Потерянные слова

Стук в дверь оживил что-то внутри. По крайней мере, этого было достаточно, чтобы соскрести себя с кровати, сопроводившей его подъем жалобным скрипом, и добрести до прихожей. Морщась то ли от головной боли, давно ставшей его верной спутницей, то ли от пыли, облаками взлетающей в воздух при каждом шаге, Сынмин потер рукавом кофты нос и, едва сдерживая чих, щелкнул замком. За дверью стоял Минхо. Ослепительно яркий. Одним своим присутствием осветил весь этаж. На него невозможно было смотреть долго — его яркость резала глаза, привыкшие к полумраку. Сынмин никак не мог взять в толк, откуда в одном человеке может быть столько света? И как можно было его сохранить в этом чертовски сером мире? Минхо стоял на пороге и улыбался, держа в руке пакет, набитый чем попало. Из-за спины выглядывал потрепанный рюкзак, увешанный всякой ерундой. Сам Минхо тоже был увешан побрякушками: серьги, колечки в носу и на губе, кольца на пальцах, браслеты на запястьях. То ли панк, то ли елка, даже сразу не разберешь. Но Минхо не подходило ни одно из существующих определений. Поэтому он просто оставался собой. — Черт тебя дери, Ким Сынмин! — привычно оглушительно обрушился на него голос Минхо, который без капли стеснения обогнул Сынмина, заходя в крошечную прихожую. — Проще смерти дождаться, чем тебя. — Зачем пришел? — спросил Сынмин больше из вежливости, чем интереса. Даже не удосужился придать голосу хоть какой-то эмоциональный окрас. Минхо появлялся в его квартире слишком часто, чтобы вид его, бесцеремонно снующего по квартире, не был привычным. Вопрос о причине прихода давно стал формальностью. И без того понятно: беспокоился. — Чтобы ты совсем тут не зачах, — усмехнулся Минхо и потрепал его по волосам, прежде чем скрылся на кухне. Порядком раздражающая привычка, но Сынмин каждый раз стоически мирился с ней. Это же Минхо, ему можно. — Даже душ не принимал, да? — Я в порядке, — сморщился Сынмин, хвостиком увязываясь за Минхо, который уже поставил пакет на заваленный мусором стол. Находясь посреди пыльной и захламленной кухни, Минхо выглядел до несуразности красиво. И настолько же нелепо выглядели продукты, появляющиеся на столе. Свежие овощи, фрукты, контейнеры с домашней едой занимали все большее пространство, вытесняя грязные картонные упаковки из-под лапши быстрого приготовления, обертки шоколадных батончиков, скомканные салфетки и прочий мусор. Про себя Сынмин уже с десяток раз повторил, как он недоволен наличием посетителя. Но слов было недостаточно, чтобы полностью заглушить радость, вызванную банальным присутствием кого-то постороннего в его затхлом мирке, ограниченном стенами до нелепого крохотной квартиры. — Знаю, что в порядке, — кивнул Минхо, методично выгружая продукты на стол. В его голосе Сынмин не уловил сарказма. Минхо не поддакивал, чтобы случайно не ткнуть его носом в собственную ненормальность. Он просто соглашался, будто действительно считал, что Сынмин в порядке. Соглашался и все равно не делал попыток сбежать из квартиры, пропахшей застарелой пылью и безнадежностью. — Считай меня излишне опекающим, — добавил Минхо, мельком одарив Сынмина теплым взглядом и легкой улыбкой, прежде чем вернулся к раскладыванию продуктов по полкам холодильника. — Что ты сегодня ел? Сынмин пожал плечами, игнорируя болезненно тяжелую пустоту в желудке. Надеялся, что Минхо сам сделает выводы, потому что говорить самому не хотелось. Ответ на этот вопрос потянет за собой вопросы, обязательно начинающиеся с «почему». А признаваться, что не было сил даже пошевелиться, казалось слишком уж постыдным. Глупо, но гордость — все, что осталось у Сынмина. Минхо недовольно хмыкнул в ответ, едва заметно хмуря брови. Разумеется, молчание Сынмина говорило само за себя. Да и Минхо давно научился читать между строк. Сынмин был до нелепого простым и очевидным. — Я понимаю, что у тебя вдохновение и все такое, — заворчал он, ставя кастрюлю с водой на плиту. — Но иногда хотя бы отвлекайся от своей книги и пиши мне, чтобы я пришел тебя кормить. Можешь просто точку отправить, я пойму. — Я не… — вяло попытался возразить Сынмин, наконец сдвинувшись с места. — Не ребенок, я в курсе, — кивнул Минхо. — Но на раменах и доставке долго не проживешь. Мне несложно приготовить тебе что-нибудь. Сынмин дернул головой, смиренно соглашаясь с ним, и устало опустился на стул, распластавшись на столешнице. Упираясь щекой