do you believe in gravity (of love)?

1.

Когда Дима просил в порыве тоски и отчаяния любые высшие силы сделать так, чтобы при виде Антона кошки на душе не скребли, а люди вокруг замечали в нем искру чего-то невероятного и потрясающего, он не имел в виду становиться каким-то мутировавшим от укуса непонятной херни во время вписочных приключений на заброшках Москвы чуваком. Дима мечтал о, например, так называемой прокачке нескольких уровней харизмы, чтобы быть не просто смешным Шашлыком, с которым вечно всякое глупое происходит, а кем-то крутым и интересным. Дима мечтал о музыкальных успехах, чтобы выделяться среди десятков студенческих групп, мечтающих о карьере поп- и рок-звезд. Да хоть о том, чтобы стать для кого-то по-настоящему надежным и нужным, чтобы кто-то искренне сказал о том, как Побрацкий был важен в их жизни. В итоге Дима скачет по крышам Москвы, пока за ним гоняются полицейские — ведь нарушает порядок в городе! На экранах телевизоров — репортажи чаще, чем о политике и ДТП, в соцсетях — кадры и посты о том, как он останавливает ограбление или еще что-то в этом роде, а на улицах — толпа, над которой он пролетает, салютирая, скандирует его прозвище: «Сеть! Сеть! Сеть!» Диме кажется, что придуманное им самим прозвище звучит однозначно тупо, но он же не совсем дуралей какой-то называться Человеком-пауком, хотя именно так его и можно описать после обретения сил. Сеть не выглядит так, словно сошел со страниц комикса. Поверх глупого и сделанного на манер тех самых классических комиксов облегающего костюма всегда есть удобные джинсы, кеды и коричневая дубленка — любимые вещи Димы, которые нужно бы исключить из повседневного гардероба, чтобы не раскрыть личность за маской, но ему то ли влом, то ли жаль расставаться с ними, а может быть все сразу. Дима, точнее его супергеройское альтер-эго, ошивается в основном около своего общежития, иногда посещая другие районы города. Будни супергероя — это на самом деле всякие мелочи: помочь снять кота с дерева, разнять драки за углами темных улиц, остановить самокатчика от создания ДТП и помочь какой-нибудь бабушке. А еще это использование способностей в своих интересах. Дима качается на паутине по московским дворам на пути к общежитию за оставленной из-за утренней невнимательности зачеткой на столе. Перед общежитием Дима ощущает знакомый леденящий холод по всему телу, сигнализирующий о приближающемся дерьме, а затем внезапный крик на всю улицу. Дима сам не понимает, как успевает схватить парня, выпавшего из окна. Дышит так, словно сам чуть не полетел из него. Этот случай ощущается в сто раз страшнее, чем наблюдать за ограблением и ввязываться в очередную драку с кем-то телосложения крепче, чем у него самого. Лишь позже Дима поймет, что его пугают несчастные случаи, которые не всегда можно исправить наличием суперсил. — Тебе жить надоело?! — голос слегка подскакивает вверх от недогодования и шока. Побрацкий осторожно приземляется на землю, отпуская студента, но тот, пребывая в полном неверии от произошедшего, продолжает цепляться за него, словно не осознал того, что они больше не висели на здании, от падения с которого удерживала только крепкая нить паутины. — Я-я н-не суицидник! — истерично выпаливает он голосом еще тоньше, чем Дима до этого. — Да знаю я, суицидники так не падают! — Дима посмотрел достаточно тру-крайма в своей жизни, чтобы понимать такие вещи. Парень просто случайно выпал, испугавшись чего-то. Хорошо, что не суицидник. Дима не очень хорош в том, чтобы кого-то успокаивать. Особенно словами. — И все равно, блин… Когда у обоих проходит шок, парень наконец-то осознанно начинает разглядывать его. Их лица все еще находятся в нескольких сантиметрах друг от друга, и Дима без особого энтузиазма наблюдает, как голубые глаза бродят туда-сюда, словно считывают какую-то сложную информацию, а мозг пытается составить внятный ответ на происходящее. Когда два плюс два наконец-то складываются, парень отскакивает от него, как от огня. Удивление на его лице ни капли не трогает Диму. Парень снова изучает его, теперь во весь рост уже, словно ищет подтвержение своему невероятному выводу. — Да ты же… Ты– Дима не дает ему договорить, прикладывая ладонь к губам студента, пока тот хлопает глазами. Кто-то еще здесь из-за поднятого шума ему не нужен. — Ага. Не за что, кстати, — ворчит Побрацкий и закатывает глаза. Жаль, что этого не видно за маской. — Ой, — парень смущается и еще больше теряется в собственных мыслях и словах. — Извини, я– Дима решает не терять время и сматывается по-быстрому, он неприлично — да, он знает такое слово! — опаздывает на зачет. В общежитие он вернулся только за оставленной на столе зачеткой. И все же, несмотря на огромную копилку спасенных от большей или меньшей опасности жизней в образе Сети, Дима почему-то запоминает, как вслед ему парень забавно мямлит извинения, потирая неловко шею, и благодарит. Наверное, этот случай действительно пошатнул его душевное равновесие.

2.

