...
28 марта 2026 г., 22:01
— Мой отец хочет с тобой познакомиться, — как-то раз, пока они сидели вместе в библиотеке, сказала ей Эмити.
Луз была слишком глубоко погружена в задачу, чтобы как следует осознать, что это значило. Не отрываясь от тетради, она сказала:
— И как твой отец поможет мне найти X?
— Ну, он инженер, — пожала плечами Эмити, — у него с матанализом получше твоего, я думаю.
Только тогда Луз подняла голову.
— Погоди, ты серьёзно хочешь познакомить меня со своими родителями?
По тому, как у Эмити напряглись плечи, Луз поняла, что такая формулировка ей не понравилась. Эмити захлопнула и отодвинула в сторону учебник, который только что штудировала, и обе руки сложила перед собой в замок. Выглядела она в общем и целом как человек на собеседовании, чьё отчаяние попасть на работу так болезненно очевидно, что отпугивает всякого работодателя.
Луз бы её взяла, впрочем… Конечно, это было бы нечестно. Однако воспротивиться этим глазам она бы не смогла, особенно сейчас: солнце только начало заходить, и в его свете казалось, что они были залиты мёдом — почти золотые.
— Я — нет, — сказала, наконец, Эмити, отводя взгляд. — И только с отцом. Он про тебя спрашивал. Сказал, что ты можешь прийти на ужин. Если тебя не затруднит.
Луз хмыкнула, откинувшись на спинку стула и принявшись балансировать на его задних ножках. Обычно Эмити бы что-нибудь по этому поводу сказала, побоявшись или за Луз, или за стул; вместо этого она ждала, закусив губу.
Они встречались уже год — а знали друг друга все три, с первого дня колледжа, — и Луз уже полагала себя экспертом-Блайтоведом.
Но такого предложения она не ожидала.
— Ты хочешь, — надавила Луз, — чтобы я познакомилась с твоим отцом.
Эмити закатила глаза, но её плечи упали, едва заметно, и спустя недолгую паузу, она ответила:
— Да. Он никогда не… Это будет важно для меня, если ты придёшь.
О её семье Луз знала не так уж много, раз на то пошло. Подозревала только, что отношения у них были не самые лучшие: к примеру, Эмити однажды поделилась, что на архитектора она поступила наперекор матери. У той было слишком чёткое представление о том, какое у её дочери должно быть будущее, и её не очень интересовало, что оно шло вразрез с желаниями Эмити.
Говорила она о матери редко и неохотно. Но и из тех немногочисленных рассказов личность складывалась яркая и на редкость гадкая: требовательная, деспотичная и нетерпимая. Каминг-аут делать Эмити долгое время даже не думала; справедливости ради, узнав об её ориентации, её мать показала редкое принятие (в конце концов, была уйма других причин, чтобы считать Эмити разочарованием).
Касаемо отца, Луз какое-то время считала, что у Эмити его не было. Это был целый пунктик в её мысленном списке «Что объединяет меня с Эмити Блайт»!
Потом Эмити рассказала, что её родители разводятся. Стараясь не выдавать своего искреннего шока (и слабенького разочарования), Луз продолжала слушать: отец всё-таки был, и теперь даже пытался наладить с ними отношения. Голос Эмити смягчался, совсем немного, когда она об этом говорила.
Видимо, его усилий стало достаточно, чтобы она захотела их познакомить. А Луз и самой было любопытно на него взглянуть. Когда она согласилась, Эмити практически засияла. Луз решила, что даже если что-то пойдёт не так, всё уже окупилось одним этим выражением.