в холодную поверхность стола, он прикрыл глаза и затих окончательно, вслушиваясь в мерное бренчание посуды. Все-таки было приятно слышать что-то кроме оглушающей тишины. Все-таки хорошо, что Минхо пришел. Слабо улыбнувшись себе под нос, Сынмин почувствовал странный трепет в груди и на мгновение перестал дышать, обращаясь внутрь себя, чтобы пощупать немного это удивительное чувство. Оно напоминало нежнейший бархат, обмотанный вокруг измученной кожи, чтобы немного притупить боль. Приятно. — Чего ты молчишь? — отвлек его Минхо, продолжая недовольно хмуриться и помешивать бульон в кастрюле. — Расскажи что-нибудь. — Что? — прохрипел Сынмин. В голове было так пусто, что можно было спокойно отдать ее кому-то под хранилище для картошки и соленьев. — Сам знаешь, мне нечего рассказать. — Надеялся, что хоть что-то изменилось с моего прошлого прихода, — Минхо вздохнул, неумело пряча досаду под слоем равнодушия, и, пару раз стукнув ложкой по краю кастрюли, повернулся к Сынмину. — Как хотя бы дела с твоей книгой? — С книгой? Да нормально… — глухо отозвался Сынмин, совсем растерявшись. — Пишу, да… — он отвел глаза в сторону, боясь, что Минхо уличит его во лжи. От книги у него не было даже названия. Только пустой документ, на который он тупо пялился по ночам в надежде наконец подобрать нужные слова. Но исход был один: пустой документ. Сынмин тоже был пустым. Будто слова его оставили. Будто в моменте он истек, осушил до дна болото, из которого черпал свои тексты всю жизнь, и теперь не знал, что с этим делать. Будто Сынмину перекрыли доступ к кислороду. — О чем пишешь? — нащупав тонкую ниточку для разговора, Минхо тут же за нее ухватился. — Поделись со мной, Сынмин-и. Я так соскучился по рассказам о твоих работах. — Да так, история про магов и обычных людей, — бесцветно ответил Сынмин. — Что-то вроде истории о принижении и ценности свободы. Пока ничего интересного. — А черновики? Дашь почитать как-нибудь? — Может быть, позже, — вздохнул Сынмин, кривя душой. Были бы еще эти черновики. — Знаешь, там все так сыро написано, нужно многое доработать. — Как скажешь, — вздохнул Минхо и немного ссутулился, с печалью глядя на него. Сынмин уставился на него в ответ, чувствуя, как внутри свербит вина, прогрызая очередную дыру в сердце. Взгляд Минхо пронзал его насквозь, пытаясь считать содержимое, но получалось только неумело обжигать страницы раскаленной иглой. — Прости, хён, — прошептал Сынмин, устало глядя на Минхо. — За что ты извиняешься, дурак? — сварливо спросил он, не обращая внимания на болезненную нежность, просочившуюся сквозь звуки, и, прерывисто вздохнув, подошел к Сынмину. Мягко коснулся пальцами спутанных волос, прочерчивая тонкую полосу по контуру его лица. — Я же говорил, что мне совсем не сложно приходить к тебе. Сынмин вздохнул, в очередной раз мысленно хороня свою способность всегда отыскивать подходящие слова. Теперь он не мог даже нормально объясниться. Взглянув на Минхо из-под спавшей на глаза челки, Сынмин вздохнул. Устало, призрачно. Он мог бы попытаться объяснить, но все слова казались такими тяжелыми, такими невыносимо сложными, что он уставал еще больше от одной мысли о разговоре. Его «прости» было не за то, что Минхо после работы идет не домой отдыхать, а к нему — нянчиться. Сынмин извинялся за собственную тишину, за бесконечное молчание, встречающее и провожающее Минхо, за редкие бессвязные слова, отданные в ответ на помощь и попытки завязать разговор. За бездействие и маринование постоянными «потом» и «посмотрим». — Скажи мне, что происходит, Сынмин-и, — шепотом попросил Минхо, продолжая водить пальцами по его волосам. — Скажи, что не так. Я же вижу. Сынмин прерывисто вздохнул, подавляя тошноту, поднявшуюся по горлу. — Я не знаю, — беспомощно прошептал он в ответ и оторвал голову от потеплевшей столешницы, виновато взглянув на Минхо. Наверное, он сейчас напоминал ребенка, оставшегося последним в детском саду и замершего на месте в ожидании не приходящей мамы. Ребенка, который потерялся в одиночестве и теперь отчаянно искал кого-то, кто мог бы объяснить, что с ним происходит. Минхо коротко выдохнул и отнял руку от головы Сынмина, отшатываясь назад. На его лице отпечаталась плохо замаскированная боль, уколовшая Сынмина прямо в сердце. Вот он снова был не так понят, но на объяснения уже не осталось сил. — Суп будешь? — чересчур спокойно спросил Минхо, тихо