Дима натыкается на того же парня — Олежу Душнова — еще раз, когда тот за пару домов до общежития вечером сталкивается с веселой компанией отжимателей всего ценного. Гопниками, если по-человечески. Откуда они взялись тут, в районе, где обитают практически одни студенты, Дима понятия не имеет. И не понимает тоже. Зачем ошиваться в месте, где нормально не наживешься? Возможно, он судит по себе, но студенты — крайне не финансово стабильные люди, у которых в кармане, если повезет, найдется пятьсот рублей. Изящно избежав каждого кулака горе-преступников, Дима с легкостю отправляет каждого в нокаут. Кто-то мог бы сказать, что достаточно было припугнуть и дать сбежать, но Диме после четырех пар во второй половине дня, которые он чудом отсидел до конца, слишком лень строить из себя крутого и благородного супергероя. Угрызений совести он совершенно не испытывает. Застывший у стены Душнов выдыхает с облегчением, но в то же время взволнованно смотрит на троицу горе-преступников. — О-ого… Уже второй раз меня спасаешь, — парень бубнит себе под нос, но Дима его прекрасно слышит. И перед тем, как Дима попытается его подколоть, Олежа успевает в этот раз поблагодарить. — Спасибо, не знаю, что бы со мной сейчас было, если бы не ты… Если бы не маска, Дима, быть может, и улыбнулся ему слегка, потому что ситуация его забавляет, ведь он никого дважды не спасал еще. — Цел, магнит для неприятностей? Парень поправляет прядь волос и хмурится. — Я не так уж и часто попадаю в неприятности. Просто так называемая черная полоса в жизни, вот и все. Дима кивает и думает, как ему лучше действовать дальше. — Меня Олежей зовут, — как-то неловко вставляет парень, чтобы хоть как-то продолжить скомканный диалог. От этого он получается еще страннее и глупее. «Да знаю я», — почти произносит Дима, которому новая подруга, Оля Душнова, уже все давным давно поведала о своем брате. Вот только Сеть этого не знает. Приходится вовремя прикусить язык, чтобы не выдать себя. Все, что сейчас приходит Диме в голову для ответа, это сраная и не очень уместная отсылка: — А я тот, чье имя нельзя называть. Или типа того. Олежа впадает в ступор на несколько секунд, снова хлопает глазами — он всегда так делает, когда что-то не понимает? — и прыскает от смеха. Отчего-то на душе становится легче, когда Олежа смотрит на него с искрами веселья и озорства в глазах. Растерянность и неловкость ему не к лицу. — Тоже лысый под маской? Дима ожидает чего угодно, но только не подкола; теряется на мгновение — с ним ведь никто никогда так просто не болтал и уж тем более не шутил, когда он был в образе супергероя. Он ведь для всех дофига какой недостижимый. Герой. А Олеже словно все равно — это взбодряет Диму. Он отвечает более эмоциально, чем планировал. Возмущается неподдельно и громко: — Да нет! Я в том смысле, что не могу же я тебе свое реальное имя сказать! Вот и нельзя называть, понятно? И вовсе я не лысый. У меня ваще волосы шикарные! Маллет обалденный, если что. Олежа делает новый выпад: — Прям роскошные? Диму почти поперхнулся от негодования. — Да! Я молод и прекрасен, а не лысеющий сорокалетний мужик. Ясно? Парень – Олежа — смеется в кулак, но прекращает, как только замечает явные признаки недовольства в позе героя перед собой, но улыбку сохраняет. — Да, сэр. Вас понял, сэр, — салютирует и продолжает веселиться за его счет, но Дима решает, что он выше этого. Он не будет вестись на очередную провокацию. — Сам пойдешь или провести? — Дима переводит тему, чтобы скорее завершить диалог; он здесь достаточно задержался. Олежа, может быть, не такая уж и плохая компания, но дома его ждут теплая кровать и сон. Приоритеты расставлены без всяких сомнений. — Сам, и так уже достаточно для меня сделал. Спасибо еще раз. Дима хочет довольно махнуть рукой, пожелать доброй ночи и улизнуть как можно скорее, но совесть слегка укалывает мылью о том, что он в позднее время оставляет кого-то одного на улице. Особенно кого-то, кого только что вытащил из лап опасности. — Не может же что-то пойти не так сразу после того, как меня спасли? — Олежа вслух высказывает мысли Димы. Быть на одной волне с кем-то — хорошо, это успокаивает и разрешает с чистой совестью свалить. — Береги себя, окей? Я, знаешь ли, могу и не появиться в третий раз, — Побрацкий переводит все в шутку, чтобы сбросить оковы совести и слинять. Олежа кивает ему. Дима забирается на крышу и собирается прыгнуть на соседнюю, но слышит голос Олежи. — Сеть! — кличет его Душнов, и Дима оборачивается, застывает, наблюдая за парнем с крыши. — Не думал, что ты такой… забавный. Дима закатывает глаза. — Спасибо за оценку. Ваш отзыв нам очень важен! Даже с крыши он слышит тихий смешок Душнова. — До встречи, паучок! И что это еще за «паучок»?

3.

