с постаментом для гроба. Даже… для двух гробов. Лишь стоя внизу, а не на лестнице, можно было понять, насколько тот широк и высок. Каменный венок, опоясывающий постамент, имитировал цветы каллы.       — Тебе понравилось? — осторожно задал Хуа Чэн вопрос бестелесному голосу и замер в робком ожидании.       Мгновение тишины — и:       — Да. Мне очень понравилось.       — Я рад, Ва-… — Хуа Чэн прикусил язык, прежде чем нечто странное и неуместное не сорвалось с губ.       Когда спутник нарушил молчание вновь, Хуа Чэн заметил, что все еще стоит, уставившись в никуда, и ждет с таким напряжением, что перестал моргать и теперь режет глаза.       — Ты необыкновенный, Сань Лан, — застал врасплох голос неожиданным комплиментом. — Твоему божеству несказанно повезло иметь такого последователя, как ты. Он должен вечно благодарить небеса за твое рождение.       — Его Высочество никому ничего…       …не должен, — не договорил Хуа Чэн.       Отчего-то дышать стало трудно, не то что говорить. Мрак сгустился, скрадывая свет налобного фонарика. Отовсюду подступали тени, но они не пугали. Вернее, пугали не так, как принято. Хуа Чэн осознал себя ребенком в момент раската грома, которого обвила пара сильных рук и прижала к груди — крепко, чтобы приглушить волнение и испуг, вызванные стихией.       Но, конечно, никто его не обнимал. Просто накатила слабость: воздуха вдруг стало слишком мало, а зрение потеряло остроту. Когда жизненно важный газ снова смог пробиться к мозгу, а силуэты обрели прежнюю четкость, что-то изменилось. Точнее — всё.       Пол мелко дрожал, но дрожь шла на убыль. Пыль и паутина летели с потолка пушистыми клоками. И звук: скрежещущее трение камня о камень с силой, способной высечь искры. В считанные секунды затихло и оно. Хуа Чэн на ватных ногах протопал за постамент и увидел зияющий черный проем в склеп. Рядом стоял Се. Посмотрев на Хуа Чэна, тот и бровью не повел, лишь внимательно оглядел, словно врач оценивая состояние пациента.       Как ты это сделал?       Что здесь происходит?       Какой еще глупый вопрос мог задать Хуа Чэн? Он не стал озвучивать ни один и, проглотив вязкую слюну, объявил:       — Я зайду первым.       Собственный голос ломался и вибрировал от нервов так, что становилось противно в горле. Или это из-за пыли? Хуа Чэн не без труда поднял лежащий на полу прожекторный фонарь и, нетвердо ступая, стал приближаться к открывшемуся проходу. Се поймал его за локоть почти на пороге. Обычное, привычное за последние часы прикосновение тонких пальцев едва не повалило Хуа Чэна на землю. Он с опасливым смятением высвободил локоть. Се понимающе отступил и учтиво убрал руку за спину.       — Сань Лан, я должен рассказать тебе кое-что о…       — О том, как ты случайно нашел секретный рычаг, открывающий намертво запечатанный склеп?       — …нет.       — Тогда молчи, — процедил Хуа Чэн, не в силах слушать. В груди у него беспомощно клокотало. Хоть где-то он должен был сохранить иллюзию контроля, иначе недолго сойти с ума. — Сначала я зайду. Осмотрюсь. И потом говори.       — Хорошо, — кивнул Се. — Конечно.       Подсвечивая мрак фонарем, Хуа Чэн ступил внутрь — на невысокую лестницу. В лицо не дыхнуло ни могильной сыростью, ни затхлостью. Лишь прохлада, камень и пыль. Ничего другого. Здесь не было особых украшений или дорогих камней. Зато были… Хуа Чэн опустился на одну ступеньку и глухо спросил:       — Почему два саркофага?       — Для принца и его супруги.       Хуа Чэн обернулся к Се и потрясенно на него уставился. Спутник под вопросительным взглядом заторопился оправдываться, для пущей убедительности всплескивая руками:       — О нет, Сань Лан! У принца не было супруги! Она могла появиться, только если бы он не вознесся! Гробница — это ведь не дело одного дня, ее начали строить, пока он был еще ребенком, а в то время никто не…       — Ладно, — прервал, Хуа Чэн чуть расслабив плечи. — Я понял.       Ответ немного успокоил. Конечно, будь у Его Высочества супруга, это не изменило бы ровным счетом ничего, но иррациональная, глупая ревность, на которую не было никакого права, знатно подпортила бы кровь.       Вдруг по шлему что-то мерзко стукнуло. Несколько камешков отскочили от гладкого пластика и упали прямо перед носом Хуа Чэна. Он поднял голову и в свете налобного фонарика увидел наполовину отвалившуюся лепнину, украшавшую выход из склепа.       Хуа Чэну показалось, что его позвали. По имени. Но сложно было разобрать хоть что-то, потому что рефлекторно, уворачиваясь от летящей сверху глыбы, он шагнул назад, в пустоту, и мир за одно мгновение перевернулся. Много, много раз подряд.       Ожидаемого падения и раскроенного об один из саркофагов черепа не случилось. Зато случились прыгающий свет; грохот; каменная крошка, бьющая по коже; сильные руки, защищающие от острых ударов. И что-то еще… белое и гладкое, туго стянувшее тело — не шевельнуться. Не воспротивиться спасению.       Все закончилось так же быстро, как началось. Лента, укрывшая Хуа Чэна, точно он был куколкой бабочки, ускользнула в темноту. Ничего не сыпалось и не падало. Лишь головокружение и мушки перед глазами какое-то время не позволяли определить, где верх, а где низ.       Хуа Чэн слепо поморгал, чувствуя, как ему ощупывают колени и ребра.       — Сань Лан, ничего не болит? — там, где предполагался «верх», возникло встревоженное, красивое лицо. — Ты не ушибся?       Се сидел рядом на коленях, в порыве беспокойства практически дышал своим вопросом в рот и не вынимал ладонь из-под шеи, придерживая так, чтобы тяжелая голова Хуа Чэна не касалась земли.       — Сань Лан… — снова позвал Се, и его робкое дыхание легло прямо на приоткрытые губы и кончик языка.       Хуа Чэн забыл, для чего пришел. Забыл, где находится. Помнил лишь, куда его неудержимо влечет. Поэтому, как во сне, он потянулся вперед. Привстал на локте, свободной рукой привлекая Се за затылок, отзеркаливая его же движение. И коснулся своими губами его нежных губ.       Могло ли это длиться вечно? Этот трепет прикосновения, этот жар раскрасневшейся кожи, эти мягкие пряди волос, которые Хуа Чэн аккуратно прижал ладонью.       Он полностью выпрямился на полу и заметил, что на Се почему-то нет шлема, поэтому быстрым движением щелкнул застежкой своего и снял снаряжение. Налобный фонарь мигнул и закатился куда-то назад.       Не встречая сопротивления, Хуа Чэн притянул податливое, рвано дышащее тело к себе на колени. Одна рука Се соскользнула вниз и схватилась за лямку рюкзака, а другой он, ища опору, вцепился в опоясанное часами запястье у своей шеи.       Мира не стало. Звука не стало. Темноты и света, прошлого и будущего — тоже. Было лишь позволение — гладить необыкновенное лицо, поочередно ловить сладкие губы, обнимать гибкую талию.       Хуа Чэн хотел этого человека. Он любил этого человека. Он не знал, как жить без него, и мечтал все ему отдать. И когда тот наконец-то ответил, с тихим стоном открыв для проникновения горячий рот, Хуа Чэну показалось, что он заплачет от переполняющих сердце и тело чувств. Его разрывали страсть и нежность; невозможность стать предельно близкими прямо сейчас и факт того, что они, два незнакомца, вообще смогли сблизиться настолько, чтобы попробовать друг друга на вкус. Хуа Чэна нещадно вело, размазывало, растаптывало от каждого ответного сжатия пальцев на коже, мокрого скольжения языков, слабого, неосознанного покачивания бедер в его сторону. Мучило желание потрогать Се внизу, сделать ему, такому томящемуся, чувствительному, еще приятнее хотя бы сквозь одежду. Но с ним, как бы ни хотелось, нельзя было торопиться…       Негромкое признание «я люблю тебя» прозвучало во влажной тишине поцелуя как нечто само собой разумеющееся. И Хуа Чэн повторил бы его еще не раз. Но хватило единожды, чтобы все испортить.       Звук голоса словно разбудил Се. Он напрягся и отстранился, осоловело моргая. Рассмотрев Хуа Чэна получше, тут же убрал руки и отполз.       — Нет, нет… — прохрипел он, облизнул губы и спешно поднялся на ноги. — Нельзя. Нет-нет-нет… Это плохо, очень плохо…       Хуа Чэн не смог ни потянуться следом, ни возразить. Он застыл: внешне — холодная и неподвижная скала, а внутри — размягченное нутро, тем сильнее покрывающееся кровавыми гематомами, чем дальше отстранялся Се.       — Мой шлем. Я не могу найти шлем. Где он? Он нужен… мне нужно… мне что-то нужно… я… я… я не помню…       Се, как в бреду, метался между саркофагами, забыв или желая забыть, чем они мгновение назад занимались. Заламывал руки, кусал губы и изо всех сил не смотрел на Хуа Чэна. Который совершенно окаменел от горечи.       Неужели я все настолько испортил?       Тут его безжизненный взгляд напоролся на расколотый пополам шлем, валяющийся поблизости. Фонарь все еще работал, а вот скотч не помог. И как Се остался цел, если защита разлетелась прямо на нем? Или потому он и разрешил себя поцеловать, что его ударило по голове?..       Почему же я, идиот, сразу не поинтересовался, в порядке ли он?!       Хуа Чэн скинул рюкзак и встал на слабые ноги, подбирая свой шлем, который минутами ранее откинул в порыве чувств. Се заметил движение и попятился, обхватив себя за плечи. В неясном освещении, исходящем от хаотично разбросанных вокруг источников света, Хуа Чэн увидел этот оборонительный жест. И стало еще хуже.       — Ты не поранился?       Се отрицательно помотал головой.       — Возьми, — Хуа Чэн сделал шаг вперед и непослушной рукой протянул шлем.       — Что?! — Се уткнулся спиной в один из саркофагов.       На губах подсыхала их общая слюна. Они же только недавно друг друга… Ну почему теперь все так?       — Говорю: возьми. Мой шлем, — выдал Хуа Чэн какие-то обрывки фраз. Подумал и положил защиту на пол, подтолкнув ботинком. — Вот.       Се перевел взгляд вниз, нахмурился и, кажется, немного пришел в себя.       — Лучше надень сам, Сань Лан, — назидательно посоветовал он. — Тебе нужно быть аккуратнее и беречь голову. Здесь довольно опасно.       — А тебе голову беречь не нужно?       — Что там беречь, ха-ха… — Се неопределенно отмахнулся, но тут же строго посмотрел на Хуа Чэна: — Быстро надень шлем, Сань Лан! Зачем ты его вообще снял?       Хуа Чэн оскорбленно напомнил:       — Чтобы целовать тебя.       — Ох…       Се закрыл вспыхнувшее лицо и, отвернувшись, уткнулся в крышку саркофага, будто та была его личной подушкой для истерик. Длинные гладкие волосы, рассыпанные по плечам, легли и на плиту.       Хуа Чэн вновь отдавал себе отчет в том, где они находятся, но никак не мог ощутить сырую могильную ауру, близость мертвеца. Будто камень был лишь камнем, и в нем не скрывалось ничего, кроме пустоты. А небрежное поведение Се лишь усиливало это впечатление. Язык не поворачивался одергивать его напоминаниями о сакральности места.       — Ты открыл склеп, — наконец озвучил Хуа Чэн то, что беспокоило сильнее всего. — И у тебя нечеловеческая реакция, — припомнил он момент, когда его защитили от осыпающегося потолка. — И имя у тебя ненастоящее. И выглядишь ты…       Се продолжал прятать лицо. Молчал.       — …может быть, скажешь, что происходит?       — …       — Я не понимаю, — настаивал Хуа Чэн, стараясь игнорировать собственный дрожащий голос.       Тогда Се взглянул через плечо и, тяжело вздохнув, как-то устало сказал:       — Сань Лан… Ты знаешь ответ на свой вопрос.       Вот так просто.       Мог ли он выразиться иначе? Сказать прямо, не заставляя открывать правду внутри себя? Или сделать вид, что не понимает намека? Было бы тогда легче?       Хуа Чэн понятия не имел. В носу у него защипало, горло сдавил спазм. Пришла его очередь отступать к стенке.       — Нет… — недоверчивое покачивание головой.       — Да, — утвердительный кивок.       — Это невозможно. Вы… не можете…       — Прости, что все так, — посетовал спутник, отводя виноватый взгляд. — Я самый непутевый бог на свете. Мне следовало организовать нашу первую встречу получше. Но вот, видишь, как… Сань Лан?!       Хуа Чэн все-таки упал — на колени. Его всего то ли сковало льдом, то ли трясло в горячечной лихорадке. Сердце гремело одновременно во всем теле, грозясь выпрыгнуть из горла склизким, разбитым комком прямо к ногам…       его…       Бога.       Узнавание и принятие боролись друг с другом в сопротивляющемся сознании. Стремились объединиться, но, едва соприкоснувшись, в страхе разбегались. Но не возникло и сомнения, что это все может быть большой злой шуткой. Просто никто в мире еще не научился дурачить людей настолько жестоко.       Так знал или не знал Хуа Чэн, с кем проходит этот путь плечом к плечу? Конечно, не знал. Догадывался. И мечтал не верить этим догадкам. Замечал всё. И старался не придавать значения ничему. Боялся бури, что обрушится на него в момент признания очевидного. Он и сейчас не до конца доверял глазам и ушам, предпочитая глохнуть и слепнуть просто от переизбытка чувств. Но внутренний компас безоговорочно показывал туда, где стоял сейчас Он.       К кому еще могла так бесхитростно рваться душа, если не к своему единственному повелителю?       — Сань Лан? — принц подскочил к Хуа Чэну и попытался поднять его, но не преуспел в своем намерении. Поэтому опустился рядом, чуть сбоку, чтобы быть ближе, и внимательно заглянул в лицо. Неизвестно, что он там увидел — Хуа Чэн не мог представить, какое у него выражение — но, очевидно, увиденное сильно встревожило принца. — Сань Лан, что с тобой?..       Хуа Чэн смотрел в сияющие в полумраке глаза своего божества и не мог собрать слова в предложение. Тот, кого он день за днем терял в необратимом прошлом, в ушедшем мире далеких дней, был с ним. Рядом.       — П-простите этого н-недостойного последователя за его необдуманные с-слова и действия… — запинаясь, начал Хуа Чэн.       — Ты чего, Сань Лан… — ладонь принца взволнованно взметнулась, словно он собирался коснуться чужой щеки. И, помедлив мгновение, он сделал это, нежно и несмело. — За что ты вздумал просить прощения?       Хуа Чэн зажмурился, чувствуя на лице обволакивающее тепло. А ведь совсем недавно он посмел целовать божество, ласкать его языком… Вдруг воспоминания об этом разгорелись с удвоенной силой. Хуа Чэн не выдержал — осел ниже. Где-то внутри родился испуг, что прикосновение прервется, но этого не случилось.       Теперь Хуа Чэну предстояло объясниться. Но как произнести вслух, что его поведение было лишь защитной реакцией перед невероятной действительностью? Что никогда бы он не позволил себе покушаться на святое, если бы был хоть малость умнее? Что один взмах ресниц Его Высочества — особенно теперь, под силой узнавания — имел над ним такую власть, что отнималась речь и подкашивались ноги?       И разве принц обо всем этом не знал или хотя бы не догадывался? Ведь…       — В-ваше Высочество…       Ладонь принца задрожала, выдавая волнение от нового обращения, и он отнял ее. Но Хуа Чэн поймал. Поймал и прижал обратно к своей щеке, ужасаясь своей непочтительности, которая бежала впереди него.       — Ваше Высочество, вы… — судорожный вздох, чтобы набраться смелости. — Вы знаете меня всего. Я же прав? Знаете, кем занято мое сердце.       Хуа Чэн заставил себя поднять оголенный, покоренный взгляд. И ответом ему были ласковые, робкие глаза. Которые знали. Конечно, они все о нем знали.       Благодарность, преданность, восхищение, страх, тоска, порочные желания — во всем Хуа Чэн был откровенен и искренне раскаивался перед своим Богом в молитвах. А Бог год за годом слушал исповеди своего самого преданного последователя, не уставая, не раздражаясь. Все принимая.       Вдруг опасения отступили, а душу охватила эйфория — от открытости, от отсутствия нужды объясняться… Вслух, по крайней мере.       Вот, какой я, Ваше Высочество, — беззащитный и на все готовый. Лишь Ваш…       Его Высочество сильно смутился, будто это он сейчас обнажал душу до последней косточки. И, как повелось — по корни волос залитый румянцем, беспокойно заерзал. Ладонь, которую трепетно прижимали к щеке, повлажнела. Он постарался вытащить ее из захвата, одними губами лепеча «прошу прощения, прошу прощения, моя оплошность…», но Хуа Чэн не поддался, лишь вжался, как благодарное животное, сильнее.       Хотелось сидеть так вечность, украдкой изучать знакомое-незнакомое лицо и, если разрешат, задавать вопросы. О времени, что Его Высочество провел в мире людей. О его днях, его заботах, его трудностях… Наверное, позже, на поверхности, у них будет возможность поговорить о былом, но не терпелось уже сейчас.       Хуа Чэн опустил ладонь принца на свои колени и тихо позвал:       — Ваше Высочество.       Принц моргнул, отвел изумленный взгляд от их сцепленных рук и вопрошающе посмотрел на Хуа Чэна, который сразу же растерял заготовленные слова.       — Вы… могу я спросить кое-что?.. Вы не обязаны отвечать…       — Я постараюсь, Сань Лан, — пообещал принц, однако за обещанием послышалась настороженность. — Спрашивай.       — Как вы жили эти восемьсот лет?       Влажные пальцы непроизвольно сжались. Принц принужденно хохотнул, и эхо рассыпалось осколками по темному склепу.       — Сомневаюсь, что мой рассказ оправдает твои ожидания, — выдавил он, виновато улыбаясь, и с внезапным равнодушием, будто и не о нем речь, произнес: — Очень одиноко, Сань Лан. Я жил очень…       В сердце все сжалось — больно и беспомощно. Хуа Чэн пожалел, что задал свой глупый вопрос. Действительно, как мог жить тот, кого сделали изгоем? Кого на протяжении сотен лет ни во что не ставили.       Дослушивать он не стал. Подался всем туловищем вперед и обнял Его Высочество так, точно хотел укрыть в своих объятиях самую большую драгоценность. Самую недооцененную. По счастливому случаю повстречавшуюся ему среди миллионов ярких подделок.       — Простите меня, Ваше Высочество, — отчаянно прошептал Хуа Чэн, касаясь губами шелковых прядей. — Если бы я мог, переродился бы сотню раз, стал бы демоном, лишь бы неотступно следовать за вами все эти годы.       Пока Хуа Чэн нашептывал слова преданности сквозь волосы в пылающее ухо, принц все сильнее стискивал рубашку у него на спине и все глубже зарывался носом в воротник, а затем приглушенно позвал:       — Сань Лан…       — М?       — Помнишь, что я сказал, прежде чем мы сюда вошли?       В качестве ответа Хуа Чэн снова выдал слабое мычание. Обретенная близость с Его Высочеством, его запах — несмотря на мучительно болезненный клубок мыслей о прошлом — доводили почти до экстатического полуобморока.       — Ты… необыкновенный, — повторил принц ранее сказанные слова, и лишь сейчас Хуа Чэн услышал их. — Ты спас меня от одиночества. Поначалу было непривычно получать молитвы. Я не знал, что такое возможно после потери божественных сил. Но потом… Сань Лан, я так благодарен, что ты поверил в меня, несмотря на мое бессилие. Ведь я сам начал сомневаться, а существую ли до сих пор…       Опять слова резанули по сердцу. Хуа Чэн, аккуратно придерживая под локти, отдалил принца от себя на несколько чи лишь для того, чтобы в следующий миг соприкоснуться с ним лбами, и спросил:       — …вы знаете, что я люблю вас, Ваше Высочество?       Принц растерялся так, будто первое, сказанное в поцелуй признание потерялось где-то по дороге к адресату.       — Я люблю вас, — терпеливо повторил Хуа Чэн. Он повторил бы и тысячу раз, чтобы собственным горением отогреть от долгих одиноких лет. — И моя любовь к вам — она глубже, чем любовь к Богу. Вы же знаете, не так ли?       Дыхание принца участилось, но он не попытался отодвинуться, наоборот, жмурясь, как будто случайно качнулся вперед и стукнулся носами, но прикосновение продлилось всего ничего.       Все эти откровенные разговоры Хуа Чэн вел еще и потому, что по дороге к гробнице выяснил, как они влияют на Его Высочество. Лучше уж смущать проявлением чувств, вместо того чтобы заставлять вспоминать. Конечно, Хуа Чэн гнался за фактами истории, но какое они имели значение, когда сама история трепетала в его руках?       — Ваше Высочество, вы красивее, чем я мог вообразить. Мне придется исправить все ваши статуи и картины. Правда, боюсь, я все равно не смогу передать ваше великолепие в полном…       — Не надо, — попросил принц так тихо, что Хуа Чэн понял просьбу лишь по движению его губ.       — А мне кажется, надо…       Незаметно они вновь оказались на грани поцелуя. Хуа Чэна ненавязчиво тянул за талию, намекая, что неплохо было бы перебраться к нему на колени, а принц пытался сопротивляться, почему-то при этом смяв в кулаки чужую рубашку и натягивая ткань на себя.       — Останавливать меня нужно было раньше, когда я подростком молился о том, чтобы переродиться в прошлом и стать…       Теплые пальцы легли Хуа Чэну на губы и заставили замолчать. Возможно, так было правильнее — не озвучивать разнузданные, позорные фантазии, которые он не от большого ума один раз уже поведал Богу в свои четырнадцать.       Принц как никто знал, насколько испорченный и безумный у него последователь, и слушать доказательства безумства снова, по всей видимости, посчитал излишним. Но вот ведь загадка: зная это, он все равно не отшатывался в отвращении или недоумении, не брезговал. Наоборот, его тело выдавало жажду близости без прикрас. Он даже дал себя поцеловать. Может, даст еще раз?..       — Я надеялся, с возрастом у тебя это пройдет, — воспитательным тоном высказал сожаление Его Высочество. И сразу захотелось взбунтоваться, но пальцы… Его пальцы скользнули с губ так плавно и томительно, что в брюках потяжелело окончательно, и бунт пришлось отложить.       — С возрастом стало только хуже, — просипел Хуа Чэн, между делом опуская руки ниже, на чужие бедра, потягивая за снаряжение и все пытаясь переманить к себе.       — Сань Лан… — на лицо, как вуаль, лег горячий вздох, а чуть ниже груди уперлась раскрытая ладонь.       Зачем принц держал дистанцию? Он так явно тлел и томился от того, что пытался в себе загасить, — и Хуа Чэн действительно не понимал. Если отбросить, кто они и где, или, наоборот, вспомнить, кто они и где — никакое наказание за свою связь они не получат. Наказывать их некому. Уличать — тоже. Лишь они вдвоем — в темноте, где все острее, и в тишине, где усиливается каждый сдавленный стон. И желание, давно ни для кого не секрет, — взаимное. Хотя бы еще один поцелуй им можно. Так ведь?       Хуа Чэн поспешил претворить умозаключения в действия. Сжал упирающуюся в него ладонь и переместил ее выше, туда, где от предельного возбуждения бухало сердце, и начал проникновенно, насколько умел, уговаривать:       — Ваше Высочество, ну что вас останавливает? Стыд? Но мы же оба этого хотим, — принц издал какой-то сдавленный звук и, точно кролик, загнанный в ловушку, в полумраке уставился на своего последователя круглыми глазами. — Может быть, вас тревожит темнота этого места? Но это не настоящий склеп, здесь нет мертвецов, да и вы тут — хозяин. Мы не навлечем на себя ничей гнев, если немного… ну… — Хуа Чэн призадумался, пытаясь подобрать слово, хотя в таком состоянии это было несколько сложно.       Принц тут же воспользовался заминкой, чтобы ловко выскользнуть из полукольца рук и отползти подальше. Ситуация повторилась почти точь-в-точь, как после поцелуя. В районе сердца и бедра Хуа Чэна, где еще секунду назад прижималось чужое раскаленное тело, обдало ледяным холодом. А пол вдруг впился острыми осколками в колени.       В миг все стало неправильно, жестоко и безрадостно.       