откашлявшись, и, не дожидаясь ответа, подошел к плите с тарелкой в руке. Знал, что Сынмин голоден, знал, что спрашивать бессмысленно, потому что он откажется. Как Сынмин мог объяснить, что еда в него не лезет, потому что желудок занят виной и самоистязанием? Перед ним появилась тарелка, до краев наполненная горячим супом, Минхо смахнул в сторону мусор со стола и сел напротив, внимательно смотря на Сынмина. — Ешь, — с нажимом сказал он. — Пока тарелка не опустеет, я не уйду. Есть захотелось еще меньше. Выпустив воздух из легких, Сынмин взял ложку и зачерпнул немного супа. Нехотя поднес ее к губам и подул, вливая в себя горячий бульон. Вкусно. Конечно, как же может быть не вкусно, если готовил Минхо? Медленно, ложка за ложкой Сынмин прикончил половину порции под пристальным взглядом Минхо и опустил руку, устало откинувшись на спинку стула. — Я больше не могу, хён, — пробормотал он, умоляюще глядя на Минхо. — Сынмин-и, — протянул Минхо, взмахнув руками. Кухню на мгновение наполнило позвякивание браслетов. — Это твоя первая еда за весь день, и ты не можешь осилить даже тарелку супа? — Я наелся, хён, — прошептал Сынмин, прикладывая ладонь к животу. — Больше не впихну. — Как скажешь, — бесцветно отозвался Минхо, поджав губы, и забрал тарелку, поднявшись из-за стола. Остатки супа отправились обратно в кастрюлю, а вымытая тарелка заняла свое место на сушке. Минхо быстро собрал пустые упаковки и коробки от рамена в мусорный пакет и, окинув кухню оценивающим взглядом, кивнул сам себе. — До скорого, Сынмин, — сказал он, обувшись, и вышел из квартиры, тихо позвякивая брелками и браслетами. Вместе с ним куда-то вдруг исчезли и свет, и тепло, и часть самого Сынмина. Глухо вздохнув, он поплелся обратно в комнату, пропахшую затхлостью и отчаянием, и упал на кровать рядом с раскрытым ноутбуком. Несколько раз ткнув кнопку пробела, снова уставился на белый лист файла будущей книги и перевернулся на спину, переведя взгляд на белый потолок с кривоватыми пятиконечниками звезд. Что со мной не так? Сынмин не понимал. Правда. Вроде все как у всех: две руки, две ноги и даже не самый тормозящий мозг. Но почему-то он все равно ощущал себя не таким. Будто слепленным из другого теста, отчего никак не мог втиснуться в мнимые рамки. Все казалось неподходящим: руки какие-то слабые, ноги неуклюжие, мозг, недостаточно проворно скачущий от мысли к мысли, чтобы быть хотя бы малость исключительным. Обреченный вздох, сорвавшийся с губ, растворился в воздухе, осев на потолке где-то рядом с флуоресцентными звездами, едва-едва поблескивающими в сгущающихся сумерках. Сынмин не понимал себя. Собственная голова была загадкой без правильного ответа: сколько ни копайся — бессмысленно. Чувства смешались настолько, что в арсенале осталось только одно состояние — апатия, изредка перебивающаяся проблесками радости и печали. Возможно, он хотел бы понять, но силы растерялись где-то по углам комнаты без возможности найтись и собраться в единое целое. Поэтому все оставалось на своих местах. Сынмин ворочался в постели, пытаясь уснуть, мерцающие на потолке звезды ловили его вздохи, негодующе посверкивая в попытке вразумить, комната продолжала молчать. Кажется, молчание давно срослось с ней воедино. Возможно, оно вплелось и в нервную систему Сынмина, паразитом осев между позвонков, и поэтому он не мог выдавить и слова. Не мог сказать всего пять слов, которые, долетев до чужих ушей, могли бы дать Сынмину ответ, в котором он так нуждался. Что со мной не так? Почему он не может связать и двух слов рядом с другими людьми. Почему молчит, когда есть, что сказать. Почему слова ощущаются такими бесполезными и почему их так много, если от них все равно нет толку? Почему кажется, будто он застрял в одном бесконечно тянущемся дне. Почему он живёт с ощущением, что больше никто не чувствует того же. Почему, пока люди живут, он едва существует, тратя все силы, чтобы остаться на плаву? Когда это все началось, Сынмин сказать не мог. Может, несколько недель назад, когда слов впервые стало не хватать. А может и несколько лет назад, когда он впервые выбрал бумагу вместо человека. — Прости меня, — прошептал Сынмин в потолок, не надеясь, что нарисованные звезды смогут передать его слова Минхо. Больше всего Сынмин хотел сказать Минхо, как он ему ценен, но выходило только раз за разом отвергать его, потому что страх довериться побеждал его снова и снова.