Дима цепляется паутиной за рюкзак Олежи, чтобы оттянуть его с пешеходного перехода прямо перед тем, как какой-то спешащий идиот на порше промчится на первые секунды зеленого цвета. Олежа успевает лишь ойкнуть и кое-как сохранить равновесие, чтобы не упасть на тротуар. На этот зеленый свет он не успевает. Осознать то, что его сейчас чуть не сбила машина, — тоже. Понять, как он пережил этот миг, — тем более. На часах 10.01, Побрацкий усмехается сам себе. На такой случай у него заготовлен целый перформанс, и ему наконец-то повезло: — Ты знал, что самое опасное время для пешеходов с десяти утра до двух? В третий раз Олежа не удивляется появлению супергероя. Шутку пропускает мимо ушей — обидно! В голубых глазах — лишь ярко выраженная озадаченность, если говорить мягко. — Да это… Это! — Душнов указывает в сторону, куда умчалась машина. — Вот… мудак! Зеленый же горит! У Побрацкого для таких в словарном запасе есть слова куда ярче, чем просто мудак. Жаль, что он в костюме правильного, прилежного Сети, которого детям в пример ставят. Будь он сейчас просто Димой, стоявшим напротив Олежи, он бы поддакнул и назвал водителя ебланом от всей души. Размышления о внезапной повседневной идиллии прерывает возмущенный Олежа. — Как ты его заметил? Я же посмотрел с обеих сторон и был уверен, что можно идти. На зеленый-то свет! Не было же никого! — А его и не было видно. Я почувствовал, — выпендривается Дима без укора совести. Это одна из паучьих способностей, которой он был счастлив обладать. — Это как? — Буквально чутье. Это что-то типа части моей силы. Похоже на мурашки, я просто в случайный момент понимаю, что рядом что-то стремное должно случиться. Олежа бросает немногословное: — О. Таймер на светофоре меняет цвет, и синтезированный голос женщины разрешает перейти дорогу. — Я, кстати, когда первый раз тебя спас, точно так же все это почувствовал. Дима не знает, почему говорит это; почему внезапно вспоминает, как Олежа цеплялся за него после этого. Он испытывает внезапную вспышку волнения — сегодняшний случай напоминает предыдущий свой непредсказуемостью. Хорошо, что он оказался рядом. Не хочется даже думать, чем могло бы все закончится, не окажись он неподалеку из-за опаздания на пару. — Тогда буду надеяться, что твоя чуйка сработает на меня и в следующий раз. О, подожди, смотри, — Олежа указывает на что-то за его спиной. Дима оборачивается и замечает, как в конце улицы несколько человек начинают тыкать в него пальцами. Он шлепает себя по лицу. Вылезти в образе Сети посреди белого дня, словно он не выделяется среди толпы, — явно не самая умная его идея. Олежа хитро прищуривается и с озорной улыбкой произносит: — Кажется, паучку пора уходить, а то как-то много внимания привлекает. Дима бы возразил против этого прозвища, если бы ему не было чем отомстить. — Покеда, Лелик. Не одному же Душнову разбрасываться прозвищами? Олежа фыркает и закатывает глаза. Дима улетает на паутине куда-то в пучину панелек и ловит себя на том, что под маской расплывается в улыбке. Просто день начался неплохо.

4.

Дима ненавидит дождь. Ненавидит горстку преступников, укравших из банка тысячи банкнот. Ненавидит тот факт, что не может пройти мимо и оставить это все на полицейских. Дима иногда чувствует, что рад бы все это бросить и не пытаться взвалить все на свои плечи, вот только ноги сами несут вперед куда-то, где он нужен. Через двадцать минут он слушает благодарности от молодого полицейского с пока еще горящими глазами, который не считает его опасностью для города. Полицейский протягивает ему кулак. — Получилось! Ну, как в Ледибаг, знаешь? — говорит парень в форме, подмигнув; его глаза воодушевленно сияют Диме даже через капли на очках. Уставший и запыхавшийся Дима чувствует себя даже сносно. Он протягивает руку вперед и стукается с полицейским кулаками. Пусть он и на грани переохлаждения из-за промокшей до нитки одежды, наверное, он не зря сегодня постарался. Дождь превращается в самый настоящий ливень, отбивая сильным напором каждой каплей по телу. Позитивного мышления Димы хватает на пять минут дороги к общежитию. Одежда осязает тяжелым грузом, морозит до самых костей. Передвигаться в ней некомфортно и трудно. На спине — такой же промокший рюкзак с зонтом, который сейчас кажется самой бесполезной вещью в мире. Дима старается думать о чем-то, что может его порадовать сейчас. Душнов в