Коллапс

Над высохшим руслом реки стоял пыльный ветер, поднимая легкие завитки песка, словно забытые духи прошлого пытались вернуться к жизни. Киото шумел, торговцы перекрикивали друг друга, смех смешивался с глухим стуком барабанов, а где-то вдали звучала флейта, протяжная и печальная, как воспоминание, которое невозможно отпустить. На импровизированной сцене танцевали. Юноши в ярких одеждах двигались плавно, почти не касаясь земли, их жесты были изящны, но в этой красоте чувствовалось что-то неестественное, словно они не совсем принадлежали этому миру. Люди смотрели, затаив дыхание, а Киеми Сакуса стоял в толпе, не позволяя никому коснуться себя. Он держался чуть в стороне, будто сама человеческая близость была для него опаснее клинка. Ему не стоило находиться рядом с театром Кабуки, выискивать белую маску лисицы с изображением откровенной насмешки и тихо восторгаться плавности чужих движений. Десятки раз Киеми проговаривал себе собственное правило запрета и каждый раз нарушал, стоило ему повернуть к тропинке храма Инаризаки. Не помнит, что повело туда впервые; звук музыки или аплодисменты, а может едва слышный звон колокольчика вдали, словно сама судьба зовет заглянуть к ней в пасть. Среди танцующих в тот день один выделялся не одеждой, а чем-то куда более глубоким и пугающе притягательным. Его глаза ловили свет через прорези маски так, будто внутри них горело нечто древнее. Он смеялся, почти беззаботно и кажется, что даже злорадно, но в этом не скрывалась ничего пугающего. Как позже узналось, звали его Атсуму. Имя, которое позже станет для него проклятием и напомнит о главном страхе. Где-то позади, в толпе, стоял второй, похожий, как отражение в мутной воде. Он не танцевал, а наблюдал, и когда он на мгновение встретился с глазами Сакусы, тому показалось, будто его душу вскрыли и осмотрели изнутри. В представление Атсуму вкладывал всего себя: дух свободы, что был так чужд Сакусе и игривость характера. Именно она заставила посмотреть на Атсуму изначально недобрым взглядом, но признаваться самому себе в том, что лисья натура одурманила его, приводя каждый раз на это место, не хотелось. Все идет неправильно, не по плану. Этого не должно было произойти. Все, что он чувствует; это безрассудное влечение — неправильное. Сакуса не может отказаться от кривой дорожки с лисьей ухмылкой и хитрыми глазами, чарующими, привлекательными. Ему даже чудятся огненные лисьи хвосты, яркость иллюзии, что возникла в глазах из-за света пламени. Сакуса морщится и крепко сжимает ткани кимоно. Ему стоит уйти и бросить затею в желании смотреть на юношу в маске. Близнец Атсуму нервировал Сакусу не меньше; тот, несмотря на флегматичность образа, рвал на куски спокойствие водной глади души, вынуждая горы греметь от напряжения. Ступает назад, делает два шага и поворачивается спиной к сцене, опуская взгляд на сырую землю. Недавно на нее снизошел дождь, а посаженные плоды ростками вырвались к воздуху. Нынче обещают хороший урожай. Сакуса принимает это за удачливый знак и с мнимым спокойствием направляется в сторону родного дома. Среди деревьев даже птицы не щебечут. Напряженная тишина давит на плечи Сакусы, он каждый раз косит взгляд, пытаясь заметить среди высоких кустов присутствие разбойников, но тщетно. Никого. В очередной такой раз, Киеми резко поворачивается и встречается с ореховыми глазами Атсуму, сразу же отшатываясь и заводя руки за спину. — Почему ты ушел? — не замечая, как он отшатнулся, Атсуму приближается к нему и хватает своими горячими цепкими ладонями спрятанные пальцы, поднимая те на уровень своего лица, — Сегодня не до конца досмотрел. Как же так, Оми-кун, ранишь мое сердце. Как мне это пережить… Чужие ладони, все еще потные после танца, вынуждают