~-•*•-~

За окном давно стемнело, а Сынмин не сделал и попытки подняться с постели. Где-то рядом с ним лежал разряженный ноутбук, не тронутый ни разу за прошедшие сутки. Сынмин не видел смысла в очередном истязании собственного мозга попытками выдавить из себя хотя бы пару абзацев. Сил не осталось. Вся энергия растратилась еще в начале недели, когда Сынмин в ускоренном темпе разгребал завалы работы, дедлайны которых истекали в ближайшее время. Он настолько торопился избавиться от работы, что совершенно забыл оставить немного сил на свои писательские потуги. Впрочем, разницы не было. Все равно ничего не вышло бы. Где-то рядом завибрировал телефон, вырывая Сынмина из мыслей. Нащупав его под подушкой, Сынмин вздохнул и ответил на звонок. — Привет, хён, — вышло едва слышно, заставляя Сынмина зажмуриться от досады. — Как дела, Сынмин-и? — обрушилось на него привычно задорно. Минхо на том конце провода звучал воодушевленно, что до ужаса разнилось с бесцветностью голоса Сынмина. — Нормально, — выдавил он, не зная, что еще сказать. — Что с твоим голосом? Что-то случилось? — в тоне Минхо прорезалось беспокойство, всколыхнувшее в Сынмине волну вины. — Нет, нет, все в порядке, — прокашлявшись, отозвался Сынмин и сел в постели. — Просто устал. — Ты поел? — перевел тему Минхо, получив исчерпывающий ответ. — Не говори только, что опять заваривал рамен. — Ну… — замялся Сынмин, не зная, что придумать в оправдание. — У тебя целый холодильник с нормальной едой! — принялся отчитывать его Минхо. — Неужели так сложно разогреть что-то человеческое? Сынмин поджал губы, почувствовав странный комок, застрявший в горле, и выдавил едва слышно: — Сложно. И шмыгнул носом, смахивая одинокую слезинку, скатившуюся по щеке. Слов на объяснения снова не хватило. Они снова застряли где-то в трахее, снова оказались бесполезны. — Скажи мне, что сложного в том, чтобы достать конте… — Минхо оборвал себя на полуслове. — Ты плачешь? — Н-нет, — отозвался Сынмин, поверженно прикрывая глаза, когда голос предательски дрогнул. Обжигающая слеза стекла по щеке и упала на ткань футболки, оставляя после себя только влажное пятно. — Сынмин-и… — нежный шепот из динамиков сломал что-то внутри, державшееся все это время на честном слове, и слезы потекли по щекам градом, выбивая из груди громкий всхлип. — П-прости, хён, — дрожащим голосом прошептал Сынмин, запустив пальцы в волосы. — Все в порядке. Я п-просто немного устал. — Мне приехать? — мягко предложил Минхо. — Не нужно, мне просто нужно выспаться, — ответил Сынмин, отчаянно сжимая волосы в кулаке, и зажмурился, пытаясь остановить слезы. — Я сам не знаю, п-почему плачу. — Поделись со мной, — шепотом попросил Минхо, плохо пряча беспокойство. — Я не смогу помочь, если не буду знать, что с тобой. — Я просто устал, хён! — не контролируя громкость голоса, воскликнул Сынмин. — Просто устал, — тише повторил он, снова всхлипывая. В трубке послышалось шуршание, приглушающее голос Минхо. — Все хорошо, Сынмин-и, поплачь, — мягко нашептывал он. — Выпусти накопившееся напряжение. Станет легче. Слезы продолжали катиться по щекам, как бы Сынмин ни пытался успокоиться. Просто больше не мог сдерживаться. Ему было плохо. Одиноко, тяжело и больно. И он просто хотел, чтобы кто-то сейчас оказался рядом и обнял его. Но Сынмин никогда не попросит об этом. Слишком обременяюще, слишком сложно. — Что там шуршит, хён? — шмыгая носом, спросил он в попытке отвлечься. — Это Суни балуется, — отозвался Минхо. — Услышал твой голос и прибежал. Соскучился по тебе. — Прости, — пробормотал Сынмин, облегченно