***
Любопытство убило кошку. Никогда в своей жизни Луз не приходилось испытывать на себе правдивость этой пословицы. Любопытство всегда служило ей двигателем, а порой и спасало, когда в подходящий момент в памяти всплывал факт из какого-нибудь очередного полузаброшенного форума. Не сегодня. Заперевшись в чужой ванной комнате, выложенной отвратительно аляповатой бело-фиолетовой плиткой, она никогда так не желала быть менее любопытной. Но обо всём по порядку. Она пришла, как и обещала; в лучшем своём наряде, с букетом, и за час раньше — словом, переживала страшно. Дом, настоящий особняк, был куда больше, чем Луз ожидала, и от одного его вида её остро кольнуло чувством собственной ничтожности: костюм вдруг показался нелепым, не говоря о том, что был далеко не нов — Луз надевала его ещё на выпуской; букет из трёх роз и каких-то крошечных белых цветов, названия которых она не потрудилась запомнить, казался жалким, — на прочие у неё не было денег. Так что она долго стояла под дверью, не решаясь позвонить; как почувствовав её приход, Эмити открыла дверь. Обнаружив Луз при полном параде, она едва сдержала смех. Луз залилась краской и сжала букет до белых костяшек; она почти решила, что приходить было ошибкой. Эмити поцеловала её в щёку и забрала цветы. — Прости, я совсем не… Ты выглядишь замечательно. Он точно оценит. Пойдём. Первое, что Луз увидела — его согнутую спину: он накрывал на стол и не сразу сумел отвлечься от своего занятия. Наконец, он обернулся; Луз застыла. Он её не узнал. Или не подал вида, она не могла сказать. Вполне могло быть так, что он позабыл: они ведь встречались-то всего… В этом и заключалась проблема: Луз встречала его всего раз, но в обстоятельствах самых компрометирующих. Хотелось бы об этом не вспоминать, во избежание неловкости, или, подобно этому мужчине (если именно это он и делал), уметь делать вид, что для неловкости не было причин. Вместо этого Луз лежала на полу в ванной, не думая о том, что рисковала смять пиджак, и очень старалась не закричать. Это случилось полтора года назад. Их с Эмити отношения уже не несли ни намёка на ту враждебность, что была между ними первые месяцы, — более того, Луз была счастлива называть её своей подругой. Она любила, как Эмити раскрывалась перед ней когда они обсуждали Азуру, как терпелива она была, когда помогала ей нагнать весь материал за пару дней до экзаменов; обожала её голос, её неожиданный юмор, её мягкую сторону, которую она ещё не совсем умела показать, — словом, Луз влюбилась. Отчаянно и, если честно, откровенно жалко. Она убедила себя, что ждать ответных чувств бесполезно: Эмити ей тогда виделась немного неземным существом, лишённым всяких изъянов, и логично было, что Луз, которой в любви признавались всего пару раз и только чтобы над ней посмеяться, — эта Луз никак не могла её интересовать. Так что она, разумеется, страдала, и достаточно громко, чтобы у одной из её подруг кончилось терпение. — Всё, — сказала Вайни, решительно стукнув пивной банкой по столу. Они выпили всего немного, но Луз пьянела с поразительной лёгкостью. Эту сцену она скорее выдумывала. — Я тебя вылечу! Возьму кое-куда. Всё, что тебе нужно — немного человеческого тепла. Ты за? Луз не то чтобы понимала, куда там её собирались брать, и вопросов задавать не стала, и всё-таки она согласилась: на следующий день Вайни сказала, что ловит её на слове. Таким образом Луз оказалась в секс-клубе.***