Принц же, пряча за волосами лицо, предпринял попытку подняться. С первого раза у него не получилось. А все потому что он усиленно прикрывал коленями пах, делая вид, что вовсе ничего не прикрывает. В итоге, сообразив отвернуться и встать к Хуа Чэну спиной, он оказался на ногах и, едва переставляя их, отошел на несколько шагов — к дальнему саркофагу.       Потом тихо, но воинственно сказал:       — Все, хватит.       — Хватит — что? — поинтересовался Хуа Чэн, тоже поднимаясь со ставшей враз противной земли.       — Искушать меня! — взвился принц.       Хуа Чэн вяло усмехнулся, глядя на стекающий по чужой спине водопад невероятно гладких волос.       — Интересно, на реке я вас чем таким искусил? Видом сзади?       — Сань Лан! — надрывный вскрик, почти разворот, но — еще понуреннее плечи, еще сильнее опущенная голова. — Я понимаю. Ты просто забавляешься надо мной. А я ведусь, как дурак, и потому в самом деле становлюсь дураком…       Хуа Чэн еще пару секунд стоял с дебильной кислой усмешкой, пока до него не дошел смысл сказанного.       — Я вовсе не забавляюсь, Ваше Высочество. Я серьезен. Вы — самое дорогое, что у меня есть, — захотелось подойти, взять за плечи, уткнуться в макушку, но Хуа Чэн сумел удержать желание за поводья. Только продолжал смотреть, как эти чудесные плечи незаметно вздрагивают от звука его голоса. — Просто в вашем присутствии у меня крышу сносит, и я не контролирую, что мелю своим поганым языком. Наверное, я не в себе. Простите.       Но плотину давно прорвало. Поэтому язык продолжил молоть, хотя на извинениях следовало бы заткнуться:       — Что я могу поделать, Ваше Высочество? При взгляде на вас у меня сердце разрывается… От того, какую тяжесть вы в себе храните. И от того, как мне хочется вас от нее избавить. Я знаю способ. И вы знаете… Не подумайте, что у меня одно на уме! Просто способ правда действенный. Не хотите здесь… значит, продолжим, когда выберемся. Только не отталкивайте меня, Ваше Высочество, прошу вас.       — Сань Лан, — принц так и не повернулся, но прозвучал необычайно уверенно, как человек, решившийся на что-то, да еще принялся зачем-то расстегивать на себе куртку.       — Да? — с лихорадочной надеждой отозвался Хуа Чэн и поправил ворот рубашки — воздуха стало катастрофически мало.       — Ты самый настоящий искуситель.       Хуа Чэн бы поспорил, кто тут искуситель, если бы понимал слова — все его жадное внимание было приковано к сильным, но изящным плечам, обвитым плотной, чем-то напоминающей бинт лентой, и рельефной спине, скрытой лишь обтягивающей белой футболкой. Рассеянный свет разбросанных фонарей придавал картине интимность, от которой немели ноги и наливалось тяжестью все, что между них, хотя напряжение Хуа Чэна и так не отпускало ни на секунду.       — Не знаю, кем нужно быть, чтобы не поддаться твоему напору, — продолжал принц, не ведая, до какого состояния доводит своим маленьким представлением, — но мне придется выстоять. Не зря же я так долго шел по пути самосовершенствования, предписывающему отказаться от… разного рода желаний, — он обвязал куртку вокруг узкой талии и на этом… все закончилось. Он повернулся лицом.       Зато тут же открылся вид на плоский живот, отлично развитые грудные мышцы и твердые, слегка натянувшие белоснежную ткань соски. На контрасте с целомудренным, по истине божественно красивым лицом все это имело убийственный эффект.       Все-таки удачно, что Хуа Чэн стоял чуть против света, и все лишние выпуклости ниже пояса съедала тень. А по-хорошему, ему тоже не мешало предусмотрительно обвязать что-нибудь вокруг талии. Да вот только, к сожалению, ничего не было.       — Все в порядке, Сань Лан, — заверил принц, по-своему интерпретировав наивысшую степень самоконтроля на лице Хуа Чэна. — Не думай, что заставил меня преступить запреты. Они уже не имеют значения.       — Простите меня, — прохрипел запоздалые извинения Хуа Чэн, чувствуя, что должен был извиниться, но ни капли не соображая — за что.       — Ох, Сань Лан, я же сказал: все в порядке.       — Все равно — простите меня.       Принц пригляделся к нему пристальнее. Но Хуа Чэн не заметил этого, поскольку глаза его были прикованы к кадыку, от каждого движения которого двигалась и канга. Несмотря на то, что метка несла в себе жуткий смысл, на этой шее она завораживала. И манила.       — Хорошо. Я прощаю тебя, — бесстрастно, как опытный психиатр, заверил принц. На удивление, именно это и вывело Хуа Чэна из транса. — Тебе стоит надеть шлем, Сань Лан. Сейчас.       Хуа Чэн беспрекословно подчинился. Испытал даже некоторое облегчение от того, что появился благовидный повод больше не смотреть на шею, которую нельзя поцеловать. Отыскав шлем, он лишние полминуты мучил у стены ремешки, ожидая, пока в штанах станет поспокойнее. Прицельно думал о холоде камней; о том, что они с принцем глубоко под негостеприимной землей; о том, что все сложнее, чем ему хотелось бы.       — Ваше Высочество, зачем вам понадобилось идти в пещеру? И встречаться со мной? Столько лет вы держались в отдалении.       Позади вздохнули. И во вздохе Хуа Чэн услышал: «ну вот, наконец-то ты задал верные вопросы».       — Подойди, пожалуйста, сюда, Сань Лан, — принц ожидал возле одного из наиболее украшенных саркофагов, аккуратно положив на крышку ладони. Нетрудно догадаться — этот саркофаг должен был принадлежать будущему императору. — Ты же выслушаешь меня?       — Конечно, — Хуа Чэн пожал плечами. А могло быть иначе?       — А ты сделаешь то, что я попрошу?       — Все, что угодно, Ваше Высочество, — снова заверил Хуа Чэн. — Ваш слуга выполнит любой ваш приказ.       — Ох, это хорошо, хорошо… Но, Сань Лан, пожалуйста, не называй себя так… Это… э-э, смущает.       Хуа Чэн не смог удержаться:       — Только это смущает Ваше Высочество?       — Не начинай, — строго нахмурившись, предупредил принц, но надолго его не хватило. Потерев пальцем точку между бровей, он мягко сказал: — Ты для меня никакой не слуга, а самый дорогой человек. И еще, ты мог бы обращаться ко мне «гэгэ». Я — простой бог, мне почести без надобности.       Хуа Чэн смутился дважды. Сначала от того, что его назвали «самым дорогим», а потом вспомнил, что по пути сам успел потребовать от принца обращение, как к старшему. Поэтому сейчас проявил образцовое послушание:       — Хорошо, гэгэ, я услышал тебя.       Принц светло улыбнулся и, легонько хлопнув по каменной плите, спросил:       — А теперь ты разрешишь мне трогать имущество?       Надо признаться, Хуа Чэну пришлось напрячься, чтобы вспомнить собственные слова. «Здесь нельзя ничего трогать без крайней необходимости, а тем более класть себе в карман… это владения наследника императорского рода и Бога, а не твое имущество.»       И вот стало по-настоящему стыдно. Сколько же всего он успел наговорить?       — Шутите, Ваше Выс-… гэгэ, — Хуа Чэн прикрылся кривой усмешкой. — У тебя хорошее чувство юмора.       Принц улыбнулся шире и подмигнул, очень естественно перенимая ведущую роль в их нескончаемой игре. В этот момент он был необыкновенно красив. Нет, он всегда был… Но вот такой непосредственный, с легкостью утверждающий старшинство, без всякой важности и надменности, он отбирал дар речи. И заставлял краснеть. Хуа Чэн провел массированную атаку, прежде чем довести до такого состояния — почти зажал принца в углу и распустил руки. А его самого, растерявшего всю оборону, запросто распахнули одной лишь добродушной улыбкой.       Принцу хватило чести (в отличие от его последователя) не смаковать неловкость другого. К тому же, у него явно были дела поважнее. Он уперся ладонями в крышку гроба и сдвинул ее на две трети за считанные секунды, будто то была фанера, а не кусок неподъемного камня. Хуа Чэн не смог бы такое повторить, упрись он ногами в стену и навались на плиту всем телом.       Принц был сильным. И красивым. И вместе с тем нежным. Прекрасное существо, озарившее мир своим рождением более восьмисот лет назад. Хуа Чэн так залюбовался безупречным профилем и перекатом мышц под гладкой кожей, что забыл, насколько его интересовало содержимое саркофага.       Тот оказался пуст, как и предполагалось. Но что-то блеснуло на дне. Кинжал. Яркий и чистый, не тронутый ни пылью, ни ржавчиной, будто его положили сюда перед самым их приходом. Хуа Чэн понятия не имел, что это все значит, но непроизвольно напрягся от блеска холодного металла.       — Возьми его, Сань Лан, — попросил принц.       Хуа Чэн скрепя сердце повиновался. Холодный кинжал лег ему в ладонь легко, но ничего приятного в этом не было. Будто скользкая змея на время замерла, притворившись твердым предметом, и стоит сжать пальцы сильнее, она оплетет их спиральными отвратительными движениями. На клинке были выгравированы древние иероглифы. Хуа Чэн поднес оружие ближе к лицу, в свете налобного фонарика пытаясь прочитать написанное.        — Понимаешь что-нибудь? — тихо осведомился принц.       — Что-то понимаю, — уклончиво ответил Хуа Чэн, хмурясь все угрюмее. — Бог. Вера. Сердце. Смерть… Объяснишь?       Под пристальным взглядом и ярким светом принц часто-часто заморгал. Признался, опустив ресницы, тени от которых легли на щеки:       — Это подарок Верховного Владыки. Он сделал его, когда я был уже в изгнании. Неожиданно пришел ко мне и сказал… — принц замолк на полуслове.       — Что?       — …       — Сказал что?       Ресницы взметнулись вверх, белые зубы закусили нижнюю губу. Хуа Чэн нашел бы эту картину невероятно притягательной, если бы у него через раз не ухало сердце.       — Сань Лан, я не хочу, чтобы ты думал, будто я подгадывал нашу встречу специально, или что я хотел воспользоваться… ситуацией, или…       — Что. Он. Сказал?       — Это произошло случайно, — продолжал гнуть свое принц, нервно цепляясь пальцами за стенку открытого гроба, — совершенно случайно. Но теперь… я не могу поступить иначе!..       Когда кинжал лег на место — металл звякнул, и принц замолчал.       — Ваше Высочество, — Хуа Чэн обогнул саркофаг и, сомневаясь, что ему дозволено, невесомо положил свою ледяную ладонь на не менее холодные пальцы принца. — Расскажи, пожалуйста, все по порядку. А то я так ничего не понимаю.       Принц глубоко вздохнул, будто набираясь сил, и все так же не глядя на стоящего рядом Хуа Чэна, устало произнес:       — Цзюнь У хотел сжалиться надо мной и оставил мне бессмертие, но я плохо представлял, чем все обернется. Если бы знал, попросил бы участи, как у всех. Давно бы умер — и дело с концом.       Хуа Чэн ничего не мог ответить. Ничего не мог сделать. Он просто внимал и страшился каждого будущего слова.       — Когда прошло несколько столетий, а я так и не вознесся, он вспомнил про меня и, наверное, понял, в каком положении я оказался. Поэтому решил дать мне шанс все закончить. Явился во сне, рассказал про кинжал, объяснил, кто и как им может воспользоваться… Но я думал, что это невозможно. Многие годы меня отовсюду прогоняли, не воспринимали всерьез. Мне не с кем было перемолвиться словом. Как бы я повстречал кого-то особенного, кто, ко всему прочему, в меня поверит? Но вот, я встретил тебя, Сань Лан, — принц повернул голову и осторожно поймал взгляд. — Ты веришь в меня. И ты для меня… особенный. И я надеюсь, ты согласишься освободить меня…       — Что значит «освободить»?       — …       Внутри все опустилось от чудовищной догадки, которая объясняла все те предчувствия, что мучали в пути. Накатила дурнота, спина покрылась холодным потом. Хуа Чэн быстро сделал шаг назад.       — Это злая шутка, — собственный голос раздался как будто со стороны.       — Верховный Владыка… — начал было принц.       Но Хуа Чэна уже потряхивало от этих хождений вокруг да около, поэтому он перебил:       — Верховный Владыка о чем думал, когда навечно отправлял тебя, беспомощного, в мир, который стал для тебя чужим?! — вышло резко и грубо. Принц, не зная, как реагировать, открыл и закрыл рот, потерянно покачал головой. Хуа Чэн сбавил обороты и мягче произнес: — Ваше Высочество… гэгэ… Если тебе невмоготу такое существование, разве не лучше попросить Цзюнь У забрать твое бессмертие?       — Я больше не принадлежу небесам, поэтому он не будет выполнять мою просьбу, — в тоне принца явно сквозила вина за «доставленные неудобства».       Это было неправильно. Дико. Не принц должен был чувствовать вину. Не он был в ответе за то, что оказался в этом замкнутом круге, бесконечном лимбе, по которому его гоняли век за веком, а в качестве альтернативы предложили дождаться и организовать собственную казнь руками… да вот этими руками. Хуа Чэн посмотрел на свои ладони и лишь бы куда-то их деть принялся остервенело сдергивать с себя шлем.       — А заставлять кого-то тебя убивать это, значит, можно?! — прорычал он, от чего принц встрепенулся. — Прости, Ваше Высочество. Я… Я зол не на тебя. А на этот беспредел! — Хуа Чэн наконец разделался со шлемом и запустил тот подальше в угол. Свет от налобного фонарика замигал под потолком. — Он веками изводит тебя! Помню, ты говорил про какого-то монстра, который тебя донимал. Так вот монстр — это твой Владыка, — Хуа Чэн прошелся туда-сюда мимо саркофагов, растирая виски костяшками пальцев. Мысли в голове не укладывались никак. — Я не стану убивать тебя, гэгэ, не пытайся меня уговорить. Даже думать об этом… это… какой-то абсурд! — он остановился и уставился прямо на притихшего принца. — Ты же бессмертен! С какой стати я могу тебя убить? Причем здесь моя вера в тебя?       — Ну, — замялся принц, глядя в сторону, словно немного опасаясь прямого зрительного контакта, — этим кинжалом у тебя получится, Сань Лан. Он сделан из особого металла, и в руках настоящего верующего должен обладать смертоносной силой…       — А если не получится? — справедливо предположил Хуа Чэн.       — Ну… я… просто останусь жив, — принц весьма странно улыбнулся, собираясь то ли рассмеяться, то ли расплакаться.       Хуа Чэн тоже улыбнулся, чувствуя, что ему полвздоха до нервного срыва.       — То есть Ваше Высочество предлагает мне пырнуть его ножом на пробу? — спросил он и буквально расхохотался на весь склеп и, должно быть, ритуальный зал. Из глаз прыснули слезы. — Господи. О мой Бог. Ты сошел с ума, и меня сводишь! — слезы полились без остановки. Хуа Чэн прервался, чтобы вытереть лицо рукавом. Не помогло. — То есть все то время, что мы шли сюда, ты планировал свое убийство. Поверить не могу…       Судя по взволнованным шорохам у гроба, бурное отрицание напугало принца. Собственно, а чего он еще ожидал? Понимания и принятия? Ах да, Хуа Чэн ведь обещал выполнить любой его приказ!       — Ну уж нет… нет… — как в бреду, зашептал Хуа Чэн, растирая до красноты лицо.       — Сань Лан, — позвали несмело. Хуа Чэн коротко глянул на принца. Тот сразу утешительно потянулся к нему и, печальным полукругом сложив брови, ударился в оправдания: — Поэтому я и не хотел, чтобы мы встретились раньше, чтобы ты не успел привязаться ко мне, ведь тогда все было бы сложнее, а так ты все быстро забудешь.       Хуа Чэн обомлел от этого заявления. Преодолел расстояние между ними и нежно перехватил протянутые руки, взмахивая ими, как дирижер, в такт своим словам.       — Ваше Высочество, ты совсем ничего не понимаешь? — с безнадегой и горечью спросил он. Лицо напротив расплывалось, потому что руки теперь были заняты и нечем стало вытирать мокрые глаза. — Я уже к тебе привязан. С тех пор, как узнал тебя. И до этого, кажется, тоже… Я любил тебя все прошлые жизни, если они у меня были. Теперь ты предстаешь вот так, во плоти, и предлагаешь мне… что?       Это была слабость. Но Хуа Чэн вообразил, что в этот момент перед ним не Бог, не принц, который заставляет делать страшный выбор, а простой парень. Парень, с которым они так чудесно проводили последние часы, который влек к себе неведомой, непреодолимой силой и которого Хуа Чэн запросто мог увести отсюда за собой. К себе. Навсегда. По крайней мере, до старости.       А потом Хуа Чэн вообразил еще кое-что. Мозг судорожно выдумывал выходы, лишь бы избежать реальности. Потому что не могла реальность быть настолько жестоко безвыходной.       — Ваше Высочество, мы ведь можем уйти вместе! Я построю для тебя новые храмы, создам еще статуи, будут другие последователи, и много! Необязательно же заканчивать все сейчас и так… Нужно лишь подумать, как сделать все иначе! Я уверен, мы что-то придумаем!       — Сань Лан, послушай, — чужие ладони мягко легли Хуа Чэну на лицо, большие пальцы аккуратно промокнули веки, и мир стал четче. — Думаешь, я не пытался? У меня было время что-то придумать. Как видишь, все бесполезно. Но судьба преподнесла мне бесценный подарок. Тебя. Это везение, о котором не стоит мечтать, не то что просить. И никого другого я… не повстречаю. Это и не нужно. Я только тебе доверяю. Однако если мы уйдем, то ты наверняка не сможешь убить меня. Если мы станем близки… — голос принца смущенно дрогнул; ладони, как застигнутые врасплох преступники, исчезли с лица. Хуа Чэн подивился этому человеку: даже в нынешней ситуации говорить о близости ему было сложнее, чем о собственной смерти! — Кроме тебя, Сань Лан, это никому не по силам.       Хуа Чэн открыл было рот, глотнул застывшего воздуха, собираясь громко возразить, что вовсе у него нет никаких сил. Никакой он не особенный. Не подарок. Не заслуживает доверия. И вообще — он эгоистичен и труслив до крайности. Только, пожалуйста, не надо, не надо, не надо его уговаривать совершать такое… Но принц, больше не касаясь, одной силой мысли приказал молчать и слушать дальше. И Хуа Чэн повиновался.       — Сань Лан, представь, что я продолжу быть бессмертным рядом с тобой. Тогда однажды мне неизбежно придется потерять тебя. Что потом? Бесконечно много вечностей в полном одиночестве? Столько томительных лет я провел в этом мире. Иногда это правда похоже на безумие. Без тебя это точно станет безумием.       Конечно же, здесь были и логика, и законный ужас перед будущим. Изгнанный Бог, обреченный на вечное скитание, стертый ото всюду. Без храмов и последователей. Но вот, казалось бы, появляется тот, кто верит в него и любит больше самого себя. Но и этот верующий в итоге стирается временем в пыль. И снова годы пустоты. Каким бы сильным и стойким ты ни был, бессрочное заточение в мире, где тебя никто не ждет, ослабит волю любого.       И Хуа Чэн понимал это и внутренне распадался на атомы от всего ужаса, что представлял так живо, будто проживал сам. Осознавал просьбу об избавлении и… мог признать ее. Но что-то детское в нем не желало сдаваться. Оно падало на колени, хватало принца за обвязанную на талии куртку, целовало тонкие пальцы.       — Ты вознесешься!.. — убеждало оно. — Два раза ты уже смог, и третий получится! Надо только верить, тебе самому — верить, Ваше Высочество!..       А принц, глядя сверху вниз, печально качал головой.       — Ты жил с этой мыслью. Привык к ней. А я? — укоряло оно.       — Прости, Сань Лан…       «Прости» упало камнем в глухую воду, не оставив за собой кругов. Хуа Чэну не нужны были извинения. Не в них он нуждался.       — Я прошу слишком много, понимаю… — прошептал принц, потупив взор. — Но будь милосерден ко мне. Пожалуйста.       — Милосерден, — эхом повторил Хуа Чэн это странное, в неверную сторону обращенное слово.       Милый мой Бог, а ты сам-то знаешь, что такое милосердие? Ведь ты жесток даже к себе.       Немой вопрос, повисший в воздухе, что-то надломил. Принц в миг стал хрупче самых нежных цветов, которые от легкого дуновения теряли все лепестки. Хуа Чэн держал кончики его пальцев, гладил теплую кожу и ждал чего угодно. Чужих слез, откровения, падения. Он готовился поймать, если принц начнет рассыпаться, хотя сам едва держался.       Но принц как всегда удивил.       Наклонился, щекоча длинными прядями лицо, и оставил Хуа Чэну горький поцелуй где-то на макушке. После чего на мгновение прислонился лбом и произнес, не размыкая губ:       — Твоя жизнь будет полна любви, счастья и закончится в нужный срок. Судьба воздаст тебе намного больше, чем отняла. Это мое благословение.       Оно было пустым. Потому что когда тебе отрежут крылья, ты уж точно никуда не полетишь. Но для Хуа Чэна оно все же было ценным. Самым ценным. И он искренне поблагодарил своего Бога за попытку быть милосердным.       Потом он обнимал за ноги и прижимался щекой к бедру, пока не осталось слез, пока рот не стал сухим, как берег исчезнувшего древнего моря. А принц терпеливо гладил его волосы и молчал.       И все дальше и дальше они становились друг от друга. Дальше, чем в те времена, когда Хуа Чэна не было на свете. Потому что тогда их еще ждала встреча. А сейчас для них осталось лишь прощание.       Склеп по-прежнему, несмотря на развернувшиеся в нем события, был холодным. Бесстрастным. И Хуа Чэн пытался впитать в себя это хладнокровие у стен.       Он сидел, прислонившись затылком к шершавому камню, закрыв глаза, и старался ни о чем не думать. Было глухо и тихо. Чужое дыхание исчезло. Принц, несомненно, дышал где-то в сгустившейся тьме, но так беззвучно, что сердце время от времени панически сжималось: Он ведь… еще со мной?       Еще — да. Но не с Хуа Чэном, а просто здесь. Как многовековая взвесь, подсвеченная лучами откинутых фонарей. Она медленно плывет вокруг, не касаясь тебя. И не потому что она — отголосок великого прошлого и слишком горда, чтобы осесть на твоей коже, а потому что слишком тяжела и органически не совместима с молодым ростком жизни, вроде тебя. Вы — из разных миров, и пропасть между вами — незыблемая суть существования этих миров.       Они не говорили между собой. Хотя какие-то фразы, когда Хуа Чэн приступит к… делу, должно быть, станут неизбежны. И требовалось выдержать их. Услышать голос принца, увидеть его лицо и не поддаться крику, что теснился внутри. Последнее, чего Хуа Чэн желал — тревожить своей беспомощной агонией и без того уставшего человека, который вот-вот собирался отправиться в еще более одинокое путешествие, но — можно было лишь надеяться — не такое тягостное, как прежде.       Потому Хуа Чэн сидел и выстуживал чувства, пока это было возможно. Но бесконечно это тоже длиться не могло. А так хотелось… Так хотелось, чтобы все оказалось сном. Страшным, абсурдным, диким сном, вне которого… что? Хуа Чэн никогда не встречал Его?       Малодушные желания. Откладывать момент было еще более малодушно.       Хуа Чэн встал на ноги и, кое-как переставляя их, подошел к не пустому гробу.       Принц уже занял место, принадлежавшее ему по праву смерти. Безмятежный, примирившийся будто со всем сущим разом. Безропотно ожидающий, когда Хуа Чэн накопит достаточно самообладания и мужества, чтобы все закончить. Он был одной ногой в забвении, о котором так мечтал, и его философское спокойствие придавало сил ровно до того момента, пока Хуа Чэн не подошел вплотную.       Взгляд пробежался по острому кинжалу, поджидающему на бортике. Затем переместился на плотно, точно во сне, закрытые веки принца, на его светлое лицо, на весь его облик — именно такой, за которым Хуа Чэн тщетно бежал через все сновидения, через все свои недолгие годы… и за которым так и не угнался, вопреки тому, что оказался на расстоянии вытянутой руки. И слезы поднялись новой удушающей волной. Покатились по остывшим щекам, собираясь крупной каплей на подбородке, и упали вниз, разбившись о землю.       Давясь комом в горле, Хуа Чэн прошептал:       — Мне страшно оставлять тебя здесь.       Веки принца дрогнули, но остались закрыты.       — А я не боюсь, Сань Лан. И не испытаю боли. Не переживай ни о чем.       От равнодушия в чужом голосе Хуа Чэна прожгла ярость.       — Как… да как тебе может быть не больно?! — зло вскинулся он.       