вздохнув, когда слезы наконец перестали течь. — За истерику. Я не хотел. — Сынмин-и, — вздохнул Минхо с легким укором. На фоне снова что-то зашумело. — Все нормально. Ты просто устал. — Спасибо, что позвонил, — выдавил Сынмин и, попрощавшись, сбросил вызов. Откинув телефон на подушку, Сынмин снова лег и уставился на сияющие в темноте звезды. Они посверкивали, осуждающе глядя на него с потолка, и Сынмину хотелось отвернуться, чтобы не чувствовать всепоглощающей вины внутри за то, что беспокоит Минхо своими пустяками. Слезы снова скопились в уголках глаз, стекая по вискам и неприятно холодя разгоряченную кожу. Сынмин уже даже не знал, почему они продолжают идти. Просто не мог остановиться и плакал-плакал-плакал, чувствуя себя самым несчастным человеком на планете. Раньше он выплескивал эмоции в текст, и переживания исчезали, перекочевав на бумагу, а Сынмин продолжал существовать, не беспокоя ни себя, ни кого-то другого по пустякам. Раньше он мог справиться, а теперь эмоции копились в нем. У них никак не получалось сцепиться со словами и сбежать на страницы рукописи, и они продолжали роиться в тесной черепной коробке, пытая Сынмина своим присутствием. Тишину квартиры вдруг пронзил громкий стук в дверь, вынуждая Сынмина подняться с постели и, утерев слезы ладонью, направиться в прихожую. И кого могло принести в такое время? Открыв дверь, Сынмин так и замер. Удивленно распахнув глаза, он уставился на Минхо, беспокойно мнущегося на пороге. — Ты что тут делаешь, хён? — хрипло спросил он, чувствуя, как в горле пересохло. — Не хотел, чтобы ты был один, — ответил Минхо едва слышно, переступил порог, захлопывая за собой дверь, и подался вперед, крепко обнимая Сынмина. Сынмин дернулся от неожиданности, но из рук не выпутался, прильнув к Минхо, и прикрыл глаза, шумно втягивая носом воздух в попытке сдержать слезы. Бесполезно: они все равно потекли по щекам. Объятия ощущались чужеродно, непривычно, но уютно. Сынмин и не заметил, в какой момент отвык от подобных прикосновений. Тепло. Тепло было настолько, что Сынмин удивился, как он еще не замерз, проведя столько времени без объятий. — Все будет хорошо, — мягко водя ладонью по спине Сынмина, шептал Минхо куда-то в макушку. — Все будет хорошо, Сынмин-и. — Прости, хён, — всхлипнул он в ответ. — Я не хотел тебя беспокоить. — Прекрати, — оборвал поток извинений Минхо. — За такое не извиняются. Сынмин в ответ шмыгнул носом, прильнув ближе. — Давай я сейчас сделаю тебе теплый чай, и ты расскажешь мне, что случилось, — предложил Минхо, немного отстранившись. — Хорошо, — мелко закивал головой Сынмин, нехотя отрываясь от Минхо, и хвостиком поплелся за ним на кухню. Погрузившись в мысли, он и не заметил, как перед ним появилась дымящаяся кружка с горячим чаем и Минхо сел напротив, внимательно глядя на него. Сынмин нервно поднес кружку к губам, отхлебнув немного чая, и прочистил горло. — Я чувствую себя ничтожеством, — признался он впервые за последние недели. — Кажется, я больше не могу писать. — Почему? — непонимающе нахмурился Минхо. — С чего ты взял? — Я тебе врал, — прошептал Сынмин и перевел взгляд на стол, не в силах смотреть Минхо в глаза. — Я не писал книгу. Все эти недели я просто лежал в постели, пытаясь заставить себя написать хотя бы строчку. Но ничего не вышло, хён. У меня закончились слова. Представляешь? Впервые за всю мою жизнь мне нечего сказать. Я чувствую себя ничтожеством, — Сынмин снова всхлипнул, до побелевших костяшек сжимая в ладонях кружку. — Ты не ничтожество, — осторожно коснувшись ладони Сынмина кончиками пальцев, возразил Минхо. — Я