лицо невольно скривиться, а попытка одернуть руки оборачивается обреченным стоном. Атсуму был удивительно силен, что шло вразрез с образом танцора. — Отпусти, — охрипшим от долгого молчания голосом приказывает Киеми; Атсуму лишь шире улыбается и жмется щекой к костяшкам пальцев. Ощущение, что они не одни, появляется сразу. Самурайское чутье, что отец в нем воспитывал с простыней, редко подводило. Сакуса прислушивается к окружению, но мертвая тишина не выдает ничего кроме их дыхания. — Твои приказы имеют значение в фамильной усадьбе, — бормочет Атсуму, глядя в самую душу Киеми, — мне на них начхать. Почему не досмотрел? Ты обычно всегда остаешься до конца. Взгляд ореховых глаз лишь на секунду устремляется куда-то сквозь, после чего фокусируется на нем. Что-то увидел, то, что взору Сакусы недоступно. Киеми оборачивается, но кроме веток кустарников, что были покрыты зеленью, не видит ровным счетом ничего. Говорить о том, что тяжелый взгляд близнеца все больше напрягает — смущает. Он без молчаливого напоминания Осаму знал, что делает неправильный выбор для них обоих, а сердце подсказывало: Атсуму никогда не отступится из упрямства. Значит, это сделать следовало ему. Долг все еще лежит на плечах незримой тяжелой вуалью. — Надоело, ничего нового я в твоих танцах не вижу. Эти слова должны ранить Атсуму. Его самовлюбленное эго, которое Сакуса заприметил в нем при одном из разговоров. Желание выделиться, быть замеченным и признанным, стать лучшим — ради этого тот нарушал многие правила представлений, но наказание нес редко, ведь подобное нравилось людям. Ради этого приходили. Сакуса не был исключением: чужая яркость и индивидуальность стали для него гипнотической силой, привлекающей и не дающей забыть. — Ты врешь, — Атсуму хмурится и мстительно лижет бледную ладонь, к которой прижимался, зная о страхе Сакусы. Он отшатывается и все-таки вырывает ладонь, не в силах прижать к груди. Боясь, что испачкает дорогие ткани кимоно, ради которых матушка долго искала умелую швею. — Не вру. Упрямство в голосе становится стальным. Он тоже умеет проявлять характер и не сдавать позиции без «боя». — Тогда ты бы не пришел сегодня. И не говори, что решил дать «последний» шанс. Сакуса недовольно кусает щеку изнутри и злобно щурится. — Я дал последний шанс и разочаровался. Больше мы с тобой не увидимся. Прощай. Разворачивается резко, ставя жирную точку, но Атсуму вырисовывает под ней изящную запятую и ловко, слишком быстро даже для актера и танцора, оказывается перед Сакусой, притягивая в свои объятия и сжимая крепко, чтобы не дать выпутаться. Самым наглым и приятным образом, отчего Киеми напрягается, скукоживается и становится статуей. Неподвижной, бесчувственной. Со взрывом эмоций внутри. — Нет, Оми-кун, ты будешь дальше приходить, а я буду тебя дальше удивлять. Ты от меня не уйдешь. Нельзя. Видят Боги, Сакуса десятки раз старался разорвать странную связь, что становится откровенной зависимостью. В объятьях Атсуму всегда было тепло, даже фобия перед микробами временно слабеет. Очередной виток хаоса, что потрошит всю стабильность в жизни Киеми. Он вздыхает обреченно, с натугой, закатывая глаза. Его изучили хорошо за время их странно-коротких свиданий. Вытирает ладонь, что ранее лизнули, об яркие одежды, явно не собираясь отталкивать от себя. Атсуму подобное лишь сильнее раззадорит. — Я женюсь через месяц, — впервые озвучивает Киеми страшный факт, но в чужих глазах нет и тени удивления. — Я знаю, Оми-кун, — в голосе звучит веселье, Сакуса с легкостью считывает наигранность, — я могу тебя украсть. — Не неси чушь. Атсуму щурит ореховые глаза и ловко жмется своими губами к чужим, а сердце Сакусы сдавливает, после чего камнем падает к стопам. Это не впервые. Ему мерзко