Принц открыл глаза, проморгался и, неспешно привстав на локтях, оказался с Хуа Чэном на одном уровне. Он собирался было что-то сказать — что-то виновато-успокаивающее или пренебрежительное по отношению к самому себе. В общем, что-то в духе наследного принца Сяньлэ. Но в голове у Хуа Чэна переклинило раньше. Он рывком перегнулся через каменную стенку и постарался поймать чужие губы своими. Вовсе не от страсти. Лишь от желания заткнуть любые глупые отговорки. Дыхания смешались в жалком цуне, до касания оставалось всего ничего, но потом снова — пустота, лишь крепкая рука на плече, настойчиво оттесняющая подальше.       — Не нужно, Сань Лан. Нам не стоит… — ожидаемый отказ и рассеянный взгляд мимо, лишь бы не встретиться глазами.       Хуа Чэн был согласен: им правда не стоит. И говорить тоже — не стоит. И много чего еще, что совсем не стоило и не стоит делать, однако же почему-то они встретились и теперь они здесь — собираются совершить непоправимое.       — Возьми кинжал, — принц кивнул на бортик и улегся обратно, устраиваясь… поудобнее.       К горлу Хуа Чэна подступила едкая желчь. Он и не подумал взять оружие. Знал, что придется, но не мог соотнести это знание с собой. Казалось, это другому Хуа Чэну, из параллельной вселенной, предстоит сжать мерцающий древней надписью эфес и направить острие в живое тело.       Нет. Ни один Хуа Чэн, ни из одной вселенной, не смог бы — по досужей просьбе точно бы не смог… Это же не погасшее поле боя, где убийство — услуга смертельно раненному товарищу.       Конечно, он держал в уме все доводы принца, слышал в голове печальное «бесконечно много вечностей в полном одиночестве», но… не мог справиться с чувством противоестественности всего происходящего.       Мало-мальски собранная решимость треснула, как глиняный черепок под подошвой. Хуа Чэн уронил тяжелую голову на стиснутые кулаки и глухо спросил:       — Ваше Высочество, почему ты так спокоен? Ты понимаешь, что пути назад не будет?       Из саркофага раздался вздох.       — А ты как думаешь, Сань Лан? Мне нет смысла оставаться живым — от меня нет вреда, но и никакой пользы. Землю я истоптал изрядно и очень устал. Так что я готов к смерти. И не боюсь ее. Тем более от твоей руки.       — Зато я боюсь твоей смерти! — как мог противился Хуа Чэн, вжимаясь лбом до боли.       А принц стоически переубеждал, не упрекая, что уже делал это минутами ранее:       — Всему — и хорошему, и плохому — однажды настает пора заканчиваться. Даже небожители порой сменяют друг друга. Так положено. А я задержался… Вспомни, ты же сам думал, что мое тело истлело.       — Я так говорил! А думал… много чего другого думал… и много говорил, чего не думал!       Хуа Чэн вдавился в бортик саркофага с такой неистовостью, будто собирался протаранить неприступный гранит лбом. Или намеревался выдавить себе мозги. В целом, без разницы, главное — доставить себе боль.       Но вдруг его коснулись ласковые пальцы. Его сжатых побелевших костяшек, покрасневшего лба. Они дотронулись, подарили на миг прохладу и исчезли там, откуда явились. Но этого хватило, чтобы Хуа Чэн последовал за ними. Поднял голову и, подслеповато щурясь от напряжения и выплаканных слез, взглянул на принца.       — Когда от меня останется только душа, я продолжу за тобой присматривать. Ты мне веришь, Сань Лан?       Принц лежал на спине, на дне каменной коробки, тепло смотрел на Хуа Чэна и улыбался. Совсем невпопад цели, для которой он туда лег.       Этот взгляд и эта улыбка будто ставили на сердце поцелуй. И на лбу. И на щеках. И каким бы боком Хуа Чэн не повернулся, был бы обласкан, хотя его не касались. Наверно, он не отдает себе отчета в том, какое у него выражение, — подумал Хуа Чэн. — А узнал бы, решил, что «не стоит».       И Хуа Чэн не стал делиться секретом. Лишь посмотрел в ответ подольше, подставляясь под нежность, пытаясь впитать ее. Запомнить… Запомнить все то, чего никогда в его жизни не было и больше не будет. Чего он ни от кого другого и не хотел.       Воспоминанием об этом моменте он позже изрежет себя на части.       — Сань Лан, веришь?.. — тихо переспросил принц.       — Верить в тебя у меня получается лучше, чем верить тебе, Ваше Высочество. Уж прости.       Хуа Чэн наблюдал за тем, как до принца доходит смысл его невеселой шутки — сначала нахмуренные брови, потом удивленно приоткрытые губы и наконец неловкий смешок.       — Сань Лан, ты…       Слова принца оборвались, когда Хуа Чэн опустил руку и аккуратно поправил его растрепавшиеся волосы.       — Если спокойствие для тебя означает перестать быть богом, — неожиданно взвешенно и четко произнес он, — я все равно навсегда останусь твоим самым верным последователем.       Сказал и понял, откуда в голосе столько силы — это были последние слова, обращенные к принцу.       Тот, кажется, тоже это понял. Будто они оба услышали тихий, но ясный звон, разделивший все между ними на «до» и «после».       По лицу принца пробежала тень. Но не сомнения. Нет. Сомнение здесь искать было бесполезно. Равно как и длить муку прощания. Не веря в то, что делает, Хуа Чэн, как под заклинанием, крепко взялся за холодный кинжал и стиснул его в ладони, ощущая, как выгравированные на рукоятке слова трутся о кожу.       — Когда закончишь, гроб должен запечататься сам. А потом просто уходи тем же путем. Надень шлем, не забудь… — принц запнулся, следя за действиями Хуа Чэна. — Сань Лан?..       Хуа Чэн подтянулся, перелез через бортик, забрался внутрь гроба и, поставив колени по обеим сторонам от лежащего там тела, навис над ним высокой мрачной тенью. Если бы он остался стоять рядом, не было бы и шанса как следует дотянуться до груди принца. Теперь же все стало в пределах досягаемости. Точно приговоренный — перед своим палачом.       Принц все понял. Прикрыл глаза, согнал с лица эмоции и замер. Как воплощенная прекрасная статуя, идеальная до размаха изящных бровей, до уголков бесстрастных сейчас губ.       Во рту Хуа Чэна напрочь пересохло. Глаза резало, точно по роговице проходились ребром тонкого листа. Зато руки перестал бить тремор. Их сковала какая-то протяжная, жестокая сила, появившаяся лишь для одного — чтобы нанести один точный удар.       После… я отправлюсь за ним, — пронеслась в голове паническая, секундная мысль и тут же погасла. Как и все прочие мысли.       Наблюдая за собой будто со стороны, Хуа Чэн коснулся кончиками пальцев места между чужих ребер, примериваясь. Все это казалось чем-то бесчеловечным и ненастоящим. Это измерение угла. Вычисление наклона корпуса для удачного замаха…       Вроде бы нащупав в глубине упругих мышц нужное место, Хуа Чэн занес руку и… оцепенел. Отвел руку. Потом опять — взмах. И ступор.       Веки принца не разомкнулись ни на миг, хотя Хуа Чэн был уверен: его неудачные попытки можно было распознать даже по движению воздуха.       Он попробовал снова. И снова. Это походило на помешательство. На превращение в неуклюжую деревянную куклу, которой недостаточно обстругали суставы, и теперь руки не опускаются вдоль тела-полена.       Чем дольше тянулись «попытки», тем меньше оставалось воли к действию. Хуа Чэн загонял в ловушку сам себя. Их обоих. Если он не сделает все сейчас…       Над верхней губой выступил пот. Кинжал заскользил в захвате. Колени, расставленные по бокам, начали подрагивать, и принц не мог не почувствовать этой позорной дрожи.       Насколько было бы проще обернуть острие в свою сторону. Насколько было бы проще сбежать, бросив любимого Бога на произвол опротивевшей ему судьбы… да, Хуа Чэн?!       ТАК БЕГИ, ТРУС!       НЕТ!       От него — никогда…       Клинок, на который навалились всем весом, тихо и неудержимо рассек футболку, кожу, плоть, вышел насквозь и по-металлически гулко уткнулся в дно саркофага. Хуа Чэн не закрывал глаза, видя перед собой лишь спокойное лицо человека в глубоком сне. Одно ничтожное спазматическое движение щеки выдало истинное состояние. Но движение было и правда ничтожным. Будто игра теней.       Держа кинжал обеими руками, Хуа Чэн потянул его обратно. Снова, во много раз сильнее, чем при движении «вниз», он ощутил тяжесть и вязкость, с какими тело позволяло пробираться сквозь себя режущему холодному предмету. С опозданием подступила тошнота. Белая футболка стремительно темнела мокрой кляксой. Сырой запах крови на лезвии заставил перестать дышать.       Хуа Чэн лихорадочно отбросил кинжал куда-то назад и зацепился взглядом за свои трясущиеся, словно в каком-то приступе, ладони — они все были перепачканы липким и ярким. Или Хуа Чэну лишь показалось…       В следующее мгновение он, задыхаясь от ужаса, зажимал рану на груди принца, из которой толчками, под удары сердечного ритма, выходила жизнь, и теперь руки были перепачканы наверняка — до самых локтей. Рубашка липла, как вторая кожа, и от резкого ощущения остывающего тепла из Хуа Чэна вдогонку улетучивался разум.       Что я наделал? ЧТО Я НАДЕЛАЛ?       Вокруг что-то падало, хрустело, осыпалось, но кошмарная четкость, которая запечатлела входящий в тело и выходящий из него кинжал во всех самых зловещих деталях, отключилась. И теперь Хуа Чэн при всем желании не смог бы разобрать, что творится за пределами его туннельного зрения. Да он и не хотел.       Он закрывал ладонями сквозную дыру на груди, теснился щекой к щеке и блаженно — безумно — молил о чем-то невозможном. Но принц ничего не мог сделать. Даже говорить он не мог — дыхание потяжелело, участилось, а из горла пошла кровь. Сначала она медленно заполнила ему рот, а потом с едва слышимым бульканьем перелилась за уголки губ, потекла за уши, помечая Хуа Чэна, смешиваясь с его слезами. Заставляя его пробовать ее на вкус.       Умереть тут, накрывая собой заключенный в одно небольшое тело огромный мир, живший очень долго и ускользающий теперь так быстро, было правильным. Чужая кровь во рту казалась правильной. Хотя какая же она чужая? Для Хуа Чэна ничего и никогда не было в его Боге чужим. А уж смерть особенно сделает их единым целым. Пусть будет так… пусть…       — Ук-ходи.       Хуа Чэн вынырнул из укромного места в сгибе шеи принца и слепо поморгал. Ему ведь послышалось. Этот хлюпающий звук в горле, должно быть, сложился таким образом, что по ошибке его можно было принять…       — Быстро!       Требовательные руки оттолкнули Хуа Чэна от себя.       Он отскочил в угол гроба, как собака, на которую прикрикнул хозяин — причина неизвестна, но приказ обязателен. Взглянул на приподнявшегося на локтях принца — подбородок у того был облит кровью, выплеснувшейся изо рта; глаза горели негодованием.       Хуа Чэн перевел взгляд ниже и…       Страх, радость, неверие — все смешалось в спазм, который не позволил высказать одну единственную, такую важную мысль: Канги нет! О мой Бог! Ты свободен!       — Иди! — кашляя и окропляя штаны яркими красными брызгами, повторил принц и, превозмогая боль, потянулся вперед, чтобы вытолкнуть из гроба.       Хуа Чэн не стал усложнять положение и послушно выпрыгнул наружу сам. Но неловко зацепился за бортик, развалился плашмя на земле, а когда пришел в себя и посмотрел на саркофаг, крышка с прощальным скрежетом запечаталась, видимо, почувствовав, что посторонних внутри не осталось.       Хуа Чэн метнулся обратно к гробу, но было навсегда поздно.       Будто отвлекая от бесполезных потуг, на голову осыпалась каменная, жалящая крошка. Хуа Чэн посмотрел вверх. То тут, то там падали крупные, способные проломить череп камни. Под толстой подошвой ботинок сотрясалась земля.       Погребальный зал, а за ним и весь туннель до самой поверхности ходили ходуном, стенали и грохотали, оплакивая Бога. Одинокий человек стоял в самом эпицентре катастрофы, озирался и совершенно не знал, как ему теперь быть.                                   

