Русский для немца

Образ твой, мучительный и зыбкий,

Я не мог в тумане осязать.

«Господи!» — сказал я по ошибке,

Сам того не думая сказать.

Божье имя, как большая птица,

Вылетело из моей груди.

Впереди густой туман клубится,

И пустая клетка позади…

© Осип Эмильевич Мандельштам, 1912 г.

***

      Генрих думает, что ему кажется, когда впервые слышит:       — Спасибо,– на русском, тихо.       Оборачивается, хочет узнать о чём тот, но Иоганн лежит на кровати с уже закрытыми глазами. После ранения он устаёт в десять раз быстрее, поэтому короткая прогулка на свежем воздухе неизменно смаривает его в сон.       За прошедшие несколько дней после нападения Генрих так и не привык к такому явлению как спящий Вайс. Будить он ни в коем случае не собирается, хоть и распирает любопытство. Поправив одеяло, опускается на корточки перед его лицом и, почти не прикасаясь, убирает со лба выбившуюся челку.       Ему до сих пор было странно о того, что Иоганн русский, но при этом одновременно спокойно, как будто бы он знал это, только забыл.       Ничем не запачканный, чистый русский.       В то время, как сам Генрих заклеймлен с головы до пят. Таким не место в этой комнате, рядом с Вайсом.       Но он именно в этой комнате, сидит, смотрит. От этого тоже было странно.       Утром Генрих уходит на прием к Лансдорфу, а дальше в урагане событий совсем забывает спросить про то непонятное, русское слово, оброненное Иоганном. Тот и сам больше ни разу ничего не произносит на своём языке, по крайней мере при нем.       Их ждет Берлин, а в Берлине и за немецкую речь могли вздернуть на висельнице.       Чем больше он погружается в разведку, тем огромнее для него выглядит окутанная туманом пропасть между ними. За завесой нельзя было разобрать, можно пройти на ту сторону или сделаешь шаг и нарвешься на торчащие штыки. Поэтому Генрих стоит смирно, глядя издалека на Иоганна.       И впрямь святого для него в каком-то смысле.       В следующий раз чужую речь он слышит после гонок Вайса с гестаповцами. Обстреляна вся машина, ему самому чудом удалось избежать пули. Генрих узнает в числе последних, на награждении, потому что такая информация, как правило, среди не своих не распространяется. Холодной водой запоздало окатывает осознание, какой опасности была подвергнута его жизнь.       Бывшие товарищи по абверу, нынешние коллеги по СС, приглашенные на прием, одобрительно жмут новоиспечённому повторно герою руку. Шелленберг говорит несколько внушительных, дядюшка не упускает возможности подмазаться.       Тщеславные крысы, набросившиеся на кусок сыра.       А Генрих держится в стороне, не смея приближаться.       Из-за концентрации черных и серых мундиров становится трудно дышать. Он выходит на балкон, скрываясь в тенях ветвистого тополя, но долго побыть в одиночестве не дают. Почти сразу его отыскивает Иоганн, держащий на лице вымученную светскую улыбку.       — Ещё медаль дали.       — Ждёшь от меня поздравлений? Поздравляю, — язвительно, с непонятно откуда взявшимся ядом в обращении.       Иоганн хватает за локоть и разворачивает к себе.       — Забываешься, Генрих, — приторная вежливость пропадает тут же, оставляя место строгости и стали.       — Забываюсь, — соглашается сердито и переходит на шёпот. — Потому что видеть не могу, как эти псы облепляют тебя, как пачкают своими руками и наградами.       — О, так у тебя есть варианты, как избежать этого? Может, поделишься тогда со мной?       Сквозь чужое раздражение явственно проступает многолетняя усталость.       Он подходит почти впритык, ожидая продолжение пререканий. Но Генрих не выдерживает под его давлением и отводит взгляд.       Первые кортежи подъезжают к парадной забрать своих хозяев. Снизу раздаются голоса и хохот. Скорее всего в этом смехе есть что-то полезное для Иоганна, а он здесь с ним возиться, тратит бесценную возможность на бессмысленные разговоры.       И ему лучше уйти, оставить Генриха наедине с его капризами. Отдать приказ и сделать вид, будто ничего не было.       Но вместо этого Иоганн кладет свободную руку на его щеку, прося вновь посмотреть на него. И Генрих слушается.       — Что с тобой? — не повышая голоса, спрашивает он.       Уже без злости. Только с человеческим волнением, сбрасывающим все маски.       Генрих силиться придумать что-то обычное, чтобы не нагружать никого ещё больше.       Не выходит.       — Ты, — проговаривает на выдохе, сокрушенно, но тут же добавляет быстро, не дав словам осесть.       — Прости, забудь.       Вот теперь от него точно стоит отвернуться и убежать, пока пятна не успели размножиться, перебраться вдруг на Иоганна.       На губах неожиданно появляется тень улыбки.       — Хороший ты мой, — снова на русском, с такой грустью в глазах, от которой начинает ныть что-то в груди.       Генрих удерживает мягко, когда тот решает отстраниться, возвращает руку на прежнее, накрыв своей. Продлевает касание, насколько возможно.       Он опять ничего не понимает. Только то, что сказанное явно опаснее людей Мюллера. Причем уже для них двоих.       Уже много позже, в бункере, фюрер дружелюбно треплет за плечо, справляется о здоровье своего "особенного". Все глаза устремляются на них, в том числе и вайсовские. Он стоит в небольшой толпе и смотрит равнодушно, как и полагается разведчику на своего врага.       И Генрих ставит на себе крест. Его же взглядом. Забивает железо прямо в сердце.       Недостоин. Ни Иоганна, ни его русских, неразборчивых, но таких важных для него слов.       Перед тем, как всё закончится, Иоганн навещает, скороговоркой выдает указания и ждёт какой-либо реакции. Генрих молчит, чуть кивает, глазами рыская по лицу, запоминая до мельчайших подробностей.       Времени не остается. Они сейчас разойдутся по разные стороны. Вайс выйдет из дома, не закрыв за собой дверь, Генрих останется стоять, провожая его взглядом. Что там впереди — свет или тьма — не знает. И не думает об этом, отсчитывая секунды до того, как это произойдёт.       Иоганн не спешит уходить. Он также внимательно смотрит на него в ответ, а затем, взяв за портупею, резко притягивает к себе.       — Прошу, береги себя.       Снова. На душераздирающем и не дающем покоя русском. Дыхание перехватывает, кровь стучит эхом в висках. Иоганн отрывается от него, почти отталкивает, стоит Генриху подвести руку к его шее.       Бросает на него взгляд последний раз и уходит.       Растворяется в тумане над пропастью.