этом списке совсем не присутствовал, но Побрацкий, увидев его под карнизом продуктового магазина, радуется. — Лелик! — Дима зависает на крыше соседнего закрытого ларька. Своим внезапным окриком он заставляет парня вздрогнуть. — А чего ты тут под этим несчастным магазином завис? Общага ведь в двух шагах. — И тебе привет, паучок. Да как-то не тянет меня под такой ливень бежать. Я вот выбежал за продуктами, а тут как пошло, и я теперь стою… Дима мысленно прикидывает, как давно начался дождь, сколько он еще потом гонялся за машиной воров, как долго он добирался сюда. Выходит больше часа. Дима делает вывод, что Олежа, пожалуй, самый странный и глупый человек, которого он знает. — Ты стоишь здесь… больше часа? Олежа кивает, словно не понимает в чем проблема. Дима смотрит на него, а затем на дорогу и пятиэтажку, за которой прячется здание общежития. — Тебе же идти пять минут. — Но это же самый настоящий ливень! Так и заболеть можно, — протестует Душнов. — За пять минут-то? Олежа строго смотрит на него, хмурится. Руки по бокам расставил, и теперь давит своим авторитетом. — Да! Я, знаешь ли, в последний раз так свалился с осложнениями на три недели! — Да ладно тебе… я вон вообще промокший насквозь. Жив ведь, — Побрацкий разводит руки, демонстрируя себя. Олежа без всякого энтузиазма разглядывает его. — Ага, весь дрожишь от холода. Вот кому надо спешить, так это тебе. Кто же тебя, дурика, лечить будет? Это, конечно, неприятная правда. Ни матери, ни сестер рядом нет, разве что Олька с подружками смилуется, а так, получается, совсем как-то грустно. Дима хочет звучать игриво, пытается отшутиться и не тонуть в депрессивных мыслях об одиночестве и печальном исходе после переохлаждения, но выходит скомканно и странно: — Ты. Олежа вздыхает и кивает ему, расплываясь в улыбке. — Я бы да… У меня столько всего есть для тебя: терафлю, ибуклин, таблетки от кашля разные, спрей от насморка, ромашковый чай, фурацилин… Дима перестает вслушиваться где-то на третьем лекарстве, прокручивая так легко брошенное ему согласие. Олежа говорит так буднично, как будто они дружат сто лет. Как будто он его хорошо знает. Как будто это не было попыткой Побрацкого спрятаться от тяготящей темы за стеной подколов, заставить Душнова сменить тему. Когда внезапно тебя читают между строк и воспринимают серьезно — это приятно, но очень странно. Настолько, что хочется перевести тему и сбежать от переполняющей неловкости от перетягивания одеяла на себя. Когда человеку, который даже в лицо тебя не знает, не все равно — это удивительно, хочется прыгать от радости здесь и сейчас, как маленкому ребенку, которому досталась самая заветная хотелка. — Наверное, что-то забыл, но мне надо просто проверить аптечку, так что– Олежа не договаривает, потому что Дима внезапно отвлекает шуршанием. Дима достает из рюкзака зонт и протягивает его Олеже. Как настоящий фокусник, под удивленный «ах» от парня. Просто хочется выразить благодарность даже за несколько заботливых слов. Деться куда-то от внезапного захлестнувшего спектра эмоций. Дима раскрывает и протягивает Душнову, а тот все так и стоит, застыв. Хлопает глазами, как обычно. Дима обожает это мгновение. — Держите, Ваше Высочество. Теперь доберетесь до замка целыми и невредимыми. Олежа неуверенно принимает зонт, а затем ухватывается за его ручку крепко-крепко, как будто держит что-то невероятно ценное, но так и остается стоять на месте, словно потерялся где-то далеко в своих мыслях. Дима замечает: щеки у Олежи — алые, губы — поджаты. Возмущен до глубины души его подколом про принцессу, наверное. — Ты то ли ужасный, то ли хороший, я пока не определился, — шепчет Олежа. В его голубых глазах Дима больше не видит свойственный цвету холод. Они больше напоминают ему ясное небо в солнечный, согревающий майский день. Дима не знал, что в человеке можно такое найти. — Паучок, — зовет Душнов, возвращая в сырую, серую реальность. — Заходи, если почувствуешь себя плохо. Ты же помнишь, моя комната — двести тринадцатая. Заодно тебе зонт отдам. Олежа уходит, оставляя Диму наедине с бушующим, холодным ливнем и мрачным пейзажем скучающих зимних улиц. — Ага, — произносит он вникуда под тарабанящие по карнизам капли. Диме, несмотря на мокрую и ледяную одежду, кажется, что он весь пылает. Дима, наверное, влюбляется в дождь. И совсем немного в Олежу, и это даже не страшно признать.

5.