Выйти из ванной ей всё-таки пришлось, чтобы не вызывать подозрений. Еда оказалась на удивление хороша (запечённая курица так и вовсе оставила Луз без слов). Наделал он, правда, человек на десять, не меньше. Значит, не одна Луз нервничала. Только это её ничуть не успокаивало. — Так… сколько вы уже?.. — заговорил её отец спустя долгие полторы минуты тишины, наступившие после того, как Эмити их друг другу представила. — Год, пап, — ответила Эмити, закатывая глаза. Но было в этом жесте какое-то смирение, и она улыбалась краешком рта: значит, его забывчивость была уже привычна — и не была результатом безразличия. Луз, в конце концов, была точно такой же. И эта мысль ей как-то не очень понравилась, хотя она не могла взять в толк почему. — Значит, год, — он кивнул и затих, сосредоточив всё своё внимание на пережёвывании салата. Надо сказать, жевал заметно дольше необходимого. — Это... долго. — Так, э, мистер Блайт, — начала Луз, постукивая пальцами по столу. — Эмити сказала вы, эм-м-м… Инквизитор? Эмити фыркнула. Луз, не понимая, как это покинуло её рот, уставилась на свою руку. Ритм, отбиваемый пальцами, стал лихорадочным и почти агрессивным. — Инженер, — поправил он; ни одна мышца на его лице ни дёрнулась. Только в глазах что-то сверкнуло — не от веселья, а от того, что разговор зашёл на интересную ему тему. — Я разрабатываю охранные системы. Видишь ли, … Эмити бросила на неё взгляд, полный наигранного страдания. Следующие двадцать минут он объяснял им преимущества разных подходов к безопасности, и хотя Эмити делала вид, что умирает со скуки, иногда её лицо становилось серьёзным и она, забывшись, принималась кивать в такт его словам: она знала, о чём он говорит, и даже находила это интересным. Для Луз же все эти слова были не более чем шумом, но его голос успокаивал — ровный и глубокий. Совсем как... Она поняла, что краснеет. — Но сейчас я без работы, — наконец, сказал он. — После того госзаказа… — Тебе же предлагали место в университете, нет? — Я отказался. — Но ведь!.. — А что с госзаказом? — вмешалась Луз: ей показалось, что они вот-вот разругаются. — Моя мать распилила средства, — фыркнула Эмити. — Не знаю, как она до сих пор на свободе. Луз хотела знать больше, но они оба замолкли и помрачнели, и она решила, что не станет допытываться. — …я начал вязать. — Круто! Я тоже вяжу. Хотя мне как-то больше с машинкой… Раздался звонок в дверь. Эмити, буркнув «Да кто там ещё», пошла проверять. Они остались одни. — Костюмы шью, — сказала Луз, чтобы заполнить тишину. — Для косплея. Аладор проследил глазами за Эмити и, когда она исчезла из поля зрения, взглянул — прямо и с неожиданной веселостью — на Луз. Его рот изогнулся в полуулыбке. — Ты хорошо держишься. Для всех будет лучше, если это останется между нами, ведь правда? И он, прости Господи, подмигнул ей. Луз бы тут же умерла со стыда, если бы из коридора не прозвенели голоса. — А ты что ты здесь делаешь?! — это была Эмити. — Незачем так кричать. Я всего лишь пришла кое-что забрать– А это, видимо, была её мать. Этот голос Луз узнала тоже.***
Она считала себя человеком раскрепощённым. Свободных нравов, как, наверное, кто-то когда-то говорил. И ей было любопытно, и по сути-то она не была занята... Если не считать её сердца. Оно было очень даже занято, без всяких сомнений. Но это ведь ничего не значило? Только её не оставляло чувство, что она собиралась совершить что-то аморальное. Вайни одного взгляда хватило, чтобы понять, что творится у неё на душе. — Ладно тебе, расслабься! Ты можешь в любой момент уйти. Правда? Луз не знала, как это работает. Обязана ли она вести себя определённым образом, по-особому выглядеть? Она не смогла придумать, что надеть, накинула первую попавшуюся футболку с выцветшим аниме-принтом, потом умеренно короткую юбку, потом взглянула на себя и решила, что нет, лучше штаны, а потом подумала: это секс-клуб, не должна ли она выглядеть, ну, соблазнительно? Но идти по улице в чём-то развратном она бы точно не смогла, да и не было у неё такого в гардеробе. Монашка идёт в оплот греха, ага. Позорище какое-то. И всё-таки, она ведь почему-то согласилась, хотя ничего не мешало ей послать Вайни далеко и надолго с такими развлечениями. Называлось это место как-то по-морскому и немного глупо, что-то связанное с жемчужинами, она не запомнила, и располагалось в совершенно непримечательном, даже