Тёплый холод.

Полгода. Срок, за который Джэсин обычно успевал забыть имя случайного знакомого, сменить три телефона и как минимум раз переехать, чтобы не пересекаться с кем-то, кто решил, что они «достаточно близки». С Чжиу этот механизм дал сбой. Месяц первый. Начало. Чжиу подошёл сам. Это Джэсин запомнил чётко, потому что обычно к нему не подходят. От него исходит ровно столько холода, чтобы нормальный человек предпочёл обойти по дуге. Но полукровка — не человек, хоть и раздражающе близок к ним по повадкам. В тот вечер Джэсин сидел в углу почти пустого бара, делая вид, что читает что-то в телефоне, и мысленно подбирал маршрут до дома, чтобы не пересекаться с пьяными компаниями. Чжиу возник из ниоткуда с чашкой чая, которую поставил перед вампиром с таким видом, будто они знакомы лет десять. — Вы похожи на человека, который ненавидит кофе, но забыл, что есть альтернативы, — сказал он и сел напротив, не дожидаясь приглашения. Джэсин тогда посмотрел на него так, что официантка за соседним столиком вздрогнула. Чжиу просто улыбнулся. Алые глаза, красные волосы — вся эта цветовая гамма в полумраке бара казалась издевательством над вампирским чувством самосохранения: «посмотри на меня, я яркий, я живой, попробуй не заметить». Джэсин не ответил, ушёл, не допив чай. Но на следующей неделе Чжиу снова появился. В парке, куда Джэсин заходил раз в месяц из-за короткого пути к метро. С виолончелью за спиной и таким выражением лица, будто эта встреча — подарок судьбы, а не систематическое нарушение личных границ. «Случайность», — сказал Чжиу. Джэсин не поверил, но проверять не стал. В конце концов, если полукровка ищет проблем, он их найдёт. А если нет — отстанет сам. Месяц второй. Привыкание. ...Чжиу не отстал. Он появлялся раз в несколько дней, всегда в нейтральных местах, где у Джэсина не было очевидной причины сорваться и уйти. Коридор консерватории, книжный магазин, набережная, где вампир иногда выгуливал бессонницу. Чжиу не лез с вопросами, не пытался трогать, не звал «выпить кофе». Вместо этого он просто был. Садился рядом, молчал, иногда говорил что-то незначительное о погоде или музыке. И его присутствие, каким бы раздражающим ни казалось, постепенно перестало вызывать желание свернуть шею. Джэсин поймал себя на том, что перестал менять маршрут, когда видел алую макушку вдалеке. Потом — что отвечает односложно, но отвечает. Потом — что однажды сказал: «Не стой под дождём, у тебя иммунитет, может, и крепче человеческого, но выглядит это жалко». Чжиу тогда рассмеялся. Звонко, открыто, без намёка на обиду. Джэсин подумал: «Надо же. Ещё один, кто не боится». Но вторая мысль, которую он задавил на корню, была: «Или просто глуп». Месяц третий. Сдвиг. Точкой невозврата стал случай в переулке. Не тот, который Чжиу устроил намеренно — а тот, где Джэсин возвращался после «встречи», которая оставила металлический привкус во рту и лёгкое недовольство собой. Чжиу сидел на корточках у стены, прижимая к груди разбитый футляр виолончели. Без крови, без ран. Просто — усталый, с глазами, которые в темноте казались не алыми, а тёмно-красными, как запёкшаяся смола. — Не твоё дело, — сказал Чжиу, хотя Джэсин ничего не спросил. — Просто сломалось. Деньги кончились. Бывает. Джэсин тогда замер на три секунды дольше, чем позволяла его личная политика невмешательства. Потом достал из кармана купюры — ровно столько, сколько нужно на ремонт инструмента его уровня, — и сунул в карман куртки Чжиу. — Это не помощь, — сказал он. — Это плата за то, чтобы ты не ныл мне в следующих трёх встречах. Чжиу не поблагодарил. Только посмотрел внимательно, слишком внимательно для того, кому, по