и приятно одновременно, фобия мешается с вожделением, только сильнее путая мысли Киеми. Чужой взгляд прикованный к его макушке, становится практически ощутимым. — Я серьезно, — отрываясь от губ, шепчет Атсуму, после чего прячет лицо в изгибе шеи и вороте черного кимоно, — давай сбежим. Сбежать? И куда? Сакуса мрачно смотрит в лицо, что искрит самодовольством и верой в то, что у них все получится, но Киеми без своей родословной, без дома и семьи — никто. Он ничего не имеет за плечами, кроме опыта, мизерного и ничего не значащего. В этом было мало смысла. В его желании обладать Атсуму нет никакого толка. Все попросту потеряется, уничтожится, обратится в небытие и заглохнет. Их отношения даже в теории обречены на провал, лопнут, подобно водному пузырю, за секунду, не успев стать явью. Дыхание Атсуму обжигает шею, бледная кожа краснеет слишком быстро и очевидно. Сакуса тянет юношу за шелковые волосы, напоминающие шерсть дикой лисицы, и заставляет посмотреть на себя. — Невозможно, — негромко молвит Киеми, но голос в неуверенности вздрагивает. Этого хватает, чтобы Атсуму хитро улыбнулся и прильнул настойчиво обратно, сминая его кимоно на спине, образуя на идеально гладких тканях мятые полосы. — Ты хочешь. Ты хочешь! Оми-кун, я вижу. Ты и я, будем принадлежать друг другу, я научу тебя страсти, покажу, как могу отдаться тебе, мы сольемся и телами, и душами, и… Ладонь Сакусы прижимается к губам Атсуму, затыкает его. Лицо красное до ужаса, горит, словно ошпаренное под горячей водой. — Заткнись. Молчи. Никакого стыда. Юркий язык лижет ладонь, вбирает пальцы в рот и кусает их. Сакуса морщится в неприязни и вновь вытирает ладонь о чужой наряд. Качает, в который раз за день, головой и отпихивает от себя наглое создание, чтобы поправить ткани дорогих одежд. Атсуму пытается искусить, как это и подобает лисицам. — Стыдиться собственных желаний глупо, — жмет плечами, пряча ладони в длинные цветастые рукава. Сакуса лишь вздыхает на это и продолжает идти дальше под веселое жужжание рядом. Атсуму часто болтает о глупых прихожанах храма, как они подрались с братом или о том, что он увидел удивительную бабочку. Киеми привык слушать, как чихвостят наглецов, а мерзких людей называют свиньями. При нем никогда не пытались подбирать выражения. Попытка избегать встреч, сидя в усадьбе, не увенчалась успехом. Сакуса несколько дней не покидал стены родных седзе и даже сейчас сидит тихо, рядом с открытой перегородкой в сад, ловя лицом порывы прохладного ветра, что гонит сырость и доносит до слуха мелкий стук капель. Туман клубьями ниспадает с гор, словно старается укрыть своим одеялом Киото. Где-то в глубинах дома мельтешат слуги, накрывая стол к ужину. Отчего-то Сакуса верит, что Атсуму может его забрать, похитить. Так, что даже семья не сможет найти его спустя несколько лет. Эта вера вселяет первобытный страх, тягостный и медленно окружающий топью, засасывающей все глубже. Котацу накрыт привычными яствами: любимый рис, бульон, рыба и овощи. Сев после старших членов семьи, он слегка наклоняет голову вперед и тихо сообщает, что рад получить еду. Ужин проходит в тишине, редко прерываемой вопросами о будущем: браке, службе и прочем, что вселяет в душу Сакусы только больше тревоги, напряжения. Лисы — существа своенравные. Если ты нравишься им, то стоит ждать беды или удачи. Если нравишься слишком сильно, то беды великой, ведь лиса, подавившись жадностью, проглотит тебя, дабы другие не украли. Не присвоили себе. Избегать Атсуму логично. Правильно. Почти спокойно, если бы он только не успел привыкнуть к постоянными разговорам, спорам и глупым шуткам, то было бы гораздо проще. Поблагодарив за еду, Сакуса, под конец ужина и омовения перед сном, возвращается в свою спальню