Они встречаются около университетского корпуса, когда огни в аудиториях потухли, когда только охранный пост на первом этаже остается светлым. На часах — половина одиннадцатого, на улице — ни единой живой души, кроме них самих. Дима зависает на балконе пятиэтажки. Олежа стоит под фонарем и смотрит в раздел контактов уже несколько минут, так и не нажимая на звонок. Дима уверен, что он снова влип в какую-то неприятную ситуацию. — Неделя без Олежи в какой-то жопе — не неделя вовсе, да? — голос Побрацкого нарушает тихую ночную идиллию и пугает парня. Его плечи вздрагивают, а телефон практически выскальзывает из рук. Дима после репетиций группы чувстувет себя хорошо; хочет шутить, искрить и вызвать у Душнова улыбку вместе со взглядом скептизма и недовольным комментарием. — Ага, — парень вопреки надеждам отвечает без энтузиазма и быстро блокирует телефон. Дима все же успевает заметить контакт Антона, и от одного этого имени что-то жалит, проникает под кожу, как огромная заноза, превращается в ложку дегтя в его медовом вечере. — Научница давала правки к диплому с пяти. Мне кажется, если бы университет не закрывался, мы бы сидели там всю ночь. — Что можно обсуждать так долго? Олежа тяжело вздыхает и трет глаза. Дима понимает, что он болван, а его вопрос — дебильный и раздражающий. — Все, — коротко излагает Душнов, ноты его голоса срываются на фальцет от тяжести вложенного в этом слове. — Да все! Я и так запутался, посоветоваться пришел. Узнать, что исправить в первой главе, что делать во второй, а она разнесла все в пух и прах! И все говорила, и говорила, и говорила… Спрашивала, успеваю ли я. Да ни черта я не успевал за ходом ее мыслей! А она до каждой мелочи придиралась. Тут — связи нет между идеями, там — орфографическая ошибка. Я думал я с ума сойду! Олежа тяжело дышит после тирады на одном дыхании, хмурится и неловко отводит взгляд вниз, рассматривая лужу неподалеку. — Вишенка на торте: я не успеваю в общагу до закрытия, и... — Олежа замолкает и смотрит на свой телефон. Так и не договаривает, лишь вздыхает тяжело, раскинув руки в полном бессилии перед ситуацией. Дима понимает — это что-то личное и тяжелое, поэтому он набирается терпения и не спрашивает, хотя ужасно хочется. Дима не раздумывает долго над решением проблемы, для него все очевидно и просто: — А, давай со мной. Через окно если что закинем тебя в комнату. Олежа даже улыбается уголками губ, но закатывает глаза, словно Побрацкий сейчас сказал самую нелепую вещь в мире. — Хорошая шутка, но как-то не до этого сейчас. Дима закатывает глаза и устраивает руки у себя на поясе. Жаль, что весь его эмоциональный отклик на лице на комментарий Олежи скрывается за маской. — Я серьезно, — он делает небольшой поклон. — Паучье такси к вашим услугам. Олежа наконец-то усмехается по-настоящему, проявляя интерес к идее Побрацкого. — И как ты себе это представляешь? Диме вопрос повторять не нужно. Времени на обдумывание Олеже он не дает, хватает без спросу и моментально пускает крепкую нить паутины вперед. Олежа успевает лишь взвизгнуть от страха и неожиданности, как оказывается на крыше университета. — Ты совсем с ума сошел?! Олежу распирает от возмущения, он отталкивает от себя героя. Его взгляд падает вниз, на улицу, которая кажется маленькой и далекой. Когда он смотрит на нее из окна, все кажется другим — мирным и далеким, а сейчас перед ним нет ни окна, ни стены. Все вокруг — настоящее и живое; сделай шаг вперед — и упадешь вниз в пропасть улицы, оставшись там навсегда. Дима дергает его к себе обратно. — Туда не смотри. Лучше вперед, — Побрацкий указывает пальцем, и Душнов вновь погружается в процесс, изучая открывшийся вид на угловатые, разношерстные здания, которые то тут, то там красиво вспыхивают различными оттенками света в маленьких окнах. И небо над ними такое прекрасное — темное, покрытое звездным узором, с изящным полумесяцем. — Красиво ночью, да? Особенно когда все как на ладони перед тобой, а не где-то за панельками прячется. Олежа кивает и достает телефон, чтобы попытаться запечатлить красоту, которую боится больше никогда не увидеть. Дима наигранно вздыхает после нескольких снимков. — Пошли. — Нет, я еще не сделал идеальную фотографию. — Мне пофиг. — Ты вредный, — Олежа оборачивается к нему и быстро щелкает. — И фото твое ужасно вышло, но я его оставлю, такое же глупое, как и ты. — Ну раз ты никуда не спешишь, уставший и нервный, то, пожалуй, оставлю тебя здесь. — Ты злой, — закатывает глаза Олежа. — Как-нибудь переживу, — Дима пожимает плечами и смеется, когда Олежа, словно ребенок, показывает ему язык. — Нам правда пора. Олежа убирает телефон в сумку, поправляет шапку и ухватывается покрепче за героя. — Тогда вези меня, убер-драйвер, и я обещаю, что поставлю тебе пять звезд в приложении. Такси из Димы выходит никудышное; он никогда не тащил на себе другого человека, маневрируя между зданиями. Это напоминает ему первые пролеты по улицам Москвы, когда он не мог правильно рассчитать расстояние, скорость или переоценивал свою ловкость, когда