идее, полагалось бы просто обрадоваться деньгам. И Джэсин впервые почувствовал под этой яркой оболочкой что-то, что не поддавалось быстрой классификации. С этого момента он перестал делать вид, что их встречи — случайность. Месяц четвёртый. Территория. К этому времени Чжиу уже знал, что Джэсин не пьёт ничего, кроме чёрного чая без сахара, что у него нет домашнего адреса в привычном смысле слова, что он исчезает на несколько дней без объяснений, а возвращается с запахом, который полукровка научился распознавать, но никогда не комментировал. Джэсин, в свою очередь, выяснил, что Чжиу играет на виолончели с четырнадцати-пятнадцати лет, что свою красную шевелюру он не красит — это генетика, что полукровки живут дольше людей, но меньше вампиров, и что у Чжиу нет семьи в привычном смысле — только тётя и её алкоголик в лице бывших опекунов, которые знают о его природе и относятся к этому с той степенью отстранённой заботы, которая граничит с нежеланием вникать. Или с жалостью. Третье ближе. Их общение приобрело форму. Джэсин больше не уходил молча. Чжиу перестал оправдывать каждое появление «случайностью». Они встречались раз в несколько дней, чаще всего поздно вечером, в местах, где не бывает лишних глаз. Джэсин слушал, как Чжиу рассказывает о музыке, и не перебивал. Чжиу научился не задавать вопросов о том, куда исчезает вампир, когда в городе находят очередного обескровленного. Комфорт — это слово Джэсин не использовал даже мысленно, но именно оно описывало состояние, в котором он перестал вздрагивать, когда Чжиу оказывался ближе, чем на два метра. Месяц пятый. Джиа. Она появилась как неизбежное следствие того, что у Чжиу есть жизнь за пределами их странного расписания. Джиа — высокая, с прямыми чёрными волосами и взглядом, который Джэсин распознал как родственный. Она смотрела на мир с той же степенью отстранённого любопытства, что и он. Разница была в том, что её отстранённость была выбором, а его — защитой. Чжиу привёл их друг к другу без лишних церемоний. «Вы понравитесь друг другу», — сказал он с уверенностью, которая оказалась пророческой. Джэсин и Джиа нашли три темы для разговора. Три темы, за которые они могли зацепиться и вести диалог, не испытывая желания прекратить его через минуту. Джэсин не стал бы называть это симпатией, но Чжиу, наблюдая за ними со стороны, улыбался с таким видом, будто только что собрал пазл, который никто не просил собирать. Это раздражало. Но раздражение было тёплым — настолько, что Джэсин не стал его анализировать. Месяц шестой. Настоящее. К полугоду Джэсин обнаружил, что Чжиу — единственное существо, ради которого он готов изменить маршрут не чтобы избежать, а чтобы пересечься. Что он помнит расписание репетиций, знает, когда у Чжиу экзамены, и отмечает про себя, выглядит ли тот уставшим. Он не признавал этого даже перед собой. В его внутреннем монологе всё ещё было: «Это временно», «Он надоест», «Я не привязан». Но по вечерам, когда Чжиу засыпал в неудобной позе на диване в его съёмной квартире — единственном месте, куда Джэсин пустил его после четвёртого месяца, — вампир не будил его. Сидел в кресле напротив, слушал чужое дыхание и думал о том, что когда-то давно в его доме тоже было много голосов, смеха, жизни. А теперь — тишина, которую нарушает только этот полукровка, пришедший откуда-то из света и почему-то решивший, что темнота — это не повод уходить. Джэсин всё ещё ненавидел людей. Это не прошло и не могло пройти. Но Чжиу не был человеком. И это единственное оправдание, которое он был готов себе позволить. Пока — единственное. Дальше — неизвестность. А её вампиры не любят даже больше, чем яркие цвета.

