Ревность

      Слизеринцы… Одного их взгляда порой достаточно, чтобы прочитать не только очевидное — раздражение, скуку или холодное презрение, — но и то, что прячется глубже, за маской отточенного равнодушия. Взгляд, как тонкое лезвие, скользящее по поверхности чужих эмоций, срезающее лишнее, выхватывающее главное. Они видят слишком много. И, что хуже, чувствуют слишком остро, просто никогда не позволяют этому выплеснуться наружу так, как это делают остальные.       Будь всё иначе... стало бы наконец легче на душе?       Большой зал гудел привычным вечерним шумом. Звон посуды, разговоры и редкие вспышки смеха: всё сливалось в один плотный фон, почти оглушающий своей интенсивностью. Под потолком плавали свечи, их мягкий свет отражался в стекле бокалов, создавая иллюзию уюта. Иллюзию, в которую слизеринцы никогда до конца не верили. — Тцк, — короткий, резкий звук сорвался с губ Панси.       Она даже не попыталась скрыть, как закатывает глаза. Это движение было своего рода изящным — отточенным годами привычки выражать недовольство без лишних слов. Её пальцы лениво постукивали по столу, но в этом ритме было больше напряжения, чем казалось на первый взгляд.       Её взгляд был прикован к гриффиндорскому столу.       С правой стороны по её плечо, с таким же откровенным выражением отвращения, сидел Малфой: серебряная вилка была зажата между его губами, зубцы чуть скрипнули о зубы — звук тихий, но неприятный. Пальцы побелели от напряжения, сжимая столовый прибор сильнее, чем того требовало приличие.       Напряжение вокруг сгущалось, было почти осязаемым, будто до него можно было дотронуться рукой: тяжёлое, вязкое, как густой туман, в котором сложно дышать. Даже те, кто сидел рядом, ощущали это, пусть и не всегда могли объяснить причину.       Блейз наблюдая за происходящим с ленивым интересом и лишь едва заметно приподнятый уголок его губ выдавал, что внутри него разгорается тихое, даже злорадное веселье. Сцена перед ним была слишком знакомой, чтобы удивлять, но достаточно яркой, чтобы развлекать. — Эта грязнокровка… — шипение сорвалось с губ Драко, и в этом слове было больше, чем просто оскорбление. В нём сквозила злость, задетое самолюбие, и что-то ещё — более глубокое, почти болезненное. — Вьётся вокруг Поттера, как полоумная фанатка. Ещё бы на шею ему залезла. Как же бесит.       Тонкая бровь Панси медленно изогнулась. — А Поттер? — её голос был насмешливым, даже пренебрежительно мягким, но в этой мягкости пряталась едкая острота. — Только и рад. Посмотри, до ушей покраснел. Очаровательно.       Она успела сказать это почти равнодушно.       Почти.       Потому что в следующий момент её пальцы перестали отбивать ритм. Ногти скользнули по поверхности стола с тихим скрипом, оставляя едва заметные следы, словно кошачьи когти.       Её взгляд зацепился за движение: Поттер обнял Грейнджер за плечи — неловко, но искренне. Та хихикнула, уткнувшись лицом в его шею, пряча улыбку в пышных кудрях, и в этот момент что-то внутри Панси резко, болезненно дёрнулось.       Эти волосы…       Беспорядочные, упрямые, живые. Они выбивались во все стороны, не поддаваясь никакому контролю. В них не было той холодной аккуратности, к которой привыкли слизеринцы. И, возможно, именно это раздражало больше всего.       Мысль вспыхнула внезапно, почти пугающе ярко: намотать их на кулак, сжать до боли, почувствовать, как пряди натягиваются между пальцами. Или наоборот — провести рукой, пригладить, укротить этот хаос, спрятать его от чужих взглядов.       Спрятать. Да, именно это.       Сделать своим.       Панси резко втянула воздух, сама не заметив этого. Её ноги под столом скрестились сильнее, мышцы напряглись до лёгкой дрожи. Злость поднималась внутри как волна: горячая, колючая, заполняющая грудную клетку до краёв. Её раздражало, злило, что красота этих чёртовых волос так легко доступна взору каждого, злило до тряски, до желания прикусить внутреннюю сторону щеки до крови и перебить горечь во рту привкусом железа.       Рядом с ней вилка в руках Драко резко вонзилась в тарелку. Металл с глухим звуком ударился о фарфор, оставив царапину.       Он тоже не отрывал взгляда и его злость была не менее яркой.       Но она была другой — более жёсткой, более направленной. Его раздражало не только поведение Гермионы. Его раздражал Гарри.       То, как тот держал её, как наклонялся ближе, как улыбался — легко, беззащитно. Это было неправильно. Неправильно до такой степени, что внутри что-то сжималось, будто от боли, заставляя ярость кипеть внутри раскалённой лавой от вида того, как руки его придурка, его очкастого идиота обнимают девушку с нежностью, что слизеринцам может присниться разве что в дивном сне. И то, даже на это надеяться всё равно, что ждать снег в середине июня. Дивные сны? Их поглотят мрачные кошмары, как только сомкнутся веки.       Эта нежность, пусть и тошнотворная до ужаса, тоже должна быть его. Как и сам Гарри.       Драко сжал челюсть сильнее, мышцы на его лице напряглись. Взгляд потемнел, стал тяжелее, глубже. В нём больше не было просто раздражения — там что-то бурлило, не находя выхода. — Они сейчас подавятся от ваших взглядов, вы в курсе? — голос Тео, как голос разума среди хаоса мыслей, но звучит как сквозь толщу воды. Потому что оба, и Драко, и Панси слишком глубоко погрязли в собственных чувствах, чтобы обращать внимание на кого-то ещё.       Они даже не повернули головы.       Подавятся?       Мысль мелькнула почти одновременно у обоих.       “Ну и пусть.”       В этом даже есть что-то… справедливое. И, возможно, немного забавное.       Панси тихо фыркнула, но в этом звуке не было настоящего веселья, только талантливая попытка его изобразить. Попытка спрятать под маской привычного презрения то, что на самом деле не хотелось признавать даже себе.       Драко усмехнулся — коротко, резко, но его пальцы всё ещё сжимали вилку слишком сильно.       Они продолжали смотреть: долго, пристально, хотя где-то глубоко внутри обоим хотелось отвернуться. Не видеть. Не замечать.       Потому что видеть — значит признавать.       А признавать было опасно.       Взгляды слизеринцев могли выдать многое — раздражение, злость, презрение. Но не всё. Никогда не всё.       А вот сердца... в них таилось то, чему в расширенных зрачках не уместиться, то, до чего не должен добраться ни один чужой, любопытный взгляд.       Ревность.       И любовь.       Странная, болезненная, почти разрушительная. Та, о которой не говорят вслух. Та, которую легче замаскировать под язвительные замечания, под холодные взгляды, под ядовитые слова, сорвавшиеся с губ будто случайно.       Панси снова цокнула языком — уже тише. Драко откинулся на спинку стула, но взгляд так и не отвёл.       А за гриффиндорским столом продолжали смеяться, отражая о стены зала весёлые разговоры и шум, полный жизни.       Как будто ничего не происходило и то внимание, что витало над ними грозовой тучей, не ощущалось вовсе.       Как будто никто не чувствовал этих взглядов.       И, возможно, в этом и была самая болезненная часть.