зря со своими широкими плечами надеялся проскочить в узкий проулок, чтобы сократить дорогу. Дима теряет равновесие, еле удерживает на себе Олежу, который и сам старается не свалиться, цепляясь за дубленку и прижимаясь. Дима спотыкается на крышах, промахивается паутиной и злится. Олежа визжит, орет на него, умудряясь не произнести ни одного мата, и в ужасе старается не смотреть вниз. Дима отмахивается от всех обвинений в шарлатанстве, комментариев про одну звезду в приложении и обещает бросить попутчика на ближайшей крыше под смех Олежи. Дима с Олежей вместе набивают ссадины и синяки при неудачных приземлениях на крыши, винят друг друга и спешат дальше к общежитию под чьи-то крики о шумной, бескультурной и нетрезвой молодежи. Добираются кое-как, чудом не сломав ни одну конечность, и Дима взламывает замок на окне с помощью паутины под удивленное улюлюканье пребывающего в хорошем настроении Олежи. Дима украдкой разглядывает его лицо, отпуская в комнату через окно; от прошлых тревог не осталось ни следа, лишь усталость и что-то уже привычно мягкое и согревающее. Что-то, что западает в сердце, отпечатывается в памяти и, несмотря на все сопротивление, вспоминается ночами перед сном. Олежа потягивается и падает на кровать прямо в уличной одежде. — Дом, милый дом, — Душнов тянет удовлетворенно каждое слово и зевает. Дима устраивается на подоконнике. Ему не хочется уходить. Ему хочется найти способ задержаться хоть еще на пару минут. Хочется продлить завершающующуяся идилию, потому что не знает, когда они в следующий раз так встретятся и так хорошо проведут время вместе. Он готов за любую ерунду зацепиться, чтобы остаться. — А волшебное слово сказать? — напоминает он, хотя ему это совсем не нужно. Дима и так знает, что Олежа благодарен за помощь. — Мгм, — Олежа бубнит в подушку, машет ему рукой жестом а-ля проваливай уже. Смеется в подушку со своих же невероятно остроумных действий после того, как Дима цокает языком в ответ. Диме хочется закатить глаза и швырнуть в Душнова что-нибудь, но не слишком тяжелое. Просто для профилактики звенящей наглости. — М-да, так и помогай всяким несчастным студентам, — наигранно-возмущенный тон ясен как день. Дима ждет продолжение их словесной перепалки, но в итоге чуть не выпадает из окна от удивления, когда Олежа спонтанно вскакивает с кровати и делает низкий поклон, такой же напыщенный и наигранный, как и слова Димы до этого. — Благодарю вас, мой рыцарь в супергеройском трико, что помогли в столь тяжелый для меня час. Дима теряется уже где-то на «мой» и «рыцарь» в одном словосочетании, ощущая резкое увеличение ударов сердца в секунду. Олежа решает сегодня его не щадить и продолжает, игриво подмигивая: — Могу ли я отблагодарить вас поцелуем? Дима вместо того, чтобы фыркнуть или возмутиться, молчит, теряясь в непрошенных мыслях; представляет каждый шаг Олежи вперед, его руки на подоконнике и лицо прямо напротив собственного; ощущает чужое теплое дыхание через маску, пока одна из рук аккуратно поднимается и ищет контур границы маски. Диме хочется закинуть руки ему на шею, пока Олежа с легкостью стягивает ткань маски до губ. Ночная прохлада с улицы касается его обнаженной кожи и заставляет вздрогнуть, а теплый палец Душнова на губах разжигает пламя внутри. Вот бы наклонился ближе, вот бы обхватил ладонями лицо и притянул к себе, подарив новый опыт. Вот бы опьянил одним лишь прикосновением своих губ, избавил от последних сомнений и страхов перед желанной близостью. Вот бы подарил взаимность неловким, манящим чувствам, чтобы Дима окончательно сдался на радость своей всепоглощающей бисексуальности. — Паучок, — зовет Олежа, стоящий перед ним в нескольких шагах, и Дима выпадает из фантазии обратно в реальность, чувствуя себя безнадежно пропавшим. Реальный Олежа стоит перед ним, неловко сцепив пальцы в замок перед собой. Он, кажется, собирается что-то спросить, но и Дима, не успев подумать, выпаливает: — Реально поцелуешь? — Переборщил с шуткой? Дима слышит каждое слово, сказанное Олежой одновременно с ним, а еще он начинает понимать, что сказал сам. — А. — О. Дима в ужасе от себя, своего вопроса и ситуации в целом. Олежа хлопает глазами, и Побрацкий читает про себя мантру: не думай, не понимай, не пытайся. Душнов все же понимает что-то и прячет лицо, отворачиваясь, скрещивает руки на груди нервно — закрывается от него. Диме на самом деле хочется, чтобы Олежа хоть что-то сказал ему, но его нервов не хватит, чтобы дождаться какого-то подведения итогов или встречного вопроса. — Я пошел, — Дима на ватных ногах спрыгивает с подоконника и спешит к двери комнаты. Роняет из кармана что-то и даже не замечает. Дима сбегает из комнаты через дверь, забывая о том, что стоило бы уйти через окно, как пришел. Не останавливается, даже когда слышит неврное «подожди!» от Олежи. Диму не волнует ни то, что его кто-то мог в коридоре встретить, ни то, что в комнате сосед мог не спать. Диме хочется уснуть и забыть обо всем, но выходит лишь ворочиться всю ночь, убиваясь из-за собственной глупости.

0.