и расстилает футон, взяв недочитанную книгу. — Какой ты скучный, Оми-кун, ради этого ты избегаешь меня? Ради книжки? Ужасно! Не пугается, но застывает. Знакомый голос ему не мерещится, слишком уж отчетливый, понятный. — Что ты тут делаешь? — шипит Сакуса, находя того в углу, самом темном, ведь свет до туда не дотягивается. — Тебя ждал! А что, надо было с вами поужинать? Представить Атсуму, сидящим рядом с его матушкой, легко: оба сойдутся на том, чтобы перемыть косточки раздражающим личностям. Кладет книгу обратно на фудзукуэ, стараясь лишний раз не смотреть в угол, пока пушистые кисточки ушей нервно дергаются, а ореховые глаза кажутся звериными и мерцают во мраке, до куда не дотягивается свет от свечей. — Если не боишься остаться без хвостов, то можешь попробовать присоединиться на одном из ужинов. — Как грубо, — наигранно дуется Атсуму, поднимаясь со своего места. Цветастые ткани сегодня сменились на другие одеяния, их Киеми видел редко: белое хлопковое кимоно, оно не было туго затянуто поясом, оголяя часть груди. Сакуса не смущается своего интереса, поэтому открыто цепляется взглядом за оголенный участок, пока не слышит чужой смешок. — Красиво? — Нет, — довольно резко и быстро отвечает под заливистый смех. Шикает, пытаясь остановить юношу, но тот плевать хотел на неозвученные вслух просьбы. Киеми жмет ладонь к чужому рту, но было поздно. Кто-то активно засеменил в сторону его комнаты, скорее всего — женщина, из-за частых шагов сковывающей движения узкой юкаты. — Господин, у вас гости? — слышится голос прислуги. — Подготовить хурмы или других фруктов? Недовольный тем, что их услышали, смиряет лиса раздраженным взглядом. Затыкать Атсуму ладонью становится их особым ритуалом, обычаем, что должен научить тихому разговору и спокойному поведению, но вместо этого лис раззадоривается только сильнее, становясь невыносимой вспышкой огня в его спокойном саду с озером. — Не стоит. Химари, займись другими делами, — стараясь скрыть напряжение и не сводя взгляда с чужого лица, бормочет Сакуса. За седзи неуверенно мнутся, хотят возразить, но все-таки смиренно принимают указ. — Никому не говори о госте. Поняла? — добавляет более строгим голосом, а Атсуму целует ладошку Сакусы и садится на бедра, обхватив ногами узкую талию. Слишком близко и тепло, к шее льнут поцелуем, отстраняясь от пальцев, трутся щекой. Огонь в душе Сакусы полыхает и принимает масштабы костра. — Да, господин. Я вас поняла. Служанка покидает их, а Атсуму толкает Сакусу в плечи и заставляет лечь на футон, прижимается ягодицами к паху. Елозит, пытается удобнее устроиться, крепко обнимает, не дает времени осознать ситуацию и прийти в себя. — Что ты, по-твоему, делаешь? — задушенным голосом шипит Сакуса. Волны вожделения к существу, что ластится к телу, становятся неуправляемыми. Он не может контролировать себя, чувства и мысли, когда к нему так откровенно, так извращенно жмутся. — Я скучал, — слишком спокойно отвечает, щекочет ушами подбородок Сакусы и хватает его руку, прижимая к нагой груди, — ты меня бросил. Нарушать личные границы для Атсуму норма, даже после признания о фобии; открывая свою слабость, он не ждал понимания, однако над ней не стали смеяться, правда, и принимать во внимание тоже. Лишь уверили в отсутствии блох. Киеми это не сильно успокаивало, поэтому после встреч с танцором, он сидел в купальне по часу, если не больше. Ведет ладонью по бархату кожи, нащупывая мелкие бугорки шрамов, подобно затянувшимся глубоким царапинам. Сакуса догадывался о причинах их появления. Характер у Атсуму тяжелый даже для брата. Порой и ему хотелось достать катану, чтобы вспороть грязный рот, лишь бы не слушать предложений, наполненных откровенной вульгарностью. — Ты игнорируешь все, что