***

Месяц седьмой. Привычка, которую не замечают. К этому моменту Чжиу уже имел в квартире Джэсина собственную зубную щётку. Это случилось не по договорённости — просто однажды она появилась в стакане рядом с чужой, и Джэсин не выбросил её. Не потому, что был рад, а потому, что не увидел в этом достаточной угрозы, чтобы тратить энергию. Именно так работала его психика: опасное он уничтожал, неопасное — игнорировал. Чжиу каким-то образом просочился в категорию «неопасное», хотя любой другой вампир сказал бы, что полукровка рядом — это всегда риск. Слишком близко к людям, слишком громко, слишком заметно. Но Джэсин замечал только то, что хотел замечать. А хотел он замечать, что красная макушка в поле зрения больше не раздражает. Что тишина в квартире, когда Чжиу уходит на репетицию, кажется… более пустой, чем раньше. Что он начал покупать продукты, которые едят живые существа — не для себя, но холодильник больше не выглядит насмешкой над бытом. Однажды Чжиу оставил на столе записку: «Твой чай кончился. Я купил такой же, он в шкафу. И не смотри так, это не забота, это элементарное удобство — я же тут иногда пью». Джэсин прочитал, хмыкнул — и оставил записку на месте. Она пролежала три недели, пока не затерялась среди нотных листов, которые Чжиу вечно разбрасывал. Месяц восьмой. Границы и их нарушение. Восьмой месяц принёс первый серьёзный конфликт: Джэсин вернулся с «охоты» позже обычного, и Чжиу ждал его в прихожей, хотя обычно в такие ночи он делал вид, что спит. На этот раз не сделал. Сидел на полу, прислонившись к стене, с лицом, которое пыталось быть спокойным, но выдавало всё: сжатые челюсти, побелевшие костяшки пальцев, запах адреналина, который полукровка не умел скрывать так же хорошо, как вампир. — Ты в порядке? — спросил Чжиу. Голос ровный. Слишком ровный. Джэсин тогда впервые за полгода почувствовал не раздражение, а что-то, отдалённо похожее на вину. Не за то, что делал. За то, что этот полукровка с алыми глазами сидел на холодном полу в чужой квартире и ждал, зная, что не имеет права спрашивать, но всё равно спрашивая. — Я всегда в порядке, — ответил Джэсин. — Это у живых проблемы с порядком. Он прошёл мимо, но в душевой задержался дольше обычного. Смывал не только кровь. Смывал момент, когда захотел сказать что-то ещё. После той ночи Чжиу перестал делать вид, что не замечает, куда и зачем исчезает Джэсин. Не спрашивал напрямую, но взгляд стал тяжелее, а молчание — требовательнее. Джэсин заметил и впервые в жизни решил не защищаться. Просто сказал: — Я не собираюсь меняться. И не собираюсь делать вид, что меняюсь. Если тебе это не нравится — дверь открыта. Чжиу не ушёл. Только ответил: — Я не просил тебя меняться. Я просил тебя не умирать. Это разные вещи. Джэсин не нашёлся, что ответить. Впервые за восемнадцать лет ему нечего было возразить. Месяц девятый. Прикосновения. До девятого месяца они не касались друг друга. Не потому, что Джэсин избегал — он просто не видел необходимости. Чжиу уважал эту дистанцию, даже когда спал на диване, свёрнутый в клубок, и его волосы рассыпались по подушке так, что хотелось убрать их с лица — просто чтобы не мешали дышать. Всё изменилось случайно. Чжиу простудился — редкая для полукровки, но возможная вещь, когда организм истощён. Джэсин нашёл его в репетиционном зале, с температурой, под сорок, с виолончелью, которую он отказывался отпускать, потому что «завтра экзамен». Джэсин молча вытащил инструмент из рук, закинул его себе за спину (виолончель в чехле смотрелась на его высокой фигуре почти нормально), подхватил Чжиу под локоть и вывел на улицу. Полукровка не сопротивлялся — сил не было. В машине Чжиу отключился. Джэсин вёз его к себе, потому что в общежитии с такой температурой оставлять было нельзя — люди задали бы вопросы. Уложил на кровать, укрыл, поставил воду и лекарства, которые пришлось покупать в круглосуточной аптеке, хотя он терпеть не мог аптеки — запах лекарств напоминал ему больницу, в которой он никогда не лежал, но ненавидел по ассоциации. Чжиу пришёл в себя под утро. Увидел