читал твои работы, Сынмин-а. Ничтожество такое не напишет. Ты просто устал. Немного перегорел. Такое случается. Нужно просто немного подождать. — Сколько еще?! — воскликнул Сынмин, дернув руками, и чертыхнулся, когда чай, перелившись через края кружки, брызнул на ладони. — Прошел уже месяц! Я уже отдохнул на три года вперед, но все попытки хотя бы начать писать провалились. — Сынмин, сидеть днями и ночами над открытым файлом будущей книги это не отдых, — покачал головой Минхо. — Ты еще больше истязаешь себя, разве ты не понимаешь? Ты чахнешь в четырех стенах, плохо ешь, живешь во всей этой пыли и даже не выходишь на улицу. Разве в таких условиях можно перезагружаться? Ты же только усугубляешь! — Это сложно, хён, — беспомощно прошептал Сынмин. — У меня не хватает сил, чтобы даже подняться с кровати. Не говоря уже о генеральной уборке. Он прерывисто вздохнул, зарывшись лицом в ладони, и, шмыгнув носом, снова взглянул на Минхо. — Я так устал, хён, — признался он. — Мне кажется, будто я увяз в болоте и чем активнее пытаюсь выбраться, тем больше утопаю. Минхо в ответ только протянул руку, касаясь ладони Сынмина, и мягко сжал его пальцы в знак поддержки. — Тебе просто нужна рука помощи, — Минхо тепло улыбнулся. — Из болота можно выбраться, только если кто-то окажется рядом. — Не нужно, хён, — покачал головой Сынмин. — Ты и так столько для меня сделал. Я не хочу просить еще больше. — Тебе не нужно просить, — закатил глаза Минхо и поднялся со стула, открывая холодильник. — Я уже здесь, — добавил он, достав контейнер, и засунул его в микроволновку, разогревая Сынмину ужин. — Для начала неплохо бы поесть.

~-•*•-~

В следующие дни Минхо появлялся в квартире Сынмина чаще, чем в своей собственной. Придя после работы, он первым делом заставлял Сынмина вылезти из постели, разогревал им обед и помогал с уборкой квартиры. За то время, что Сынмин хандрил, квартира засорилась настолько, что убирались они почти всю неделю. Вернее, убирался Сынмин, а Минхо только подбадривал, помогая совсем незначительно. В ответ на нытье о несправедливости он напоминал, что Сынмину необходимо движение, чтобы возвращать себе утерянные силы и энергию. Со скоростью улитки, шажок за шажочком Сынмин справился с уборкой и, когда он, уставший и обессилевший, опустился на чистую постель. Он впервые за долгое время почувствовал небольшой прилив сил. Но Минхо на этом не остановился, он принялся вытаскивать Сынмина на улицу в попытках вдохнуть в него немного жизни, показать, что за пределами квартиры мир тоже существует, что, периодически проветриваясь, можно не только очистить голову от лишних мыслей, но и найти вдохновение, наполнить себя эмоциями людей вокруг. Сначала было сложно. Люди казались враждебными, городской воздух спертым и грязным, а все вокруг было таким живым, таким шумным и пугающим, что Сынмину половину времени хотелось сбежать домой и запереться на все замки, чтобы никто снаружи его не достал. Потом стало легче. Враждебные лица окрасились приветливыми улыбками, выглянувшее солнце смыло с улиц всю серость и грязь, позволив Сынмину наконец задышать полной грудью. Он и не заметил, что в один момент сам стал выходить из дома, без помощи Минхо. И, проснувшись одним утром, Сынмин ощутил что-то забытое, но такое знакомое. Желание писать. Вскочив с постели, он схватил ноутбук и, заводив дрожащими пальцами по тачпаду, открыл документ. Слова полились рекой, срываясь с языка и оседая на экране. С непривычки предложения выходили корявыми, не такими мелодично звучащими, как раньше, но они были. Сынмин писал. Пальцы