***

      Над ухом что-то глухо хлопнуло. Веки после такого глубокого сна сделались тяжелее гири. Медленно открыв глаза, Генрих вперился расфокусированным взглядом в низкий столик перед собой. Помнится, у Вилли был похожий. Там ещё всегда кофейник стоял и несколько чашек на случай внезапных гостей... Он поморщился и быстро прогнал эту мысль.       В его волосы сначала робко, затем уверенно вплелась рука, которую он с лёгкостью бы узнал среди тысячи других рук. Спутала пряди, провела, слегка касаясь ногтями, по коже головы, массируя. Пригладила растрепавшиеся завитки. От нехитрых манипуляций снова потянуло в сон. Генрих повернулся, находя любимое лицо в приглушённом свете настольной лампы.       Саша смотрел на него сверху вниз, подперев другой рукой щеку. Что-то настороженное мелькнуло во взгляде, появилось и тут же погасло, оказавшись замеченным. Рядом, на подлокотнике дивана, покоился сборник чьих-то стихов. Имя автора помнилось ровно до того момента, пока глаза не прикрылись на секунду. Секунда, судя по всему, растянулась на час, как минимум. А ему читали всё это время и держали голову у себя на коленях.       — Саша, — позвал, приятно растягивая имя на языке. — Я проспал всё.       Улыбка вышла ещё ленивой со сна, зато искренней.       — А я тут перед ним так распинался, — возмутился тот наигранно, но подался первым.       Генрих усмехнулся. Приподнялся на локтях и поймал его губы своими, увлекая в поцелуй.       — Извини, — прошептал, отстранившись.       — Извинения приняты. А теперь, — рука в волоса спустилась к шее. Плавно перетекла на ключицы, расстегнула верхние пуговицы рубашки, и остановилась напротив сердца.       Он склонился ещё ниже, дыхание смешалось.       И сказал ровным, иоганновским голосом:       — Будь добр, встань, пожалуйста, у меня ноги затекли.       Произнёсено это было с таким невозмутимым выражением лица, что Генрих аж прыснул от смеха.       Потягиваясь до хруста в позвонках, Саша ушёл на кухню, оставив его одного вместе с книжкой. Прежде чем отправить сборник к другим произведениям на полки шкафа, Генрих полистал стихи и наткнулся на примятый краешек страницы. Какое-то специальное издание. Всё переведено с русского на немецкий, строчки расставлены параллельно друг другу. Внимание привлекли последние. Смутная уверенность подсказывала, что, когда он уже засыпал, ему читали именно это. Глаза останавливались на каждом слове, щурились, доходили до конца и начали заново.       Невозможно, вычурно. И настолько красиво.       Саша вернулся с двумя кружками чая, от одной из них шёл пар. Генрих давно окрестил то, что тот пьет, кипятком. Чай, кофе — всё кипяток. И удивление тому, как ему ничего рот не обжигает, было неподдельным из раза в раз. Сам он не переносил что-то не разбавленное.       Забирая кружку, Генрих взял его за запястье и притянул к себе. Свой чай он предсказуемо расплескал на пол.       — Чёрт, Генрих! — выругался Саша, хотя повезло ему больше, потому что у него ничего не вылилось.       — «Обрас твой, мучительный и зыпкий, Я не мог в тумане асязать».       Ломая язык, с ошибками, скорее всего без правильной выразительности. Однако всё равно произнёс. Глядя прямо в глаза.       Саша уставился на него изумлённо, забыв и про пол, и про чай. Даже рот приоткрыл и Генрих растерялся не на шутку.       Простояли так минуту, потрясенные друг другом.       — Ты...что? — спросил в итоге, не давая понять, о чём именно спрашивает.       Сломать Вайса-Белова в планы не входило, поэтому Генрих забрал и его чашку тоже, поставив их на полку к книгам и злосчастному сборнику.       — Во сне вспомнилось всякое, вот я и решил вернуть тебе должок.       При упоминании сна Иоганн вновь сделался собой, вернув спокойное, немного даже серьезное выражение лица.       — Послушай меня, — он положил руки ему на плечи, разглаживая невидимые складки на одежде. — Я не знаю, что конкретно тебе там приснилось. Но не надо так.       Генрих застыл как вкопанный в этот пол с разлитым чаем. Родной немецкий вдруг ударил наотмашь.       Саша смотрел. Ждал. Молчали оба.       Его пальцы сжались на плечах, затем осторожно потянули на себя, обнимая. Ладонь легла на затылок. Губы приблизились к уху.       — Ты достоин. Всего. И меня, в том числе. — поцеловал невесомо, будто и не дотронулся вовсе, и закончил совсем шепотом. — Поэтому не надо.       С ответом не торопил, давая словам прижиться как пласту кожи к открытой ране. Опять гладил, медленно, оттягивая подушечкам пальцев короткие вихри.       Генрих вздохнул тяжело. Обхватил за талию и зарылся лицом в шею. Качнул головой, потершись о его руку.       — Мысли мои читать умеешь? — выдавил из себя севшим голосом.       Не увидел, но точно знал, что Саша улыбнулся.       — Не так трудно читать, когда ты сам их озвучиваешь.       Генрих прижался к нему плотнее и закрыл глаза. Чувствовал, как подбородок давит на плечо, как дыхание греет кожу. И как отпускает. Не сразу, но уходит куда-то, забирая с собой сон, страх. Оставляя ему этого человека и его касания.       — Как там стих заканчивается? — поинтересовался, чтобы успокоиться окончательно. — Я лишь первые строчки запомнил.       Не размыкая рук, Саша взял с полки книгу и, открыв на нужной странице, прочитал ему:       — «Впереди густой туман клубится, И пустая клетка позади.»        Генрих и не пытался даже уловить смысл, просто слушал. Мягко и проникновенно.       Так, как умел только он.