Джэсина в кресле, с книгой, которую тот не переворачивал уже часа два, и слабо улыбнулся. — Ты меня спас. — Я тебя дотащил, — поправил Джэсин. — Спас бы, если бы дал умереть. А так — просто избавил себя от необходимости искать нового собеседника, который не боится темноты. Чжиу рассмеялся — хрипло, но искренне. А потом протянул руку и коснулся пальцами запястья Джэсина. Там, где кожа тоньше всего, где вампир чувствует даже слабое тепло. Джэсин не отдёрнул руку. Он смотрел на чужие пальцы, бледные на его ещё более бледной коже, и думал о том, что последний раз, когда кто-то касался его вот так — без агрессии, без попытки удержать, без просьбы о чём-то — было восемнадцать лет назад. — У тебя всё ещё температура, — сказал он, чтобы сказать хоть что-то. — Спи. Чжиу послушался. Руку убрал не сразу. Месяц десятый. Тени прошлого. Десятый месяц выдался тяжёлым. У Джэсина была годовщина. Он никогда не отмечал её, но всегда чувствовал: дни становились липкими, воздух — слишком плотным, а люди вокруг — ещё более невыносимыми, чем обычно. Он ушёл на три дня. Не предупредил, не ответил на сообщения, просто исчез. Вернулся с запахом дешёвого виски (который не действовал на вампиров, но давал иллюзию оглушения) и пустыми глазами. Чжиу ждал. Не упрекал, не спрашивал. Просто молча открыл дверь, молча поставил на стол чайник с чаем, молча сел напротив. Джэсин смотрел на него долго. Потом сказал: — Мою семью убили люди. Девять вампиров. Дети, старики, женщины. Я нашёл их, когда вернулся из школы. Чжиу не ахнул, не заплакал, не сказал «мне так жаль». Он смотрел ровно, как смотрят на рану, которую не надо трогать, но и не надо делать вид, что её нет. — Я знаю, — тихо сказал Чжиу. — Откуда? — Джэсин напрягся, и в этом напряжении было что-то древнее, хищное. — Ты говоришь во сне. Не всё. Но достаточно. Джэсин замолчал. Впервые за восемнадцать лет кто-то знал. И этот кто-то не был ни врагом, ни сочувствующим, который тут же предложит «поговорить». Чжиу просто сидел напротив, алый взгляд спокойный, и ждал. — Ты не боишься? — спросил Джэсин. — Чего? Тебя? — Чжиу чуть склонил голову. — Ты мог убить меня сотню раз за полгода. Не убил. Значит, не убьёшь. — Уверенность, основанная на отсутствии фактов — это глупость. — Может быть. — Чжиу улыбнулся краем губ. — Но я предпочитаю называть это доверием. Джэсин не знал, что делать с этим словом. Оно было слишком лёгким для такой тяжёлой ночи. Он допил чай, поставил кружку и сказал: — Не спи на диване. Кровать больше. Я всё равно не сплю. Чжиу кивнул. В ту ночь они лежали рядом — Джэсин поверх одеяла, Чжиу под ним, — и вампир впервые за долгое время позволил себе закрыть глаза не для отдыха, а потому что рядом было тепло, и тишина не давила, и чужое дыхание работало как якорь, удерживающий его в настоящем. Месяц одиннадцатый. Семья по выбору. Джиа заметила изменения раньше, чем Джэсин успел их осознать. Они встретились в кафе, которое выбрала она — с плохим освещением и угловым столиком, где можно было говорить не повышая голоса. — Ты стал мягче, — сказала она без предисловий. — Я стал терпимее. Это разные вещи. — Ты смотришь на него так, будто он единственное, что не вызывает у тебя желания свернуть шеи. Джэсин промолчал. Джиа не настаивала — это было в их правилах. Но перед уходом бросила: — Ты заслуживаешь чего-то, кроме ненависти, Джэсин. Даже если сам в это не веришь. Он не ответил, но всю дорогу до дома думал об этом. О том, что полгода назад он бы просто стёр этого человека из своей жизни за такие слова. Теперь он просто не знал, что с ними делать. Чжиу ждал его с ужином — для себя, конечно, но Джэсин заметил, что чай заварен свежий, а на столе появилась вторая кружка, которой не было раньше. — Ты чего задумался? — спросил Чжиу, когда Джэсин застыл в дверях. — Думаю, — медленно сказал Джэсин, — что ты слишком много места занимаешь. В квартире. В расписании. Вообще. — Я могу уйти, — голос Чжиу был ровным, но пальцы на кружке побелели. — Я не просил уходить. — Джэсин сделал паузу, подбирая слова, которые не произносил вслух уже