***

                                         Первые недели после того, что случилось в пещере, Хуа Чэн помнил слабо, а порой не помнил совсем. За задернутыми шторами его квартиры на втором этаже майские грозы сменились июньскими, солнечными «грибными» дождями; мастерская с горем пополам сдала без его участия несколько крупных заказов; а отец впервые переступил порог его жилища, предварительно выбив входную дверь, потому что никто не открывал.       Но всеобщие опасения не оправдались. Хуа Чэн был жив. Ну, как «жив»… Живым — хотя истощенным и невменяемым — он казался остальным, однако сам прочно уверился в том, что мертв, и все, что его окружает, — лишь затянувшаяся агония.       Утрату любимого человека он переживал точно по какому-нибудь попсовому психологическому пособию: без запахов, без цветов, без вкусов, без сил вставать с постели и с серым картонным навесом над головой, который почему-то принято было называть небом. Впереди терпеливо ждали стадии «гнева» и «принятия», которые Хуа Чэну, вероятно, еще предстояло пройти, когда он закончит с «отрицанием». Но все эти общие места теперь не имели смысла. Может, они существовали именно в этом порядке, чтобы подсказывать окружающим, что на самом деле происходит. Хуа Чэн ведь никому ничего не говорил. А если бы попытался, его бы не поняли. Поэтому для интересующихся — весь его вид объяснял случившееся красноречивее любых слов.       Но горе одинаковое со стороны, изнутри — путанное, и карты для него никто не дает. Путник бесконечно бредет сквозь лабиринт личного кошмара, и когда он выберется и выберется ли вовсе — неизвестно никому. Порой брести через мрак можно так долго, что ничего человеческого уже не остается.       И Хуа Чэн терял человеческое. Терял рассудок.       Он видел галлюцинации: кровь в раковине (как в ту ночь, когда вернулся из леса), или осыпающийся потолок спальни, или искрящуюся темноту. Это не пугало. Просто возвращало туда, где Хуа Чэн снова и снова, подгоняемый первобытным чувством самосохранения, бежал по бесконечному коридору без фонаря наружу, от смысла своей жизни — в злую бессмысленность.       Тогда… он для чего-то выбрался. Вскарабкался по скользкой от дождя веревке, упал на мокрую траву у лап испуганного Эмина и понял, что на запястье электронные часы, которые могли бы немного осветить путь. Но последнее, о чем думалось по дороге обратно — это о свете. Тьма горела и без него. Потому что куда ни глянь, всюду был ад.       Из пещеры выбраться удалось, а вот из адского пламени — нет. Хуа Чэн стал грешником таких масштабов, что ему не положено было ни искупление — на том свете, ни дыхание — на этом. И он сам не хотел — ни дыхания, ни искупления. Существовать тоже не хотел.       А все почему-то продолжал. И дышать. И спать. И даже есть.       Отец, с которым они общались в последний раз больше года назад, приходил каждый день и через силу кормил супом. Временами что-то говорил или спрашивал, но Хуа Чэн не слышал. Ему бы подивиться, что о нем так заботится тот, от кого он ждал этого в последнюю очередь, но он не замечал заботы.       Сиротство. Странно чувствовать такое, когда собственный отец кладет тебе в рот ложку, а ты инстинктивно глотаешь безвкусную жижу. Но именно это Хуа Чэн и чувствовал.       Для него настало нечто во много раз хуже одиночества.       Он убил своего Бога.                                   В конце концов, суп принес плоды, и Хуа Чэн, не желая того, смог сидеть — сначала на кровати и на кухне, а потом и в мастерской.       Спуститься со второго этажа его, чуть сориентировавшегося в пространстве, вынудила ответственность за зарплату рабочим и обязательства перед клиентами. Нелепо, какие прозаичные вещи в итоге заставляют функционировать почти-мертвеца…       На трудовом поприще, как Хуа Чэн и ожидал, его встретил бардак: без него процессы застопорились, документы перепутались, заказчики переругались. Он принялся методично, с неким злым упорством, разруливать дела, попутно разбираясь с мутной историей, которую ему донесли сотрудники: кто-то на протяжении последних лет распространял рукописные визитки и флаеры с информацией о мастерской по соседним городам и провинциям. Хуа Чэн никому за рекламу не платил, и именно это его напрягло. А когда он, помахивая такой «листовкой», уточнил, почему никто не рассказал ему о подпольном промоутере раньше, работники дружно ответили, что сами были не в курсе.       Здесь было о чем подумать. Но Хуа Чэн предпочитал поменьше думать. Поэтому он задвинул все странности подальше — то есть положил бумажный прямоугольник с каллиграфически выведенными буквами: «Мастерская по камню "Градоначальник". 100% довольных клиентов» в дальний ящик стола и закрыл тот на ключ. После чего вернулся к нерешенным проблемам.       Как прежде, он стал чертить эскизы, оплачивать счета по закупкам, менять дверную табличку с «закрыто» на «открыто» и кормить Эмина, который за последние недели не умер от голода лишь силами неравнодушных. Он не ходил в «опасные», хранящие воспоминания места — в кладовку и кабинет наверху; почти ни с кем не говорил, редко смотрел в зеркало и ни разу — в сторону гор, покрытых лесами. И то было хорошо. На такой ноте, не покидая дома-работы, не забивая голову, Хуа Чэн продолжал бы изображать видимость жизнедеятельности, незаметно стираясь, как наждачкой, болью, пока не стал бы тонким, почти прозрачным и не испарился бы совсем.       Но время неумолимо и безразлично шло вперед. Звезды продолжали гореть, а события — случаться. И некоторые не могли обойтись без того, чтобы не впутать Хуа Чэна в суету живых.       Одним неясным днем на пороге мастерской объявился Хэ Сюань.       — Тебе нужна помощь специалиста, — сказал он, оценивающе оглядывая владельца, похожего на собственную тень, и загребая своей клешней конфеты для клиентов из вазочки на стойке администратора.       — Либо проваливай, либо делай заказ, — безразлично бросил Хуа Чэн, не отвлекаясь от проверки накладной.       — Рано мне еще памятник заказывать, — наверное, Хэ Сюань ожидал какой-то реакции на свой выпад, но ее не последовало. Он рассовал конфеты по карманам льняного пиджака. — Ты вообще нос отсюда показываешь? В курсе, что курорт у нас больше не строят?       — Сочувствую, — процедил Хуа Чэн, упорно глядя в документ.       Он знал. Все же новости до него доходили: в горах выявили сейсмически опасную зону, и все работы свернули. Но он-то тут при чем?       Хэ Сюань небрежно — в такой манере ковыряются зубочисткой во рту — продолжал:       — Та пещера разрушена до основания. Но, если хочешь знать, там ничего не нашли, одни обломки. Короче, жопа полная. Точнее, какая уж она полная, если там нихрена нет.       — Что тебе надо?! — взорвался Хуа Чэн, откидывая бумажки и вскакивая с кресла, которое, жалобно скрипя, отъехало на кривых колесиках подальше.       Работник, единственный сегодня на смене, удивленно вскинул голову от верстака и на несколько секунд прекратил что-то упорно выколачивать молотком. Глава провинции глянул в сторону, потом перевел взгляд обратно — на вздыбившегося Хуа Чэна.       — Успокойся, псих, — он цокнул языком и сунул руки в карманы — к конфетам. — Ты бы почту почаще проверял, и мне бы не пришлось к тебе являться.       Хуа Чэн непонимающе нахмурился:       — Ты теперь вместо почтальона?       — Я лично, — важным голосом выделил последнее слово Хэ Сюань, — направлял всем настоятелям письма, в которых просил подготовить храмы к летнему фестивалю. Помнится, ты настоятель храма Сяньлэ, но тот стоит голяком, а праздник через три дня. Оформи все к сроку, иначе штраф, — он гадко хмыкнул.       Хуа Чэн молча похлопал глазами, выпрямляясь из своей оборонительной позы. Сказанное Хэ Сюанем было просто невероятно. Настолько невероятно, что возникли сомнения, а не звуковые ли это галлюцинации.       — Я тут что вспомнил, — Хэ Сюань обернулся, стоя на пороге. — В детстве… мы же все тебя гнобили, а потом перестали. Это твой брат нас зашугал. Сказал к тебе не приставать, или наши молитвы будет слышать только мусорный бог. Как зовут твоего брата, Хуа Чэн?       Хуа Чэн проглотил вязкую слюну и ответил вопросом:       — Почему ты только сейчас мне это рассказываешь?       Хэ Сюань пожал плечами.       — А не знаю. Помнил, что с тобой лучше в контры не вступать, а почему — не помнил. Сейчас почему-то вспомнилась эта детская чушь. Так как его зовут? Не слышал ни об одном твоем брате.       Проклятие снято, — билось в голове, пока Хуа Чэн искал ключи от машины.       Проклятие снято, — стучало в груди, пока он вжимал педаль газа в своем немытом после поездки в лес джипе.       Оно правда снято, — перехватило дыхание при взгляде на принесенные кем-то свежие букеты и фрукты у храмового алтаря.       Хуа Чэн прошел в центр помещения и огляделся, будто видел эти светлые стены впервые. Администрация города никогда не включала храм Сяньлэ в участники фестивалей — он всегда оставался проигнорирован и забыт, и Хуа Чэн украшал его только ради принца. Вдруг тому хотелось чувства причастности к общему торжеству… Теперь Хэ Сюань заявился лично, да еще с таким требованием. Все это могло значить лишь одно.       Вдруг в памяти всплыл тот самый голос:       Последнее время я живу на окраине. Так сказать, незаконно в чужом здании…       Я был в храме.       Хуа Чэн незамедлительно принялся простукивать стены, протопывать пол. Он строил храм «сам», формально. Разумеется, он не укладывал фундамент, не возводил стены. Этим занимались строители, и если они оставили здесь место, где можно было бы спрятать что-то…       Одна из крупных плиток у стены подозрительно хрустнула. Хуа Чэн присел на корточки и подцепил ногтями гипсовый плинтус — тот отошел сразу, длинной планкой. В открывшемся стыке между стеной и полом был зазор — оставалось поддеть плитку и приподнять ее. И взору предстала ниша.       Вещей было немного — плотно набитый застегнутый рюкзак, свернутый в рулет спальный мешок, пакет, похожий на тот, с которым принц пришел на встречу, и поверх всего этого сложенный пополам тетрадный листок.       Хуа Чэн поднял его, догадываясь, что увидит там точно такой же красивый почерк, как в «рекламных листовках». Бумага тихонько хрустнула и развернулась.       «Хуа Чэн, привет! Если ты нашел мои вещи, собери их, пожалуйста, в мусорный мешок и выкинь. Извини за неудобства. Я не сделал это сам, потому что пока не знаю, получится ли у нас наше предприятие. Но если ты нашел эту записку, значит, получилось! Спасибо тебе огромное и всего тебе самого наилучшего! Навсегда твой… просто Се Лянь :)»       Хуа Чэн закрыл глаза и долго так сидел. У него не осталось сил на сильные эмоции. На любые эмоции.       Эта записка лишила последних.       Но разве не главное, что теперь Его Высочество спокоен? По-настоящему доволен исходом. А Хуа Чэн? Он привыкнет. Ко всему можно привыкнуть.       Руки сами потянулись к замку рюкзака. Очевидно, внутри лежали одежда и личные вещи. Из последних ничего особенного — принадлежности для умывания, пара пожелтевших от времени книг, какие читают, наверное, лишь в отдаленных монастырях, плеер образца года рождения Хуа Чэна и несколько скидочных купонов в известную в городе дешевую забегаловку.       Хуа Чэн сложил все, как лежало, опустил плитку, закрепил обратно плинтус (лишь записку спрятал в карман) и вышел из храма. Лицо обдал свежий ветерок, принесший запах свежескошенной травы и реки. Вдалеке шумели машины, а позади — в деревьях — пели птицы. На голубом небе солнце слепило белым светом глаза. Хуа Чэн прищурился и увидел в дальнем конце улицы знакомую старушку, которая, опираясь на трость, медленно брела в его сторону. Он дождался, когда она подойдет к крыльцу.       — Вы с ним больше не говорили? — без приветствий начал Хуа Чэн.       Если старушка и удивилась неожиданному вопросу, было незаметно. Она обтерла платком, вынутым из запáха цветастого халата, морщинистый лоб и ответила:       — Ох, нет, голубчик. Не появляется что-то наследный принц.       — Понятно, — кивнул Хуа Чэн и махнул рукой на дверь храма. — Там много фруктов принесли. Вы угощайтесь.       — Да ты что, милок? — старушка расплылась в широкой улыбке, являя миру ряд неестественно белых и ровных вставных зубов. — Я из ума, по-твоему, выжила, чтобы подношения для Бога есть?       Пока Хуа Чэн возвращался домой, больше всего его радовало, что окна в джипе тонированные, и никто из случайных знакомых, встреченных по дороге, не мог увидеть его слезы.       И больше всего его расстраивало, каким слепым он оказался идиотом.