Олежа хорошо умеет хранить секреты. В первую встречу с Сетью он узнал, что тот является студентом его университета и живет в том же общежитии, что и он сам. Конечно же, он никому никогда об этом не скажет. Олежа старается не размышлять о том, кто может скрываться за маской. Это не его дело, но с каждой встречей становилось все сложнее. Будет нечестно сказать, что у него отсутствует подозреваемое лицо, но Олежа очень сильно пытается не думать о том, что Сеть может быть Димой Побрацким, хотя все указывает на него. У Сети маллет — прям как у Димы Побрацкого. У Сети пересдачи — прям как у Димы Побрацкого. У Сети зонтик черный, самый простой и скучный — прям как у Димы Побрацкого. У Сети неделя отсутствия в информационном поле, заложенный нос и хриплое горло после ливня — самый настоящий больничный, прям как у Димы Побрацкого. Дима, Дима, Дима. Олежа не хочет думать о Побрацком. Не потому что считает его недостойным для этой роли или что-то из этой оперы; просто неправильно лезть, куда не нужно. Стыдно за свое любопытство, которое увеличивается в геометрической прогрессии после каждой новой встречи как с Сетью, так и с Димой. Стыдно, но хочется попросить Олю познакомить его с Димой по-настоящему, чтобы не просто парочкой слов перекинуться, встретить на светофоре, в коридоре университета, в автобусе или метро, а поговорить обо всем на свете; чтобы сравнить и сделать выводы. Стыдно, потому что его мотивы сугубо личные. Потому что есть такое страшное слово — влюбился. Раскрывать личности супергероев — дело дурное. Именно это Олежа напоминает себе, а затем истерично хихикает. Кто ж доктор этому супергерою, если он сам это делает? Сеть ушел через дверь комнаты, а не окно. Сеть умудрился выронить студенческий в его комнате. Конечно же, студенческий выпал так, чтобы лежать сейчас на полу раскрытым. Конечно же, это был студенческий Димы Побрацкого. С тяжелым вздохом Душнов поднимает его с пола и аккуратно кладет в свою сумку, проведя бессонную ночь в попытках составить план действий на завтра, а еще понять, что это за глупая ситуация у них произошла. Неужели Сеть– Дима прощупывал что-то? Пытался понять? Хотел поцеловать его? Олежа проклинает свою боязнь быть пойманным на проявлении чувств и паранойю. Даже если бы все было невзаимно, Сеть бы не сделал ничего плохого. Дима бы не сделал ничего плохого, верно? Иначе бы Оля с ним не дружила и не лепетала о нем столько хорошего. Дима мог хотеть поцеловать его. Эта мысль не дает покоя и неприятно бьет прямо по грудной клетке. Олежа струсил и упустил шанс спросить напрямую, дал ему уйти. Ему нужно узнать. Нужно поговорить. Нужно быть смелее. Одного сообщения Оле с красивой аргументацией о потерянном студенческом где-то в коридоре общежития хватает, чтобы та рассказала, что Диму можно найти в курилке во время большой перемены, что у него завтра точно есть пары, на которые он собирается пойти. Олеже кажется, что он подходит незаметно и тихо, чтобы не показаться грубым и навязчивым, но Дима бросает на него взгляд в тот момент, когда он только начинает маячить в поле зрения. Олежа хотел набраться смелости, надышаться перед смертью, но у Побрацкого чуйка на него сработала. Проклятая паучья чуйка. Дима дежурно прощается с друзьями и спешит к Душнову. Побрацкий знает, зачем он тут; его осанка напряжена, недокуренная сигарета тушится и летит куда-то мимо урны, а руки — сразу же в карманы. Олежа решает не тратить время, делает глубокий вздох и протягивает парню его студенческий билет, пока тот прячется за хмурым взглядом в сторону. — Вот. Нашел по пути домой, — говорит он со всей возможной уверенностью, которой обладает. Играет отлично, но есть нюанс. Домой он вчера сам не шел, и это знают оба. — Врун из тебя никудышный, Олеж, — хмыкает уныло Побрацкий, но в уставших глазах загорается искра забавы. Олежа готов провалиться сквозь землю. Сказать прямо о том, что он нашел его у себя в комнате, не получается никак. Он неловко шаркает ногой и пожимает плечами — вот, какой есть. — Расслабься, сам виноват, что выронил его у тебя. Дима почти улыбается ему — и Олежа готов расплавиться. Это ведь столько раз Дима мог улыбаться ему так под его глупой маской! — Разочарован, наверное? — спрашивает его Дима, словно невзначай, но Олежа все прекрасно понимает. Замечает, как улыбка Димы становится скорее грустной и неуверенной, чем радостной. — Нет, что ты… Почему ты так думаешь? — Потому что я Дима Шашлык, которого весь универ знает по несчастному случаю с дуэлью на шампурах со сраным Антоном, — Дима не смотрит ему в глаза, отводит их в сторону, сутулится сильнее, чем до этого, а затем раздраженно продолжает. — Которого фиг знает как еще не отчислили? — Ты про того Диму, благодаря которому: «а» — я не заболел из-за ливня, «б» — который избавил меня от неловкого звонка, подбросив до общаги, «в» — я не получил увечий от местных гопников, «г» — я не попал под машину и «д» — я остался жив после падения из окна? — Олежа сочетает в речи педантичность и живость, словно перечисляет характеристики какого-то явления из конспекта лекции, в котором он очень заинтересован. С каждым пунктом Душнов загибает пальцы, чтобы оба не сбились со счета, пока он вещает свой «доклад». — Это