я тебе говорю, — вздыхает Киеми, заводя ладонь под ворот кимоно, чтобы спустить то с чужого плеча. Свет свечи рассеян, но его хватает, чтобы увидеть нагие участки тела. Желание коснуться их собственными губами сильно, но Сакуса лишь жмурится, стукаясь затылком об пол через футон в надежде выбить дурные мысли из головы. — Не только тебя я игнорирую, вы с Саму оба заладили о всякой чуши, — качает головой Атсуму, упираясь подбородком в грудину, чтобы смотреть прямиком на нижнюю часть лица. — Тебя мой брат интересует больше, чем я? — Как тебе такое в голову пришло?! — повышает голос Киеми, но на последнем слове шипит, вспомнив о семье в тонких стенах усадьбы. Надеяться, что служанка не услышала — глупо. Слишком самонадеянно и опрометчиво. Сакуса старается лишний раз не касаться тела над собой, но Атсуму льнет хуже всякой великой ойран к нему, покрываясь лихорадочным румянцем. Бесстыжий лис, что думает сердцем, а мозг решил отключить, вырубить, сделать досрочно недееспособным. Длинные острые когти впиваются в его талию, Сакуса недовольно сжимает губы. — Мне больно, — прямо цедит, игнорируя пульсирующее возбуждение. Когти послушно размыкаются, а боль отпускает Сакусу. Открывает рот, чтобы попросить слезть, но Атсуму впивается в его губы, размыкает мокрым языком и проникает внутрь, торопливо изучая рот, посасывая кончик языка, не давая отпихнуть, сжав между бедрами в себя. Он издает протестующий стон, сверлит взглядом зажмурившегося Атсуму, пока тот не прекращает поцелуй, тяжело дыша. Поддавшись состоянию, Сакуса вжимается в шею Атсуму и яростно кусает, а затем отталкивает от себя, натягивая обратно собственное кимоно, что слегка было перекошено после активных телодвижений на нем. — Ты… Лис недовольно морщится и трет след от укуса на шее. — Больно! Ты специально сделал мне больно, — а потом хитро усмехается, поглаживая хвостом ступню Киеми, — но тебе понравилось. Я прав? Сакуса упорно молчит, взгляд отводит, не желая признавать чужую правоту. — Ты ведь придешь на следующее выступление? Быть откровенным с собой все равно, что подписывать смертный приговор. Сказав «нет» солжет себе и Атсуму. По итогу, в день выступления, свернув на всем известную тропу, будет стоять среди восхищенной толпы, выискивая маску с открытой усмешкой и игнорировать тяжелые взгляды близнеца. — В этот раз я смогу тебя удивить, Оми-кун, — едва не мурча лепечет лис, обвивая хвостом щиколотку. — Не знаю, — только и говорит Сакуса, теряясь в ходе времени и чужом обществе. Кажется, Атсуму ушел с утренними сумерками, но Киеми не был в этом уверен. Задремал раньше, чем выпроводил наглого гостя. Впрочем, все остальное время лис был тих, сидя рядом, просто впитывая тепло его тела. Недолгого, но явно ощущающего лучше, чем крепкие объятья. Сообщить матушке о желании прогуляться, под предлогом выбора подарка его невесте — легко; лишь купить первую попавшуюся безделушку в храме Инари, даже талисман на удачу сойдет, после чего свернет к высохшему руслу реки. Затеряется среди толпы, стараясь лишний раз никого не касаться и замрет, прикованный необъяснимым притяжением. Выступления с сюжетом в театре Кабуки все чаще выигрывали перед экспрессией танца, из-за чего Атсуму недовольно пыхтел, проклиная запреты сегуната и отказывался выступать, тогда-то и выходил на сцену второй брат. Правда, сегодня на сценеу появился ОН, открывая зрителю свое лицо, но при этом оставив маску на затылке, словно намекая о двух ипостасях в одном теле. Что-то в выступлении меняется где-то к середине. Пламя гаснет и на сцену выходит мужчина, внешне — молодой, но черных волос уже коснулась седина. Откуда-то берутся огоньки светлячков, они летят над головой мужчины, образуя теплый свет, пока вокруг царствует тьма.