***

      Фотоаппарат и видеокамера лежали в пещере. Хотя уже не лежали, а, наверное, перемололись в труху в той каменной мясорубке, в которую превратилась гробница. Все, что Хуа Чэн успел снять, исчезло, никем не увиденное. Да многое из этого никто и не должен был видеть. Маленький круглый объектив, нехитро прицепленный на лямку в самом начале, поймал невыносимые сцены, ожидавшие в конце.       Даже в собственной голове Хуа Чэн не осмеливался воспроизводить — фразы, взгляды, смех… Пальцы, сжимающие рубашку. Но воспоминания не спрашивали разрешения и находили в самые неожиданные моменты, делая весь город неживым. Далеким. Пустым.       Сколько раз Хуа Чэн мог встретить Его на этих улицах? Тысячи. Но не встретил ни разу. Не встретит и теперь. Не заглянет в глаза, и на него не посмотрят в ответ. Никогда.       В какой-то момент мозг, пытаясь спастись от своего владельца, который нацелился на саморазрушение, начал переключаться и самостоятельно занимать себя научными изысканиями, подкидывая древние иероглифы, которые Хуа Чэн ненароком запомнил. То были некоторые отрывки из жизнеописания. Что-то о детстве, об учителях… несколько имен, которые прежде попадались в книгах. Хуа Чэн, будто не своей рукой, делал короткие записи, сверялся с хранившейся у него литературой. Естественно, он помнил через слово, потому что никогда не изучал мертвый язык целенаправленно. Он понятия не имел, что когда-нибудь ему понадобятся такие знания без возможности обратиться к словарю.       Но надпись на клинке отпечаталась перед глазами поразительно четко, даже без понимания смысла. Несколько дней Хуа Чэн старался избавиться от навязчивой картины, но в конце концов не выдержал — записал иероглифы и перевел.        «Обретет Бог покой, когда позволит истинно верующему и истинно любимому пронзить Себя насмерть».       — Но я думал, что это невозможно, — вспыхнули в памяти слова. — Многие годы меня ото всюду прогоняли, не воспринимали всерьез. Мне не с кем было перемолвиться словом. Как бы я повстречал кого-то особенного, кто, ко всему прочему, в меня поверит? Но вот, я встретил тебя, Сань Лан. Ты веришь в меня. И ты для меня… особенный.       — Так вот что значило «особенный», — безотчетно молвил Хуа Чэн в пустоту кабинета.       Невыносимая радость взаимности отравляла. Что делать с ней теперь? Помучиться еще? Или, наконец, покончить со всем? Может, этой ночью. Сегодняшняя ночь ничем не будет отлична от следующей, так зачем тянуть.       На первом этаже прозвенел звонок. Хуа Чэн заметил не с первого раза, а когда слух уловил раздражающую трель, чертыхнулся. Наверное, новый работник что-то забыл. Он все время что-то забывал, чем ужасно бесил.       Дом изначально имел разные входы на этажи, поэтому чтобы открыть главную дверь мастерской, Хуа Чэн был вынужден, как сидел, по-домашнему, в растянутой футболке, шортах и шлепках, спуститься вниз на улицу, потом зайти в мастерскую с заднего входа, пройти ее насквозь и лишь тогда открыть главную дверь. Он так торопился и бесился из-за незваного гостя, что на лестнице уронил шлепанец и еще добрых полминуты искал тот в некошеной траве под совсем стемневшим небом.       — Да иду я! — крикнул он через весь цех, прекрасно зная, что за судорожной, будто отживающей последнее трелью его не услышат. Щелкнул клавишей включения света. — Давай быстро, — скомандовал он, распахивая дверь и отходя вбок.       Но никто не зашел.       И не потому что на пороге никто не стоял.       — Сань Лан, привет… прости, что поздно и без предупреждения, но, понимаешь, я… такое дело… в общем… Я только что вернулся, а в храм попасть не могу. Ты там замок поменял?       — Поменял, — на автомате выдал Хуа Чэн.       Он поменял замок у себя, после того как отец сломал предыдущий, и заодно в храме, пока готовил здание к фестивалю. Ему показалось, что тот сидит как-то расхлябанно.       Но это неважно. Важно лишь…       Один деревянный шаг, второй… Поднять руки, притягивая к себе удивленного принца. Вдохнуть прохладный, почти ночной ветер, смешанный со вкусным, родным ароматом волос и тела. И обнять. Крепко. Без возможности отнять, кто бы того ни пожелал — жизнь или сама смерть. И никогда, никогда не отпускать.       Если это галлюцинация, она еще более настоящая, чем в пещере.       Если это галлюцинация, вот бы никогда не приходить в себя…       — С… Сань Лан… — шею обдало горячим, влажным дыханием. Настоящим дыханием.       — Молчи, — просипел Хуа Чэн, ощущая, как пьяно его ведет. Но быстро передумал, наплевав на то, что вот-вот свалится и потащит за собой сразу двоих: — Нет, говори. Говори, прошу. Хочу тебя слышать.       — Сань Лан… — неуверенно повторил принц, и Хуа Чэн почувствовал дрожь его голоса кожей.       — Скажи еще что-нибудь.       — Я выжил, — шепнули как-то испуганно.       А Хуа Чэн потребовал:       — Еще.       — Я рад нашей встрече…       — Еще… — пальцы зарылись в волосы и поощрительно погладили затылок.       От этого, видимо, щекотного прикосновения принц чуть вжал голову в плечи.       — Ты… — он судорожно выдохнул, — ты немного похудел?       Хуа Чэн удивился:       — Не знаю.       — Я чувствую.       Прохладные ладони неуверенно прокрались Хуа Чэну на лопатки и устроились там так плотно и удобно, словно нашли свое место. Там и было их место. А потом они мягко потянули на себя.       И в ответных объятиях Хуа Чэн весь обессилел и одновременно — ожил. Как после протяжного, захлебывающегося крика, когда отчаянно искал, но в глубине души думал, что не найдешь, что больше не услышишь, не увидишь, не вдохнешь… Не получишь в ответ ни взгляда, ни удаляющейся спины.       Чудо, но Хуа Чэн держал в руках свой мир, безутешно плача по которому сорвал горло. Этот мир дышал, жался теснее, не таял миражом. Облегчение было почти болезненным.       Как? Как это возможно, что любимый рядом? Жив. Невредим. Да важно ли — как… Главное, он теперь здесь. И нет никаких сомнений: он пришел, чтобы остаться. Навсегда. Ведь навсегда? Пожалуйста, пусть навсегда…       Теперь говорить стало нужно Хуа Чэну, чтобы хоть как-то совладать с жаром беснующегося сердца.       — Мне не отпустить тебя, — признался он и обнял сильнее.       — …не отпускай.       Небо над их головами чернело и загоралось звездами. Смотрел ли кто-нибудь на них оттуда, посмеиваясь, недоумевая, осуждая?.. Даже если да, пошли они к черту.       — Зайдем в дом?       — Давай.       Не размыкая объятий, то и дело теряя шлепанцы Хуа Чэна, они двинулись бочком в сторону открытой двери. Ни на миг они не умели и не желали вынырнуть из убежища, которое каждый находил в другом.       — Тут порог.       Принц приподнял ногу и нечаянно соприкоснулся через грубую ткань джинсов своим коленом с оголенным коленом Хуа Чэна. Но этого хватило, чтобы по телу побежали мурашки, а в голове ярко, циклично пронеслись все одни и те же мысли: «Он жив! Он со мной! О боже, он жив… Он обнимает меня… Он рядом!».       Когда дверь захлопнулась, первым делом принц был прижат к ней спиной. Хуа Чэн близко-близко рассмотрел его в ярком свете ламп. Одежда на том была будто с чужого плеча — черные брюки и оранжевая рубашка с каким-то невнятным растительным рисунком. Но Хуа Чэн оставил это без внимания — он с нескрываемым обожанием изучил каждую линию, каждую черточку, которую прятала темнота их первой встречи. Обнаружил несколько почти исчезнувших следов от ссадин на лбу и когда посмотрел в теплые карие глаза, встретил ответный взгляд, в котором… если не показалось, — таились те же, что и у него, чувства. Отраженные в зрачках напротив они сладко тревожили сердце.       — Ты жив, — констатировал Хуа Чэн, снова и снова очерчивая ладонями плечи, ребра сквозь ткань рубашки. Снова и снова убеждая себя в реальности происходящего.       Принц утвердительно моргнул и слабо, как будто немного вымученно улыбнулся.       — У нас не получилось? — в голосе Хуа Чэна засквозила тень тревоги.       — Получилось, — торопливо пояснил принц, отводя глаза. — Немного иначе, чем задумывалось, но… Я стал смертен, как обычный человек. Вернее, теперь я обычный человек. Совсем обычный. Раны затягиваются не так быстро, да и выносливость пропала… — его улыбка приобрела сконфуженный оттенок, словно он признавался в каком-то нелепом случае, произошедшем с ним на днях на городском рынке, а не в потери бессмертия.       Хуа Чэн смотрел на него, поражался и думал, что не может любить сильнее. И любил.       Несмотря на то что он касался своего возлюбленного Бога исключительно ласково, сейчас захотелось быть как никогда нежным. Руки, приняв команду, ощутимо ослабили хватку на талии, а сам он чуть отодвинулся, давая больше личного пространства, которое, казалось, было необходимо.       И принц, конечно же, почувствовал, что свободы стало больше, но не понял истинной причины. Уголки его губ медленно опустились.       — Я теперь не бог, Сань Лан. Ты, наверное, разоч…       Хуа Чэн быстро понял свою ошибку и не дал договорить. Вновь приблизился вплотную, приподнял лицо принца за подбородок двумя пальцами, без раздумий наклонился и поцеловал. И пусть это было всего лишь касание к щеке, оно показалось не менее трепетным и сладким, чем то, что случилось в пещере. Но повторять прошлый опыт сейчас, после внезапной, перемешавшей чувства встречи, да еще при ярком свете, было боязно и странно. Хотя, должно быть, это нагляднее показало бы принцу, что ни о каком разочаровании речи быть не может, ведь на все имелся единственный ответ.       — Я люблю тебя, гэгэ. Любым люблю… Только… не покидай меня больше, пожалуйста.       Еще пара невесомых поцелуев осела на щеку, скулу, кончик уха и за ним. Без подтекста. Лишь от невозможности совладать с нежностью, от которой щипало глаза.       Поэтому, когда Хуа Чэну в грудь уперлись ладони, он слегка растерялся.       — Не мог бы ты… все-таки подальше постоять… будь так добр, — принц вжимался в дверь и розовел, верный себе. — Мне что-то тяжело…       Хуа Чэн хмыкнул, правда как-то измотанно, а не привычно дерзко. Должно быть, он действительно похудел, и не только — эти недели его подкосили.       — Гэгэ, это не так работает. Чтобы тебе стало легче, нам надо быть очень близко.       Принц сморщился, будто от ноющей боли, и тяжко вздохнул:       — Сань Лан… Ты прямо с порога решил замучить меня до смерти, да?       Это должно было прозвучать несерьезным подыгрыванием, но здесь, между ними, оказалось жестокой правдой. Она пролегла между сердцами, как сквозняк, и напомнила о недалеком прошлом, которое было до того непостижимо и невыносимо, что как будто случилось тысячу и тысячу лет назад до этого тихого летнего вечера. Случилось не с ними — двумя влюбленными, преодолевшими разлуку и ищущими смелость подступиться вплотную, а с чужими, павшими под гнетом несправедливой судьбы.       — Прости, я сказал, не подумав…       Но Хуа Чэн глухо оборвал принца:       — Мне без тебя было так плохо, гэгэ. Знаю, это заслуженная боль, но я все равно оказался к ней не готов…       — Ты не заслужил никакой боли, — принц опустил голову. — Это я заставил тебя пройти через такое… Как вспомню, даже мне не по себе, — он нервно усмехнулся. — А я, знаешь ли, много страшного повидал и пережил.       Последняя фраза сдавила нутро Хуа Чэна тисками.       Если бы я мог, все плохое, сколько бы его ни было, я бы у тебя забрал, снял бы всю тяжесть с твоих плеч. Лишь бы у тебя на душе посветлело. Хоть немного…       Но озвучивать мысли не рискнул, просто перевел разговор на что-то более конструктивное, пытаясь спасти их обоих от падения в эмоциональную яму:       — Гэгэ, говорилось же, что ты обретешь покой. Но ты жив, а не… не то, что тебе обещали. Это произошло из-за двоякой формулировки, верно?       Принц вскинул голову, безотчетно сжал предплечья Хуа Чэна и закивал:       — Верно, Сань Лан. Я много думал об этом, и теперь мне совершенно очевидно: покой для меня — это не то, что задумывал Цзюнь У, когда дарил кинжал. Это… — он осекся.       По загнанному взгляду угадывалось: принц едва не признался кое в чем очень желанном для Хуа Чэна. Какое же определение «покоя» он дал для самого себя? Можно было предположить. Но приятнее — выпытать… Сейчас? Или позже, когда принц не будет ждать подвоха?       — Как ты выбрался? — спросил Хуа Чэн.       Принц заметно успокоился, видимо, решив, что «пронесло», и пустился в рассказ:       — На следующий день после того, как я пришел в себя под грудой камней и… Нет-нет, Сань Лан!       Рассказ длился недолго, потому что одного короткого, красочного вступления хватило для того, чтобы Хуа Чэн захотел повернуть время вспять и никогда не рождаться — ведь пока он лежал дома в луже жалости к себе, где-то в лесу под обломками нуждался в помощи Его Высочество… Видимо, эта мысль ясно отразилась у него на лице, поскольку принц активно замотал головой, а его руки взметнулись вверх и погладили Хуа Чэну плечи.       — Не вини себя! Ты же не мог знать, как все обернется, а останься ты со мной или вернись наутро, только пострадал бы или… что похуже, — губы принца нехорошо дрогнули — он поджал их, справляясь со слабостью, и продолжил повествование спокойным тоном: — Я выбрался быстро. Саркофаг во время землетрясение практически вытолкнуло на поверхность из-под разлома, крышка разбилась, так что мне было совсем нетрудно. Потом я дошел до дороги, поймал попутку. Какие-то добрые люди, несмотря… — он замялся, — в общем, они согласились меня подвезти. Но поначалу я не сообразил, куда мне нужно, так что меня увезли в соседний город… Без документов, да еще и… в том виде, в каком я был, я оказался в больнице. Меня держали там вплоть до вчерашнего дня, еще пришлось объясняться с полицией. Но сейчас все улажено, не переживай, Сань Лан. Ни у кого нет ко мне вопросов, временные документы мне выдали, и теперь…       И теперь вопрос имелся у Хуа Чэна:       — Почему ты не позвонил мне сразу же? На дороге или из больницы? Я бы приехал и забрал тебя. Не поверю, что ты не знаешь номер мастерской.       