слишком скучном сером здании, в котором также сдавались помещения под маленькие магазинчики и парикмахерскую. Промелькнула мысль бросить Вайни и пойти наконец постричься. Луз не стала. Она покорно следовала за Вайни внутрь, а потом вниз по леснице, и это могло бы быть прекрасной метафорой к тому, как низко она пала... Луз за такие мысли было от себя мерзко: там, куда они шли, взрослые люди по взаимному согласию хорошо проводили время — в этом не было ничего низкого. Попав в просторный зал с тусклым нижним светом, Луз чувствовала себя ничем не лучше — как будто всем дали сценарий в какой-то увлекательной пьесе, а она — дерево. Неловко, словом. Раздавались разговоры, иногда — смех, люди кругом жались друг к другу и просто общались; как оказалось, вовсе не обязательно было наряжаться по случаю, хотя были здесь люди и в откровенных нарядах, и практически голые. Некоторые покидали зал, скрываясь за дверями: здесь были отдельные комнаты для тех, кто желал приватности, и Луз мысль о подобном уединении повеселила: она почему-то казалась абсурдной в месте навроде этого. Она сказала Вайни развлекаться, когда почувствовала, что начинала привыкать к местной атмосфере. Таким образом Луз осталась одна. Она не могла вспомнить, когда они подошли: мужчина с усталым взглядом, но мягкой, задумчивой улыбкой; похожий на большого пса навроде сенбернара, к боку которого хотелось прижаться лицом, зная, что он может тебя согреть и защитить; в какой-то момент освещение упало таким образом, что его карие глаза показались ей золотыми... И женщина, блондинка, красивая тем образом, каким могут быть только женщины её возраста. Она смотрела на Луз сосредоточенно, почти по-хищному, — от этого взгляда у неё внутри что-то переворачивалось, и не сказать, чтобы ей это не было по душе. Этот взгляд льстил, как будто бы делал Луз чем-то большим. Чем-то стоящим, даже желанным. Это опьяняло: она так устала быть крошечной... Голос женщины был мягок: — Ты выглядишь напряжённой, дорогая. — То, как она произнесла это слово — "дорогая" — тоже отзывалось в Луз непривычным жаром. — Как так вышло, что ты совсем одна? Говорила только она; у Луз сложилось впечатление, что она была каким-то образом главнее. Само её присутствие — сильнее, весомее, чем у мужчины с ней, несмотря на его внушительный рост. Луз знала, чего хотела женщина. Чего они оба от неё хотели. И она вдруг обнаружила, что совсем не против. Она ушла с ними, в одну из тех самых приватных комнат. В ней всё ещё была скованность, от которой она никак не могла избавиться: эти люди были чужие, они немного пугали, они ждали от неё чего-то, в чём сама она была совсем неопытна. Но они были терпеливы и даже нежны, чего она никак не ожидала от этих незнакомцев, и можно сказать, что она хорошо провела время, — можно было бы. Она не знала, почему это случилось; почему ей вдруг стало так гадко от себя и вместе с тем тепло, так тепло, что сжимало грудь. Луз замерла, поняла, что не может больше, что это было слишком — и почувствовала влагу на щеках, осознала, что плачет, почти рыдает. Было так стыдно, когда им пришлось успокаивать её, хотя они имели полное право этого не делать; им ничего не стоило прогнать её прочь. Она уже плохо помнила, что она такого наговорила. Кажется, призналась, что была влюблена; что у неё не было и шанса. И как женщина, Одалия, она назвала своё имя и только его, говорила ей: — Ну, ну, не надо. Не говори так, ты замечательная девочка. В любом случае, как ты можешь знать, если ты с ней об этом ни разу не говорила? Мужчина, Аладор, кивал и обнимал её, давал выплакаться как следует у него на груди — это был невинный жест, странный в контексте, но ей это было нужно. Он тоже что-то говорил; его слова не имели для неё смысла, анекдоты из его жизни и сухие факты, — значение имел только его голос, тихий, глубокий и ровный; он успокаивал. Скоро Луз их покинула. Ей было стыдно, так стыдно, но каким-то образом, возвращаясь домой в одиночестве, она чувствовала ясность и лёгкость, каких, кажется, в жизни не испытывала. Может, именно этот эпизод и дал ей решимости признаться?.. Секс-клуб оказался опытом на удивление терапевтическим. Больше она туда не совалась.***