очень давно. — Я констатирую факт. Он сел напротив, взял свою кружку. Чай был правильной температуры. Чжиу всегда делал его правильно. — Если ты останешься, — Джэсин смотрел в чай, потому что смотреть на Чжиу было сложнее, — то должен понимать: я не стану другим. Я не перестану ненавидеть людей. Я не перестану охотиться. Это не изменится. — Я и не просил, — тихо ответил Чжиу. — Я просил тебя быть. Не меняться. Быть. Джэсин поднял взгляд. Алые глаза напротив смотрели серьёзно, без обычной искры. — Это одно и то же, — сказал Джэсин. — Нет. — Чжиу покачал головой. — Это совсем разное. В тот вечер они не касались этой темы снова. Но когда Чжиу уснул — на кровати, потому что диван перестал использоваться по назначению где-то месяц назад, — Джэсин долго смотрел на его лицо, расслабленное во сне, и думал о том, что где-то в мире есть ещё один человек (полукровка), который знает его настоящего. И не ушёл. Это не укладывалось в систему координат, которой он жил восемнадцать лет. Возможно, систему стоило пересмотреть. Месяц двенадцатый. Год. Ровно год с того вечера, когда Чжиу поставил перед ним чашку чая в баре. Джэсин не планировал отмечать. Он вообще не отмечал дат после гибели семьи — календарь был инструментом, а не поводом для воспоминаний. Но Чжиу, кажется, считал иначе. Они сидели на крыше того здания, где была квартира Джэсина. Чжиу притащил плед, термос с чаем и своё обычное умение превращать любой холодный вечер в нечто, что можно назвать «уютом», если закрыть глаза на словарь. — Год, — сказал Чжиу, глядя на редкие звёзды, которые городское освещение не могло полностью стереть. — Я не думал, что доживу до такого. — До чего? — Джэсин сидел рядом, плечом к плечу, что ещё полгода назад было немыслимо. — До того, что ты не убьёшь меня. Это был мой главный риск. Джэсин усмехнулся — сухо, но без обычного льда. — Риск был минимальным. Ты слишком шумный. Я предпочитаю тихих жертв. — А я предпочитаю тебя. — Чжиу повернул голову, и в полумраке его глаза светились своим алым, неестественным, но таким привычным уже светом. — Живым. Или неживым. Неважно. Просто — здесь. Джэсин не отвёл взгляда. Ветер шевелил красные волосы, и это было раздражающе красиво — как всё, что касалось Чжиу. — Ты знаешь, что я не могу ничего обещать, — сказал Джэсин. — Не в том смысле. Я не умею. — Я и не прошу. — Тогда чего ты просишь? Чжиу подумал. Серьёзно, впервые за весь вечер. — Останься собой. И позволь мне быть рядом. Это всё. Джэсин смотрел на него долго. Потом медленно поднял руку и коснулся чужого лица — кончиками пальцев провёл по скуле, по линии челюсти, остановился у подбородка. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Чжиу замер, даже дышать перестал. — Ты слишком тёплый, — сказал Джэсин. — Для полукровки. Для кого угодно. — Это потому, что ты слишком холодный. Средняя температура спасёт мир. Джэсин не улыбнулся, но что-то в его лице изменилось. Стало меньше напряжения, меньше брони, которую он носил так долго, что она срослась с кожей. — Год, — повторил он, убирая руку. — Долгий срок. — Следующий будет дольше, — уверенно сказал Чжиу. — С чего ты взял? — Потому что теперь ты знаешь, что это возможно. Джэсин не ответил. Они сидели на крыше, пили чай из термоса, и холодный ветер, который раньше был просто раздражающим фактором, теперь имел запах — красных волос, зелёного чая и чего-то ещё, что Джэсин не мог определить, но не хотел терять. Год прошёл. Впереди был следующий. И, возможно, ещё один. Впервые за восемнадцать лет Джэсин подумал о будущем не как о пустоте, которую нужно пережить, а как о чём-то, что можно заполнить. Не светом — это было бы слишком. Но теплом. И красным цветом, который перестал раздражать и стал просто… цветом, которого раньше не хватало в его чёрно-белом мире. Чжиу уснул у него на плече через час. Джэсин не шевелился до самого утра, глядя, как медленно загорается рассвет, и думал: возможно, в этой жизни есть что-то, ради чего стоит не только убивать, но и… быть. Какое неуместное слово. ... Но, может быть, только на первый взгляд.