Слушайте, добрые люди,

Песнь о любви и беде,

О том, как бессмертное сердце

Склонилось к земной судьбе…

Приятный баритон струится по высохшему руслу реки, а барабаны медленно отбивают спокойный темп в сопровождение словам мужчины.

В далеких лесах, в незапамятный час,

Гуляла легенда меж сосен о нас:

О Лисе лукавом, что жил без забот,

Смеялся над смертным, сбивая с дорог.

Он сладко шептал, обещал чудеса,

Манил за собою в глухие леса,

И каждый, кто верил коварным речам,

Платился за глупость свою по ночам.

Второй мужчина, играющий «смертного», сидел на камне, пока лисья маска нависала над ним, держа в руке мешочек с золотыми монетами, намекая на искушение жадностью.

Долго скитался он в дебрях лесных,

Пока не увидел очей черновых.

У ягодных зарослей встретил он рок.

Прекрасная дева стояла одна,

И Лиса хитрее внезапно была.

В театре Кабуки уже давно не выступали женщины после вольных связей, поэтому на сцене появляется очередной парнишка, которого ранее Сакуса не встречал, не высокого роста, но смотрящийся с черным париком презабавно, а не мило.

Хотел он ее, как других, обмануть,

Да сам оказался пленен хоть чуть-чуть.

Не ликом одним поразила она —

А сердцем и разумом пленила сполна.

И Лис полюбил, сам не поняв,

Как стал перед смертной безмолвно неправ.

Но дева сказала: На что мне любовь,

Коль ты переживешь и время, и кровь?..

Я смертна, а ты не узнаешь конца.

Не быть нам вдвоём до последнего дня.

Атсуму после слов падает на землю, пряча лицо в руках, делая вид, что безутешно огорчен, пока «девушка» сбегала со сцены после своих слов. Киеми пытался понять, что кроется в этой сценке. Признание Атсуму, что им не быть вместе? Слишком очевидно.

И Лис опечалился в чаще лесной,

И стал он искать, как стать тварью земной.

Сердце пропускает удар, а сами слова рассказчика заметно отдаляются из-за неверия услышанного.

Старая Лисица сказала ему:

Чтоб смертным родиться, умри самому.

Ты тысячу дней не губи никого

И сбросишь однажды проклятье свое.

И Лис выбрал сердце, а не вечный страх,

И шел через голод, и боль, и мрак.

Пока у холодного серого камня

Не лег он навеки в лисьем обличье.

Там дева нашла его в утренний час,

И слезы, как дождь, покатились из глаз.

Она схоронила любимца в земле,

Оставив тоску в опустевшей душе.

Но месяц спустя постучались к ней в дом.

На пороге стоял незнакомец сизой.

Без хвоста, без когтей, без звериных следов —

Но с памятью, полной любви и лесов.

Она узнала его по глазам,

По голосу тихому, словно к ветрам.

И с той самой ночи до смертного дня

Они были вместе любовь их храня.