порхали над клавиатурой, выводя слово за словом, страницу за страницей. За окном уже стемнело, а Сынмин все продолжал писать как безумец, дорвавшийся до единственного, что держало его в этом мире. Сынмин и не заметил, как на горизонте забрезжил рассвет, забыл про необходимость спать и есть. Его не было в этом мире — он потерялся где-то между слов, без конца всплывающих на экране, застрял в выдуманной вселенной, наблюдая за жизнью персонажей, пока его собственная была поставлена на паузу. Стук в дверь раздался настолько неожиданно, что Сынмин вздрогнул, резко выплыв из своего литературного плена, и, все еще находясь в прострации, перевел затуманенный взгляд на коридор. Стук повторился, напоминая Сынмину, что дверь стоило бы открыть. Поднявшись с постели, Сынмин поморщился: затекшие конечности отозвались гудящей болью. Оказавшись в прихожей, он открыл дверь и коротко улыбнулся Минхо, с беспокойством уставившемуся на него. — Привет, хён, — кивнул Сынмин, позволяя Минхо зайти. — Что-то случилось? — Куда ты так резко пропал? — отмерев, накинулся на него Минхо. — Я тебе второй день не могу дозвониться. — Прости, — выдохнул Сынмин. — Я немного увлекся. Зато написал уже почти полсотни страниц. — Сынмин, — ахнул Минхо. — Это же здорово! Поздравляю. — Спасибо, хён, — улыбнулся ему Сынмин. — Я так рад, что могу снова писать. И все благодаря тебе. — Не за что, Сынмин-и, — тепло ответил Минхо и тут же нахмурился: — Может, не стоит так перенагружаться? С непривычки можно снова перегореть. — Не волнуйся, хён, — отмахнулся Сынмин. — Все будет хорошо. Я уверен. — Надеюсь, — вздохнул Минхо и, снова нахмурившись, спросил: — Ты ел? — Нет, — качнул головой Сынмин, виновато съежившись под строгим взглядом Минхо. — Сынмин, прошу тебя, не забывай о себе, — попросил он, осуждающе качая головой. — Вдохновение это хорошо, но на первом месте должен быть ты, а не книга. — Прости. — Не нужно извиняться, — вздохнул Минхо, проходя на кухню. — По крайней мере, передо мной. Сынмин последовал за ним, кивая самому себе, и занял место за столом, наблюдая за хлопочущим возле плиты Минхо. Вид Минхо, расхаживающего по его кухне в фартуке с нарисованными щенками, стал настолько привычным, что Сынмин уже не мог представить тут кого-то другого. В погоне за возвращением себя он и не заметил, как Минхо занял большую часть его жизни, втиснувшись во все воспоминания и обосновавшись в мыслях. Странно даже думать, что когда-то они едва ли были близки, что когда-то Минхо не был единственным человеком, кому Сынмин мог довериться. — Ешь, — вырвал его из мыслей Минхо, поставив перед ним тарелку с супом, и Сынмин почувствовал, как загорелись его щеки. Смущенно взявшись за ложку, он потупил взгляд и принялся за обе щеки уплетать свою порцию супа. Тарелка опустела за считанные минуты, и Сынмин даже не успел подумать о том, как бы задержать Минхо подольше. — Кажется, мне пора домой, — пробормотал Минхо, поднимаясь из-за стола. — Суни заждался. Сынмин проводил его растерянным взглядом, лихорадочно соображая в попытке найти хотя бы одну причину, чтобы Минхо не уходил. — До скорого, — махнул ему рукой Минхо и, открыв дверь, резко обернулся к Сынмину: — Прошу тебя, не перерабатывайся, ладно? — Хорошо, — кивнул Сынмин, улыбаясь ему на прощание, и Минхо ушел. В квартире сразу стало как-то неуютно. Холодно, мрачно и одиноко. Минхо снова забрал с собой и свет, и тепло, и даже частичку самого Сынмина. Пожав плечами, он подавил откуда-то взявшуюся печаль и вернулся в комнату, открывая рукопись и обещая себе лечь спать, как только закончит главу.

