Рядом была война

*** Пока мы сидели дома у своих голубых экранов, пока мы готовили обеды и ужины, пока пропускали завтраки, чтобы подольше поспать, пока искали работу и жаловались, что её нет, а когда находили — жаловались, что она есть, пока мы спорили о том, какой фильм вечером посмотреть, пока мы плакали, потому что внезапно стало грустно, пока мы смеялись над мемами в интернете, пока мечтали уехать далеко-далеко и жить в маленьком домике на отшибе цивилизации, пока мы чистили зубы перед сном и пили кофе по утрам, пока мы жили... Рядом была война. Нам говорили, что окопы — это просто ямы в земле, что ракеты — небесные птицы, слёзы матерей — берёзовый сок, насильно призванная молодёжь — маргиналы, а сбежавшие с поля боя — людоеды, поэтому подлежат зачистке. Нам говорили, что война — это страница истории, разрушенные дома — фигурки от лего, братские могилы — удобренный чернозём, на котором скоро взрастёт пшеница. Нам говорили, что так надо и мы продолжали свой цикл: родись-живи-умри без пререканий о том, как мы живём и как умрём. Для того, чтобы думать — есть специальные люди, вот что твердили нам. Оказавшись на поле боя, я вдруг увидел, что ракеты — не просто птицы, они — лесной пожар, беспощадный и ненасытный. Братские могилы — скотомогильники, в которых поломанные куклы режима, выброшенные за потерей функциональности. Окопы — кровать и кров, день и ночь, мокрые экземы и барахтанье в собственном дерьме. Слёзы матерей — показной спектакль для телеэкранов, а настоящих матерей замели под ковёр и топчутся по их хребтам безжалостными ногами. А пули — пули кусаются больно, больнее, чем пчёлы. Чугунные пчёлы на этом поле кусали меня в плечо, и в грудь, и в ногу. И солнце светило также ярко, как будто не знало, что рядом была война. Облака также бежали по небу, дождь моросил и превращался в ливень, не глядя на то, как затапливает в окопах раненых. Бинты кончались, пули кончались, люди испускали последний вздох один за другим. Нас учили не думать. Нас учили, что есть люди, которые отвечают за думы. И не нам выбирать, как жить и как умереть. В поле я впервые задумался. Искусанный чугунными пчёлами, пока отпускал слезу в небо, и не было сил идти дальше. У меня не было сил идти дальше, но я побежал прочь. И право слово, я не людоед, правда. Но в спину мне свистели смертные приговоры, пока я ломал ветви и прогибался под тяжестью собственного ужаса. Все стали врагами. Я стал врагом для всех. Измученный погоней заяц отбился от стаи лисиц. Я вышел к разрушенному городу, над которым недавно пролетели железные птицы. Город был и его не было. Он моргал прогалинами распотрошённых стен, как вспоротым брюхом, показывая нутро: мохнатые ковры, подпаленные по краям, холодильники с матовыми боками, опустошённые, взбитые в спешке постели, детские игрушки и маленькое платьице с розовыми пайетками. Город выл сквозь пробитые дыры окон. Догонял в спину шелестом каменной пыли. Забивался в глаза и нос густой гарью. Я пригибал голову, чтобы не попасть макушкой в небо, подстреленный шальной чугунной пчелой. Но вокруг было тихо. Я откуда-то знал, куда мне идти. Я видел скорый конец. То ли подслушанным приказом, то ли подсмотренным письмом. Пока мы собираем детей в школу, пока проматываем рекламу на пиратских сайтах, пока придирчиво выбираем подорожавшие помидоры в супермаркете, пока целуем тех, кого нельзя целовать и не целуем тех, кого нужно, пока жалуемся на лишний вес, пока пытаемся справиться с апатией, пока силком тащим себя на работу, пока бессмысленно думскролим ленту, пока завидуем, пока смеёмся... Поэтому я бежал. Потому что знал, наконец-то знал, за всю жизнь бездумья, где за меня решали специальные для думанья люди, я обрёл первую думу и знал, куда мне идти. Разбитые лестницы девятиэтажного дома. Они топорщились на меня обломками бетонных зубов и пиками арматур. Пока я полз, как червяк, измазавшийся в вязкой пыли и крови. Полз выше, выше, выше. Я хотел проткнуть макушкой солнце, но солнце село, когда я поднялся на крышу. Это было уже не важно. Ведь на место севшего солнца в небеса поднялись десятки других. Ярких, раздутых, гигантских пузырей-солнц. Тогда, держа в голове свою первую, новорождённую думу, уберегая её, как своё единственное дитя, я закрыл глаза, пряча взгляд от надвигающегося прямо на меня пламени.