Принц растерянно огляделся вокруг, будто прося подсказки у воздуха, и с неловким смешком произнес:       — Ну, Сань Лан, я так плохо выглядел, ха-ха… Весь помятый, грязный.       Хуа Чэна будто по лицу ударили. Он в шоке сделал несколько широких шагов назад, пока не ударился спиной об администраторскую стойку. Руки принца, потеряв опору, медленно опустились по бокам.       — По-твоему, это причина? — сиплым, не своим голосом уточнил Хуа Чэн. — Да я чуть не умер тут… думая, что убил тебя. Оставил тебя. А ты ждал больше месяца, потому что… Черт.       — Сань Лан…       — Надо было сразу звать меня!       Принц выглядел виноватым, но Хуа Чэн не спешил выводить его из этого состояния, потому что не замечал. Он думал о всех тех днях вплоть до сегодняшнего, когда не жил, не существовал, а просто ждал, что смерть наконец настигнет его исподтишка и не придется самостоятельно класть голову в петлю. Хуа Чэн заслужил почувствовать эту боль, но что, если бы он не дождался? Что, если бы в один момент ему сорвало крышу и он закончил бы разом со всем, не успев услышать, как через мгновение прозвонит дверной звонок.       А все потому что принц посчитал, что лучше принять помощь от чужих, ведь выглядел «не так»… Неужели Хуа Чэн не заслужил доверия? Он же все сделал, как его просили.       — Как ты приехал обратно, гэгэ?       — Рейсовым автобусом…       Хуа Чэн сокрушенно прикрыл глаза и сжал челюсти.       — Прости, Сань Лан! Я не хотел доставлять неудобств! У тебя и без меня столько хлопот…       У Хуа Чэна не нашлось слов. Да он уже все сказал. Я люблю тебя. Ты нужен мне. Не могу без тебя. Возможно, чтобы его услышали, признания требуется повторять чаще и дольше, и он готов, господи, конечно, он готов! — только готов ли принц остаться рядом и услышать? Согласится ли он принимать любовь изо дня в день, или посчитает это очередными лишними «хлопотами»?       Ответы на все неозвученные вопросы пришли одновременно — звуком приближающихся шагов и нежными, самыми бережными объятиями, которые Хуа Чэну доводилось чувствовать. Он открыл глаза и инстинктивно обнял в ответ. Принц тут же расслабил напряженные плечи.       — Прости меня, Сань Лан, — попросил он. — Пожалуйста, прости… Я больше никогда не заставлю тебя переживать. Ты не представляешь, как мне сложно поверить, что я… нужен. Без божественности. Вообще без всего…       Хуа Чэна захлестнули вина, жалость, ответственность… щемящая любовь. Он тесно-тесно прижал к себе принца, и тот поддался без сопротивления.       — Я поделюсь с тобой верой, — пообещал Хуа Чэн. — Останешься у меня? Насовсем.       — Я хотел бы…       — Если хочешь — оставайся.       Принц помолчал немного, переступил с ноги на ногу и как-то натянуто поинтересовался:       — Ты выделишь для меня свободную комнату?       В объятиях Хуа Чэн не видел его лицо и начинал об этом жалеть.       — Если желаешь, значит, займешь свободную комнату.       — Хорошо… — протянул принц, но слышалась недосказанность.       Хуа Чэн решил пояснить, как теперь обстоят дела:       — Гэгэ, в этом доме немного комнат, но они все твои. Здесь все твое…       …включая меня. Особенно меня.       — Сань Лан.       — Да, гэгэ.       — Кхм, на самом деле… Я… Не знаю, как сказать…       Любые недомолвки заставляли Хуа Чэна нервничать. Он чуть отстранился, чтобы заглянуть принцу в глаза, однако взгляд усиленно отводили в сторону, не позволяя смотреть, и в груди стало совсем тяжело.       Хуа Чэн попросил:       — Говори, как есть, пожалуйста. Я все пойму.       Принц коротко глянул на застывшего в ожидании Хуа Чэна и порозовел до самых корней волос. Он явно желал спрятаться, но прятаться было некуда, кроме шеи Хуа Чэна, и, покраснев от осознания безвыходности ситуации еще больше, он все же воспользовался единственной попыткой к бегству.       — Я не хочу жить в свободной комнате, — пробормотал принц, задевая губами открытую ключицу.       Состояние Хуа Чэна менялось ежесекундно, и на сей раз — когда он наконец понял, к чему вели разговор — его, как и принца, обожгло жаром. Но не смущения. Губы сами собой растянулись в довольную, предвкушающую улыбку.       — А в какой хочешь? — подначил он.       Незамедлительно последовал упрек:       — Ты же сказал, что все поймешь.       — А я понял, — хмыкнул Хуа Чэн. — Но мне будет очень приятно услышать, как это скажешь ты.       Принц упорно молчал. Секунды превратились в минуты, но он не порывался ни отступать, ни отнекиваться. Кажется, он закрыл глаза, позабыв об их разговоре, и просто… дышал. В смысле, вдыхал запах футболки Хуа Чэна, его кожи и надолго задерживал вдох.       Хуа Чэну показалось, что он весь сейчас разлетится на части. На звонкие искрящие частички звездной пыли, которой был до начала времен. Так велико было счастье быть нужным в ответ, несмотря на… да ни на что больше несмотря.       — Я люблю тебя, — снова произнес Хуа Чэн то, что не требовало никаких усилий быть озвученным, и завороженно пропустил сквозь пальцы длинную мягкую прядь. — А гэгэ… что ко мне чувствует?       Принц встрепенулся, будто очнувшись ото сна.       — Позже, — натужно выговорил он. — Не заставляй, пожалуйста…       — Но почему не сейчас?       Хуа Чэн искреннее не понимал, в чем состоит проблема, ведь все было очевидно. Тело не лгало. Принцу оставалось лишь сказать заветные слова, а Хуа Чэну просто их услышать. И тогда… он стал бы самым, самым счастливым. И, может, справился бы с чувством вины за то, что совершил в пещере… Хотя, наверное, никто в мире, даже его Бог, который сам просил о смерти, а теперь так ласково льнул, не мог стереть боль случившегося без следа. Но слова любви сделали бы намного легче.       — Сань Лан, представь, что ты восемьсот лет не знал… вернее, знал, но сам никогда не испытывал ничего подобного… ни к кому… И вдруг всего так много, что сердце выпрыгивает… — принц робко замолк, но собрался с мыслями и более твердым и будничным тоном попытался отмахнуться от своих же слов: — Кхм, я говорю глупости. Не обращай внимания.       — Не глупости, гэгэ. Это лучше признания.       Принц недоверчиво посмотрел в глаза. Хуа Чэн ответил улыбкой.       Ведь действительно, — с безграничной нежностью подумал он, — влюбиться впервые за восемьсот лет, должно быть, страшно. А признаться в этом тому, кого полюбил, еще хуже… Но оттого искренность ценнее. И желаннее. И Хуа Чэн подождет ее, сколько нужно. Если ему разрешат, то поможет ей высвободиться. На все это у них есть достаточно времени.       — Я буду осторожен с твоим сердцем, гэгэ. Буду беречь его от лишних волнений. А если что, подхвачу на лету, — Хуа Чэн примирительно погладил принца по затылку одной рукой, а другой притянул покрепче за талию, хотя между ними и так не было пространства.       Однако, как выяснилось, оно было.       Потому что когда их бедра соприкоснулись, словно у партнеров в чувственном танце, у принца вырвался тихий стон, и игнорировать свое зарождающееся и чужое намного более сильное возбуждение стало просто невозможно. Изнуренное тоской и виной тело вблизи принца воскресало на глазах. Самым логичным выходом из этой недвусмысленной ситуации Хуа Чэну виделось уложить своего долгожданного гостя на один из ближайших верстаков и, так сказать, оказать ему гостеприимный прием. И заодно продемонстрировать ловкость рук. Но принц, имевший вид человека, находящегося на грани обморока, наверняка видел их ближайшее будущее иначе.       Он шокировано смотрел вниз, в место соединения их истинных, незамутненных умом желаний, и будто вот-вот готовился отскочить. Только вопреки всем своим внутренним ограничениям почему-то этого не делал. Но и ничего другого тоже не сделал. На него нашел ступор.       Проглотив тугой ком, Хуа Чэн поспешил разрулить проблему:       — Гэгэ, чтобы поберечь твое сердце… и мое заодно… остановимся сейчас.       — Ты шутишь, — прошелестел принц, все не отводя потрясенный взгляд от волнующей картины.       — Я? — выдавил Хуа Чэн. — Нет, не шучу, — какие уж тут шутки? Пока к его паху плотно и желанно притирались, он не был способен шутить. — Гэгэ… я не могу больше смотреть на тебя и ничего не делать. Давай на этом…       Вдруг мир перестал быть достаточно устойчивым, и хорошо, что за спиной оказалась опора в виде администраторской стойки. Принц обхватил Хуа Чэна за шею, привстал на носочки и, испуганно зажмурившись, приник губами к губам. Но ненадолго. Панические поцелуи посыпались градом повсюду — на подбородок, щеки, нос, шею, ключицы. От дыхания принца, которое Хуа Чэн ловил, как утопающий, от тепла, близости, чувственности каждого быстрого, острого касания кружилась голова — пол ускользал, а стены складывались, как карточные башни. Хуа Чэн прикрыл веки и падал. Или воспарял. Он не знал, что с ним происходит. Все внутри изнывало от давящего на него гибкого возбужденного тела, впивающихся в шею пальцев, поцелуев и сладостной нужды чувствовать все то же самое, но без слоев одежды.       — Гэгэ…       Принц жалобно прошептал:       — М-молчи, Сань Лан… Мне и так… Я не…       — Нет, нет, — Хуа Чэн приоткрыл глаза и попытался сфокусироваться на лице напротив, но ничего не получалось. — Я хотел предложить: давай пойдем.       — Куда?       — В нашу комнату.       Воцарилось длительное молчание. Хуа Чэн сумел наконец собрать себя в кучу, чтобы четко увидеть принца перед собой. Глаза у него увлажнились от стыда, с которым он настойчиво боролся, но тот все равно накатывал волна за волной, убегая с щек на шею и ниже — за воротник рубашки. Хуа Чэн до боли желал расстегнуть маленькие пуговицы и выцеловать на коже границу, где заканчивалась эта соблазнительная краснота.       — И ч-что мы будем там делать?..       Хуа Чэн сразу же расслышал настороженность, но сам вопрос дался ему с трудом. А когда он понял, не смог сдержаться и прыснул. Принц в отчаянии закусил губу, наверняка ужасно жалея о том, что сморозил, дав повод для шутки.       — Мы будем бросать кости, гэгэ, и смотреть, кому больше повезет.       — Я невезучий.       — Проклятие снято, так что… мы сыграем на равных.       И от этого дерзкого обещания одновременно екнуло сразу два сердца.       Переплетя с принцем пальцы, Хуа Чэн повел его за собой — все той же дорогой, через задний двор. Эмин, почуяв, кто пришел, заскулил и бросился к принцу, пачкая его слюнями и шерстью. Хуа Чэн оттащил подвывающего пса за ошейник и приказал сидеть.       — Это мой любимый, — грозно сообщил он животному, между тем утягивая принца, прячущего улыбку, вверх по лестнице. — Я не стану с тобой делиться. Сегодня — точно.       В квартире они прошли мимо пустой комнаты, которую никто так и не займет, мимо кабинета, где Хуа Чэн совсем недавно — и очень давно — сидел над переводом надписи с кинжала, думая, что все в жизни осталось позади… Мимо кухни.       — Гэгэ, а ты не голоден?       — Ты можешь думать о еде?       — Ну, я беспокоюсь, что недостаточно гостеприимен. Ты ведь с дороги.       — Сань Лан совсем не искренен, — принц с напускной обидой легонько толкнул в плечо, и от этого простого жеста Хуа Чэна скрутило острое возбуждение.       К счастью, они уже переступили порог спальни. Их спальни. С их кроватью и их счастьем, одним на двоих.              Ночь была чистой и холодной. Облака разбежались, и небо пересекала яркая полоса Млечного пути. Звездные скопления, туманности, и никаких древних легенд о пересидевших положенный срок божках, считающих себя хозяевами всего сущего, думающих, что имеют право решать, кто и чего достоин.       Богов вообще больше не было. Единственный настоящий Бог, потерявший бессмертие, лежал сейчас на мягкой постели в сбившихся перепачканных простынях и стонал от самого что ни на есть человеческого удовольствия.       На груди у него краснел не только румянец, но и шрам от кинжала. Хуа Чэн целовал это место бесчисленное количество раз. Как и всего… Се Ляня. Своего Се Ляня.       Ласкал его до исступления, до бессилия, до саднящих губ, доказывая им обоим, что теперь для них нет никаких запретов. А в ответ получал робкие шаги навстречу, от которых безумно заходилось сердце и сводило сладкой судорогой тело.       Ничего прекраснее Хуа Чэн не чувствовал даже во снах.       Оттого он точно знал, что все это ему не снится.       — Сань Лан.       — М?       — Иди ко мне…       Хуа Чэн приподнялся с крепкого живота, на котором так чудесно устроился щекой, отходя от иссушившего последние силы оргазма, и послушно подполз выше, чтобы оказаться на одном уровне.       — Я не сказал тебе, — Се Лянь дотронулся все еще слабой рукой до щеки Хуа Чэна и погладил — так, как гладят лишь тех, кого беззаветно любят. — Я хочу прожить свою последнюю человеческую жизнь вместе с тобой. Вот что для меня значит покой…       Хуа Чэн ничего не ответил. Он посмотрел в сияющие от света луны и высказанного признания глаза и прижался ближе, выпрашивая полноценные объятия.       Их время уходило. Отсчитывало секунды до неминуемого, ожидавшего всех людей конца. Но они не чувствовали этого, потому что специально для них время удерживало ход. Или просто они любили настолько сильно, что могли останавливать стрелки часов?       

***

      — Вы рано.       — Я всегда здесь по утрам, милок, к открытию. Только не видно меня бывает.       Хуа Чэн прищурился от яркого летнего солнца и поправил на плече рюкзак, который достал из-под пола в храме. Он решил забрать вещи, пока Се Лянь принимал душ — вдруг ему что-нибудь понадобится из старого. Хотя в ближайших планах было съездить за обновками. Планов вообще было много. Они бежали впереди Хуа Чэна.       — Наследный принц вернулся, — сообщил он старушке. — Я с ним говорил. Наконец-то…       — То-то ты весь светишься, — она улыбнулась и стала моложе на десяток лет.       — Да. Я счастлив, — без утайки согласился Хуа Чэн и почувствовал, как легко стучит о ребра сердце. — Зря я вам не верил раньше. Ну… что вы общаетесь с ним.       Старушка лишь покачала головой.       — Мне нужно идти. До свидания.       Он сбежал с крыльца, оставляя позади храм, закинул рюкзак на пассажирское сидение и запрыгнул в машину, в которой не выключал зажигание.       Пора было возвращаться домой. Там его ждали.