мы только обо мне, а если я начну перечислять все остальное… Боюсь, мне не хватит пальцев. — Ладно, я понял. Не надо дальше, — Побрацкий чешет затылок смущенно, и от похвалы на щеках появляется легкий румянец. — И все равно, блин… — Дима, ты замечательный! — Олежа не сдерживает порыв и хватает его руку. Отчаянно и трепетно. С переживаниями в глазах и краской на щеках, которую Дима, скорее всего, замечает, но именно это сейчас им и нужно — открытость и понимание друг друга. — Я не думаю, что ты слишком отличаешься от себя в маске. Я хочу продолжать узнавать тебя и без нее. Дима внезапно фыркает, но руку не убирает. И неожиданно пальцы переплетает, и это чувство окрыляет. Олеже хочется быть смелее и честнее не только с Димой, но и с собой. — Помнишь, когда ты мне зонт свой в ливень отдал? Дима смеется. — Еще бы. Такой ты душнила был, жесть, не пойду под ливень, заболею, бла-бла-бла. — А ты глупый, промокший и провалявшийся на больничном больше недели! — Олеже хочется высказать все, что он думает о Диме и той ситуации, но их сплетенные руки напоминают ему о том, что действительно сейчас важно. — Кхм, ладно, потом об этом. Я хотел сказать, что, наверное, когда ты мне так просто взял и отдал свой зонт, без каких-то слов или просьб, я… наверное, это все было где-то и до зонта, но тогда я… понял, что влюбился. Вот. Дима смотрит на него с очень сложным лицом и молчит. Это слегка нервирует и заставляет задуматься, стоило ли сейчас это все говорить. Может быть, он все же неправильно истолковал? Но они же держатся за руки. Все еще. Этому нет никакого гетеросексуального объяснения, как и ситуации с шуткой про поцелуй вчера. Но почему же тогда Олежа так нервничает все эти длительные секунды молчания Димы? — В меня? Камень с плеч Душнова падает, но вместо него хочется схватиться за голову и кричать в пустоту. И немного побиться об стену головой неподалеку. И много врезать Побрацкому. — Дима, ты дурак? Я для кого сейчас распинался? — Бля, я просто, — Дима смотрит ему прямо в глаза. В которых Олежа видит страх, удивление, радость и смущение. И щеки еще больше покраснели. — В ахуе. Типа, так можно что ли? Вот так просто? Это ничерта не просто; для Олежи признать чувства первым, высказать это вслух без увиливаний, напрямую, — целый подвиг, но Диме об этом знать не обязательно. Олеже вообще много чего еще сказать хочется, Диму послушать хочется, но внезапный крик возвращает из маленького волнительного мира в реальность и символизирует одно гадкое слово — перехочется. Кажется, что рушатся все мосты для откровений, руки расцепляются, и вся трепещущая душу атмосфера неловкой, но желанной романтики бесследно исчезает. — Димас, ну ты там скоро? Ты ж сказал, что на пару минут, а уже, блин, половина перемены прошла! Олежа запоминает, как Дима закатывает глаза, и цепляется за эту деталь. Сколько раз он упускал ее, потому что не имел возможности разглядеть за маской? Раздраженный Сеть и до этого казался невероятно забавным, но видеть все это на лице Побрацкого — бесценно. — Да ща! — Дима бросает взгляд на друзей, а затем тяжело вздыхает и чешет затылок. — Весь настрой сбили дебилы. Дима делает глубокий вдох, собираясь с мыслями, прячет руки в карманы, а несмелый взгляд — в сторону. Олежа в предвкушении услышать что-то важное. — Я туплю в этом всем жесть как, прости. Я ваще думал, что только по девчонкам, а потом… Ты случился. Вот. — Ох, — Олежа краток, но звучит так понимающе и многозначительно. Побрацкий это чувствует и поднимает смущенный, но уже более уверенный взгляд на Душнова. Олежа чувствует себя злодеем, но удержаться от маленькой мести за собственные переживания не может. Озорство, которое в компании Димы каждый раз рвется наружу, одолевает; Олежа ему даже не сопротивляется. — Дим, это… как-то по-гейски. Секундное непонимание и следующее за ним осознание слов Олежи на лице Димы — то, что позволяет чувствам внутри бушевать и торжествовать, а любви — цвести так, как никогда раньше. — Ты… да ты! — Дима задыхается от возмущения, и Олежа не сдерживается от смеха, когда тот пихает его плечом в бок. — Ну я. Иди уже, тебя друзья ждут, — Душнов кивает в сторону недовольной компании. Отпускать Диму совсем не хочется, ведь помимо желания побыть рядом еще немного, ему нужно задать столько вопросов о его геройском альтер-эго. — И заходи вечером. Кто знает, может… реально поцелую. Олеже хотелось звучать смело, чтобы флирт искрился и заставлял собеседника смущаться, но его пылающие щеки и кулак, прикрывающий рот, выдавали всю его неуверенность и стеснительность. Одна только мысль о том, что можно будет прикоснуться к чужим губам, ощутить близость по дыханию рядом и чужим рукам на плечах или талии, пробуждает вспышку новых ярких чувств. Дима смягчается и даже улыбается, а зеленые глаза — греют и радуют сильнее, чем первые листья на деревьях ранней весной. — Вот и приду, — вслед бросает Побрацкий, удаляясь к своей компании и доставая и кармана пачку сигарет. Олежа не сомневается в его словах. Дима придет, и Олеже совсем не важно, сделает он это через окно или дверь, в маске или без нее. Олежа встретит его любым и поцелует не один раз, а целых пять — за каждый раз, когда Дима делал его жизнь немного лучше.