Теперь женщина, которая называла её «замечательной девочкой» после того, как Луз разрыдалась во время секса с ней и её тогда-ещё-мужем, ходила по дому в поисках — чего-то, Луз так и не поняла, да и не собиралась понимать: она планировала пути к отступлению. Окно, как вариант, — ох. Оно не открывалось. Под стол? Ага, так тебя это и спасёт — детский сад... Побежать в ванную, или в туалет, что даже было бы легко объяснить, — так ведь привлечёт внимание, и кто знает, надолго ли пришла Одалия! Луз уставилась на Аладора в мольбе. Он коротко кивнул и вышел. Она услышала голоса. Пока женщина была отвлечена, Луз поспешила к двери. Плевать, скажет, что чайник на плите забыла, что кошку не накормила, плевать — главное выбраться!.. — О! — Блин-блин-блин... — Неужели у нас гости? Прошу прощения, если бы я только знала– — Ты одна пришла без предупреждения! — рявкнула Эмити, каким-то образом оказавшись совсем близко, и поймала Луз за руку, пока та торопливо натягивала кроссовки. — Луз, всё в порядке, она сейчас уйдёт. — У меня кошка кипит! Срочные дела! Пршупрститьнехотеламешать! Она ведь не вспомнит? Пожалуйста!.. Луз всё ещё держала голову опущенной и стояла спиной к женщине. Она молилась всем богам, что её не узнают. Одалия хмыкнула. Это был такой глубоко задумчивый звук, что Луз тут же поняла: она попалась. — Не торопись, дорогая, — наконец, сказала Одалия. Луз подняла на неё глаза. — Ты — девушка Эмити, верно? — …я тебе не рассказывала, — сказала Эмити, хмурясь. — Ну, не зря я провидица. — Скамщица она обыкновенная, — фыркнула Эмити. — Просто угадала. Когда ты уже– — Ты не можешь прогнать меня из собственного дома. Да и я имею право знать, с кем встречается моя дочь! Эмити посмотрела на своего отца. — Это всё ещё её дом?.. — Мы владеем им поровну, да. — …прекрасно. О, как Луз была солидарна. Всё-таки придётся знакомиться с обоими родителями. Опять.***
Остаток вечера прошёл… своеобразным образом. В отличие от Аладора, который беседу вести не умел… Одалия тоже не умела. Потому что она не столько беседовала, сколько вела интервью. — Твоя семья? — Моя мама — ветеринар… — И мы почти не общаемся после той истории с лагерем, но если я начну о ней рассказывать, то опять расплачусь, так что нет, дамочка, не сегодня. — Чем занимаешься в свободное время? — Да… книжки читаю. Пописываю что-то, иногда. — Нет, я не буду говорить ей о своём фанфике по Азуре длиной в пятьсот тысяч слов. У неё достаточно компромата на меня. — Каковы твои намерения в отношении моей дочери? Луз показалось, что Одалия над ней смеялась: невозможно, чтобы она спрашивала это всерьёз… Да, она с заметным усилием сдерживала улыбку; и даже это усилие было преувеличенным, чисто театральным, то, как она сводила вместе губы. — Мам! — Эмити этого не заметила. — Что? Не просто так это классика, Миттенс. Аладор не спускал с неё глаз. Может, поэтому она не давала понять, что помнит. Если подумать, она легко могла бы всё разрушить. Аладор бы отрицал, быть может, и Эмити бы вряд ли ей сразу поверила, но эта история была слишком дикой для выдумки. С другой стороны, зачем бы ей что-то разрушать?.. Какой толк?.. Эмити всегда говорила, что её мать — человек ужасный, но всё-таки практичный. — А вы чем занимаетесь, мисс О? — спросила Луз. — Видишь ли, — хмыкнула она, — на меня снизошло… озарение. Наверное, они тебе рассказали об одном очень неприглядном инциденте из прошлого. Я пересмотрела свои взгляды на некоторые вещи… служить людям весьма приятно, ты не думаешь? — Одалия имеет ввиду, — вмешался Аладор, — что теперь она гадает на кофейной гуще и убеждает