На изнанке легенды

      Мерлин…       Чародей.       Никак не мог я вместить сие в разум свой — Мерлин, мой Мерлин, долговязое, лопоухое создание, с очами цвета неба, улыбкой от уха до уха, и руками, тоньше девичьих, — владеет силой тайной, древней, могучей... Я же видел собственными очами, как пала Моргана на землю от одного лишь взмаха его руки. Это казалось невозможным…       Мерлин — маг. Или колдун? Или ведьмак… Не знал я, каким именем наречь сущность его, столь скрытную и многоликую. Но я не мог себе позволить думать лишь о нём. Пол Камелота было поражено пожаром. Темницы переполнены военнопленными. Рыцари ранены. Я сам был потрясён. Но не время было поддаваться чувствам. По окончании брани созвал я рыцарей и вельмож, дабы учесть утраты и держать совет. Воздух в зале был тяжёл, будто туча буревая. Вопросы провизии и военных потерь интересовали всех, кажется, менее всего. В воздухе витал немой вопрос «Что станется с Мерлином.» Он в это время стоял в оковах за дверью, окружённый стражей, и ожидал участи своей... И вот, собрав волю, изрёк я: — Заводите! Распахнулись двери в зал и четверо стражников ввели Мерлина. Под клацанье цепей, под шёпот собрания, пошагал он, бедный, к трону. Энергия в зале тут же изменилась. Народ расступился, создавая ровный проход для того, кто ещё вчера был лишь слугой… А сегодня… Сегодня все смотрели на Мерлина иначе. Стражи проводили его до самого трона и встали лицом к нему, как бы защищая меня. Я не стал смотреть Мерлину в глаза. Невыносимо это было. Начал я речь свою. — Сей ночью узрели мы, как сила колдовская может служить и злу, и добру. По залу прошёл шорох. Воздух зарядился, как грозовая туча. От моих слов зависело многое в нынешний момент. Не имел я права на оговорку. — Магия… сама по себе не есть зло. Тут прервался я, дабы вынуть меч свой из ножен, и вознести его перед собою. — Она подобна мечу: им можно защитить, а можно убить. Но меч остаётся лишь мечом. Всё решает рука, что держит его. Поднял я меч повыше, а затем резко убрал его обратно в ножны. Тут лицезрел я, как на глазах у Мерлина навернулись слёзы. Понимал я, отчего: слова те были его, некогда сказанные мне. У меня у самого ком встал в горле. Но я продолжил: — Долгие годы знаю я Мерлина, как и многие из вас. Если есть здесь тот, кто назовёт его злом, то пусть выйдет и выскажет причины вслух. Тишина стала мне ответом. Ни один человек не шелохнулся. Ведь все, кто знали Мерлина, сказать о нём плохого слова не могли. Не было в нём ни капли злобы. — Тогда пусть выйдет тот, кто добродетелем его считает! И тут никто не шелохнулся. В смятении пребывал народ. Тогда молвил я сам: — Служил мне Мерлин более дюжины лет. И ни разу не усомнился я в его верности — ни короне, ни мне самому. Не раз спасал он жизнь мою. От стали, от хвори, от чар и даже… от меня самого. Не ведал я о даре его до сей ночи. Но разве делает его преступником то, что творил он — оберегал меня, используя все силы свои. И многие склонили головы в знак согласия. — Магию, что используется с корыстью и против люда честного, я порицаю и буду порицать, — возгласил я. — Но не казню я того, кто был вернейшим из слуг моих. Не враг он королевству сему, а щит его. Отныне Мерлин — советник мой и придворный маг. Пронёсся ропот по залу, словно ветер по полю. Но вскоре сменился он гулом одобрения: один рыцарь ударил в ладони, за ним другой, а затем уж весь зал наполнился шумом признания. А Мерлин стоял недвижим, глядя на меня широко раскрытыми очами, будто не верил ни слуху своему, ни судьбе. И взглянул я на него, с улыбкой в глазах, и велел снять с него оковы. С гулким звоном пали цепи на камень, возвещая свободу его. Сам он пал на колени предо мной, шепча слова благодарности одними губами. Сильнее всего желал я тогда сойти с трона, обнять его и коснуться его лица, осушив слёзы поцелуями… Но тяжела корона — и не всякому порыву дозволено быть под нею.

***

Итак, впервые за всю историю Камелота, узрел мир короля, что сделал выбор не лишь ради короны… но и ради сердца своего.