Игра Атсуму не была столь привлекательна, как танцы. Пластичное тело лиса, словно запертое в рамки игры, выглядит скованным. Взгляд медовых глаз часто устремляется в сторону Сакусы, каждый раз безошибочно находя среди толпы, вместо временной возлюбленной. Явно проверял при любом удобном случае внимание Киеми. Сакуса смотрит на то, как двое обнимаются в завершение рассказанной легенды и, кажется, понимает, что хочет этим сказать Атсуму. Он действительно удивляет, настолько, что находиться здесь кажется куда более серьезной ошибкой. Делает шаг назад, затем второй и резко разворачивается в сторону леса за храмом. По привычке двинулся в малолюдное место. Хотел побыть в тишине, чтобы привести сердце и разум в порядок. Из-за удивления, смешанного со страхом, не замечает того, что за ним увязался хвост. Нервно жует слизистую щеки и понимает, что хотел бы этого — счастливого конца легенды. Потерять стабильность и привычный уклад жизни боязно, так же, как и возможность потерять кусок хаоса. Атсуму был сорняком, который никак не вытравить из почвы. Он намертво поселился в его душе. Это последний раз, решает Сакуса. Последний раз, когда он приходит сюда и соблазняется лисом, его свободой и желанием быть с ним. У него другие планы, другие взгляды на жизнь. Даже если эта легенда действительно настоящая, правдивая — он не хочет, чтобы Атсуму ради него умирал. Чтобы ради него кто-то жертвовал собой, жизнью. Если лис сможет стать человеком, это ничего не поменяет в их отношениях. У Сакусы есть предназначение — быть достойным сыном отцовского рода, продолжая хранить фамилию и передавать навыки другому поколению. Менять их из-за… Любви? Он останавливается посреди леса и смотрит вперед, в густую темноту. Сердце гулко бьется, замирает в горле. Холодный липкий страх бегает вдоль позвоночника каплями пота, скатывающимися по коже. Дурное предчувствие оседает в желудке желанием выблевать недавно съеденную еду. Не хочет. Сакуса не хочет все прекращать. Менять. Перемены пугают его до дрожи, до слез, что душат и не дают покоя. Но он не хочет терять и Атсуму, этот яркий огонь, эмоции, близость и тепло. Как страшно. Сакуса приседает на корточки и обнимает себя за плечи, жмуря глаза и считая до десяти. Раз — тихий скрип веток, который Сакуса не замечает, нарушает привычный устой леса. Пять — пальцы впиваются в корни кудрявых волос и массируют кожу, а острая тень нависает над ним. Восемь — Сакуса медленно успокаивается, отводит панику, встает на ноги и, заметив сзади человеческий силуэт, пытается вернуть голосу уверенность, чтобы прогнать Атсуму. Десять — он осознает, что это не Атсуму и испуганно замирает, а затем медленно отступает назад, оказавшись прижатым к дереву. — Здравствуй, Киеми Сакуса, — шелестит голос Осаму. — Что тебе нужно от меня? Бежать. Далеко. Быстро. Не видеть такие знакомые глаза, лицо. Дрожь возвращается в конечности, он прячет ладони в рукава кимоно и старается казаться спокойным, собранным. Видеть подтверждение их схожести Сакусе не нравилось. Однако различить их между собой тоже было легко, у Осаму взгляд тяжелый, от него мороз по коже ползет, покрываясь холодным потом. Осаму молча делает шаг вперед, а Киеми сильнее жмется к дереву, словно сможет проникнуть под защиту коры. — Мне ничего от тебя не нужно, — спокойно, даже лениво отвечает, — тебе просто не повезло. Катаны, что всегда висела довеском на поясе, нет. Сакуса впервые решил оставить ее дома, ведь выходил ненадолго. Только амулет их Храма Инари тяжестью ощущался в ладони. Не понимает с чем ему не повезло. Если брать последний год жизни, то четко определить грани несчастий невозможно, ведь Атсуму, помимо хаоса, нес незабываемые воспоминания и тепло в сердце. Приравнивать к чему-то плохому его невозможно. Киеми попросту не мог любить то, что делает ему постоянно плохо. Любит. Дважды эта мысль проносится в голове и Сакусы шарахается от осознания. В черепной коробочке, подобно колоколу, звучит обреченная мысль, что даже, если он выберет привычную ему стабильность счастлив, уже не будет. — Не понимаю, о чем ты, — наконец-то отвечает Киеми, не сводя глаз с близнеца. — Все ты понимаешь, — быстро и резко отвечает Осаму, за долю секунды оказываясь рядом, хватая когтистой рукой тонкую шею и крепко сжимает до сдавленного чужого выдоха, — тебе не повезло, что у моего брата появилась глупая идея. Я не могу его потерять, прости. Его убьют? Жизнь не проносится перед глазами Сакусы. Он даже не может вымолвить слово, сказать что-то против Осаму. Ладонь лиса удлиняется, покрывается дымчатой шерстью, а ногти становятся острыми когтями, длинными, черными. Его убьют. Он не верил, что его жизнь закончится так просто. И все из-за чего? Из-за чувства, которому он даже не дал выйти наружу? Не успев сказать, что любит? Это так глупо. Сакуса чувствует, как досада и сожаление образуют и полощут раны на груди, как страх пробирает его, сжимает, сжигает. Превращает в кучку ошибок. — Я… Не хочу… Жалкий хрип срывается испуганным звуком. Сакуса жмурится. Он не хочет. Не