дураков, что у неё есть экстрасенсорные способности. — По крайней мере она не обещает исцеления онкобольным, — добавила Эмити. — Пока ещё нет. — С родственниками проблем не оберёшься, — пожала плечами Одалия, разглядывая свой безупречный маникюр. — Видишь? — Эмити взглянула на Луз. — Она это рассматривала. Луз не знала, почему нашла это таким смешным: Одалия вдруг растеряла для неё всякую угрозу, что несла своим знанием, став не более чем эксцентричной женщиной. Над ней стало легко смеяться, и Луз решила не сдерживаться. В конце концов, Одалия сама себя не воспринимала слишком серьёзно: в ней была неожиданная лёгкость и игривость. Может, это была лишь маска, Луз не могла сказать наверняка. Однако в то мгновение Одалия не была похожа на главную злодейку тех историй, что Эмити про неё рассказывала. Луз не сомневалась, что они были правдой, но, возможно, она изменилась; а может, Луз просто отчаянно хотела сопоставить Одалию с той женщиной, что успокаивала её, что говорила ей простые, но нужные слова. Сделать их одной личностью. Диссонанс всегда мучителен — он должен был быть разрешён, а иначе никогда не оставил бы её в покое. Наконец, видимо, удовлетворённая, она встала из-за стола, и Луз, непонятно зачем, вызвалась проводить её до двери, и сделала это так по-странному настойчиво, что никто не нашёлся, чем ей возразить. — Слушайте, вы ведь помните, да? — спросила Луз, стоило им оказаться одним. Одалия уже обувалась. — Ну как забыть такую прелесть? — Не надо, — шикнула Луз. Одалия только улыбнулась шире, и от этой улыбки стало неспокойно. — Вы не скажете ведь ей? Пожалуйста. Как глупо, выдавать своё отчаяние таким образом. Теперь ей было очевидно, насколько важным это было для Луз. Впрочем... — Нет, пожалуй, я не стану, — сказала Одалия. Это звучало как одолжение; Луз всё равно почувствовала облегчение. — В этом есть что-то волнующее — в небольшом общем секрете… — Не знаю. Меня это душит. Но она не должна знать. Зачем ей такое знать? Одалия не ответила. Она задумчиво смотрела на неё, совсем не тем взглядом, что в клубе; в нём было что-то, граничащее с жалостью. У неё не было тех ответов, что Луз от неё ждала. — А вы хиромантию практикуете? Одалия медленно кивнула. — Сколько берёте? — Считай это подарком. Она взяла её за запястье и попросила раскрыть ладонь. Сам акт не представлял из себя ничего особенного: женщина водила чёрным длинным ногтем по линиям, методично и почти нежно, — молча, только иногда мыча что-то про себя в задумчивости. Может, в этом и было дело, в аккуратности движений и редких мягких звуках, ровном тихом дыхании. В этом было что-то интимное и глубоко неправильное. Когда Одалия наконец отпустила её, Луз чувствовала, что её щёки горят, а сердце стучит в груди неровно и дико. — Тебя ждёт удача во всех начинаниях, — сказала Одалия, как будто не замечая, что сделала, — кроме тех, за которые ты примешься во вторник. Вторник твой несчастливый день, дорогая. — Сегодня вторник. — Видишь? — она улыбнулась. — С линией богатства не задалось, конечно, но это вопрос упорства и терпения… Зато какая линия любви! Ты счастливица. — Вы это на ходу придумываете, да? — Конечно. А ты веришь? — Хотелось бы, — улыбнулась Луз. — Ну… я, в общем… спасибо хотела сказать? Это странно? — Очень, — сказала Одалия и закончила обуваться. Она не намеревалась больше оставаться. — Не благодари меня за это… на редкость абсурдное стечение обстоятельств. Луз хотела сказать, что Одалия не поняла её. Что её было за что благодарить. Вместо этого она пожала плечами и сказала: — Ладно. Пока? — Пока. Одалия открыла дверь и задержала взгляд на Луз. Казалось, она хотела ещё что-то сказать, что-то сделать. Луз терпеливо ждала, хотя сама не знала чего. — Пока, — глухо повторила Одалия и ушла, так и не решившись. Дверь хлопнула за ней. Наверное, это было к лучшему. Видимо, теперь придётся избегать семейных собраний.