хочет, совсем не хочет! Он боится, он так боится, что даже двинуть телом не может. Боль, потеря контроля, обрывание нити судьбы, а Атсуму… Где же Атсуму, когда он так нужен? Сакуса раскрывает рот, чтобы произнести имя вслух, но давится. Капли крови стекают по уголкам губ. Он неверяще смотрит на Осаму, шевелит губами, но крови становится только больше. Опускает взгляд ниже, смотрит на дыру в груди и на сердце в чужих руках. «Не тебе» — думает Сакуса и падает на колени, когда опора в виде руки Осаму пропадет с шеи, а осознание и настоящая, физическая боль захлестывает. «Не тебе я хотел отдать свое сердце». Осаму смотрел на Сакусу сверху вниз, молча. В его руке еще билось тепло, последние судороги жизни, которой уже не было суждено вернуться. Чужое сердце казалось неестественно маленьким. Слишком хрупким для человека, который долго держал в себе целый мир тревог, правил, страхов и невысказанных чувств. Кровь стекала по пальцам Осаму густыми темными нитями, капала на корни дерева и исчезала в сырой земле, словно лес жадно принимал жертву. Сакуса завалился боком, прижимая ладонь к распоротой груди, стараясь удержать в себе жизнь, не дать ей вытечь окончательно. Пальцы дрожали. Воздух больше не хотел входить в легкие. Мир стал вязким, далеким, глухим. Где-то совсем рядом закричала птица и тут же затихла, либо у него пошли в отказ органы чувств. Сакуса знал, что у него есть еще с десяток секунд, чтобы зацепиться за реальность, а после кануть в небытие. Осаму медленно опустился перед ним на одно колено. Впервые за все время в его лице мелькнуло что-то человеческое: не жалость даже, скорее, явное чувство собственной вины. — Прости, — сказал он тихо, Киеми не услышал этих слов до конца. Его взгляд постепенно становился пустым, но все еще искал не Осаму, не небо, не спасение. Он искал Атсуму. Сама судьба, до этого только насмехавшаяся над ним, решила напоследок проявить милость, либо это Инари решила вознаградить за приобретение талисмана, но где-то вдалеке треснула ветка, следом вторая, после чего лес прорезал крик. — ОСАМУ! Этот голос Сакуса узнал даже на границе жизни и смерти. Атсуму вылетел из темноты леса, маска висела на боку, шнурок оборвался и болтался у шеи, белая ткань одежд была испачкана землей и золой от факелов. Он увидел брата, заметил кровь на его руке, отразил, что Сакуса лежит у дерева и застыл. На одно страшное мгновение весь мир замер вместе с ним. — Нет… — Это прозвучало тихо, Атсуму шагнул вперед. Потом еще. Осаму поднялся ему навстречу, протягивая руку в крови, на которой лежало уже замершее сердце. — Ты уже несколько недель ничего не ел, — предпринимает попытку, но его попросту игнорируют. Проходят мимо, словно рядом никого не было. — Нет, — повторил Атсуму уже громче, и в его голосе слышится надрывный ужас, что Осаму становится не по себе. — Нет… Нет, нет, нет… Он рухнул на колени рядом с Сакусой, схватил его за плечи, перевернул к себе слишком резко, слишком отчаянно. — Оми-кун… Оми… Оми, посмотри на меня. Эй. Эй! Темные глаза Сакусы выглядят пусто, но смазано скользят по мутным картинкам. Он не чувствует свое тело, а боль медленно уступает чему-то более успокаивающему, напоминающему теплые руки матери, баюкающие перед сном, ласковым голосом уверяя, что страшных монстров не существует. А даже если и существуют, то они не тронут, ведь ее малыш Оми — хороший и послушный мальчик. И если ты будешь послушным дальше, Киеми, если будешь жить жизнью честного человека, то удача и покой всегда будут на твоей стороне. — Это все неправда, мам… — беззвучно бормочут губы Сакусы, пока дрожащая ладонь Атсуму сжимала его плечи, скользила по коже лица, — Все неправда… Смаргивает скопившиеся слезы, пытается сосредоточить взгляд на лисе, чьи хвосты стали мягким футоном на продрогшей земле. Удивительно, но в последние минуты ему так плевать, что сейчас он окружен грязью. Сакуса только вспоминает, как они целовались, как обнимали друг друга. Атсуму забрал его первые и последние поцелуи, наверное, небольшой улов для кицуне, но большее предложить уже не сможет. Хочет протянуть ладонь и сжать чужие пальцы, но та кое-как скользит по своей груди, залитой кровью. Не может. Сил нет. Киеми не может двинуться. С каждой секундой, становится все более бледным и неподвижным. Даже улыбнуться напоследок не получается. Как досадно. Что-то булькает, Атсуму клонится ближе, пытается поймать эти слова, но не может разобрать. Непонятно. — Оми, не бросай меня, пожалуйста, не бросай… Лис накрывает место, где было сердце, где еще теплая ладонь висела грузом, пытаясь остановить кровь, но безуспешно. Атсуму не может понять, что происходит. Почему Сакуса ничего не говорит? Почему он залит кровью? Что случилось? Ему предстояло еще многое сказать. Поделиться планами, возможным будущим, безграничными чувствами. Застывает и осознает. Громкий, безнадежный, крик существа, что испытал потерю, нарушает привычную гармонию леса слишком резко. Лис, потерявший своего человека, горько плачет, пока сухая трава полыхает огнем.