~-•*•-~

Обещание, данное самому себе, Сынмин не сдержал. Спать он лег только через сутки, когда глаза уже слипались, мозг совсем не соображал, а опечаток в тексте было больше, чем воды в море. Утро встретило его резкой пасмурностью, и после череды солнечных дней Сынмину спросонья подумалось, что он проспал не восемь часов, а восемь месяцев, и проснулся в ноябре. Настроение опустилось до уровня «паршиво», и Сынмин почувствовал знакомое свербение в груди. На мгновение испугавшись, он заставил себя не думать об этом и списал все на усталость после нескольких бессонных ночей. Сынмин поднялся с кровати, направляясь на кухню, и, потянувшись к шкафичку за хлопьями, вдруг понял, что не голоден. К свербящему чувству в груди добавилась и тошнота, отбивающая всякое желание есть. Опустив руку, он пожал плечами и, вернувшись в комнату, нырнул под одеяло. Закрыл глаза, мгновенно погружаясь в сон. В следующий раз он проснулся еще через десять часов и сразу же открыл файл с рукописью. Занеся руки над клавиатурой, он написал предложение. Перечитал, поморщился и стер его. Попробовал еще раз. Снова не звучало. Стер. Нахмурившись, Сынмин уставился на издевательски мигающий курсор и попытался снова продолжить писать. Но слова, которые еще два дня назад лились нескончаемым потоков, вдруг… закончились. Снова. Прикрыв глаза, Сынмин отвел подрагивающие руки от ноутбука и прерывисто вздохнул, подавляя поднявшуюся по горлу тошноту. Нет-нет-нет, только не снова. Пожалуйста, только не опять. Лишаться единственной своей ценности во второй раз было слишком жестоко. Неужели теперь всегда так будет? Месяцы подавленности, недели попыток выплыть из этого болота и все ради пары дней вдохновения. Неужели это все, на что Сынмин способен? Может, писательство все-таки не для него? Может, он просто ошибся, выбрав его в качестве занятия для души? Прикрыв глаза, Сынмин подавил всхлип. Он так не хотел лишаться своей единственной радости в жизни, единственной вещи, в которой он когда-то был уверен, а теперь не знал, стоит ли вообще продолжать. Может, его время истекло. Может, все, что ему предначертано было рассказать, он уже рассказал, и теперь пора было поставить последнюю точку — на этот раз на карьере писателя — и заняться чем-то более серьезным. От этой мысли Сынмин почти расплакался. Писательство было неотъемлемой частью его жизни так долго, что он уже не мог представить себя в мире, где он не мог заниматься любимым делом. В дверь постучали, и Сынмин похолодел. Только не Минхо. Кто угодно, но не Минхо. Поднявшись с постели, он побрел к двери, чувствуя себя смертником на эшафоте. Вот-вот сорвется лезвие гильотины, разрубив его пополам. Щелкнув замком, Сынмин впустил Минхо и, искривив губы в улыбке, поздоровался. Приложил все усилия, чтобы звучать нормально, и понадеялся, что Минхо не заметит едва ощутимо дрогнувшего голоса. — Как ты? — спросил Минхо, привычно заходя в квартиру. Тишину тут же заполнил тихий перезвон браслетов и брелоков. — Нормально, — снова натянутая улыбка, снова фальшиво естественный голос. — Как работа? — Отлично, — сверкнул ответной улыбкой Минхо. — Я к тебе с тортом, — сказал он, помахав перед носом Сынмина пластиковой коробкой. — Шоколадный, твой любимый. — Здорово, — отозвался Сынмин и незаметно сморщился, недовольный своими потугами в актерство. Минхо заварил чай, нарезал торт, положив Сынмину больший кусок, и, продолжая улыбаться, сел за стол. — Налетай, Сынмин-и, — сказал он, указывая на торт. Сынмин сжал в ладони вилку, отламывая небольшой кусочек торта, и отправил его в рот, с трудом проглатывая. Есть не хотелось. Снова тошнило. — Очень вкусно, хён, — выдавил он вместе с очередной улыбкой. — Спасибо. — Не за что, — хмыкнул Минхо, едва заметно хмурясь. — Это за твои старания и страдания. Сынмин кивнул и опустил вилку, отведя взгляд от Минхо. — Хён, — позвал он, запуская руку в свои волосы. — Я думаю, тебе больше не нужно приходить ко мне и заниматься все этим. — Что? — Минхо нахмурился еще сильнее и, отложив в сторону вилку, внимательно посмотрел на Сынмина. — Почему? — Я… Мне уже лучше. Честно, — пальцы, запутавшись в собственных волосах, дернулись слишком резко, и Сынмин с трудом подавил желание сморщиться от боли. — Правда, хён. Тебе больше не нужно беспокоиться обо мне. Минхо посмотрел внимательно, будто пытался нанизать мысли Сынмина на иглу своего сознания. Будто увидел что-то, чего Сынмин не понимал. — Я же говорил, что я справляюсь, — продолжил он, сбавляя громкость. Горло отчего-то заболело, с трудом выпуская слова наружу. — Я убрался в комнате, даже снова начал писать. Я улыбаюсь, хён, разве ты не видишь? Вряд ли губы, искривленные в вымученном подобии улыбки, могли обмануть Минхо, но Сынмин правда старался. Минхо качнул головой. Упрямо, едва заметно. Легким движением перечеркнул все, что Сынмин пытался донести. — Кого ты пытаешься обмануть? Себя. Тебя. Уже не важно. Губы дрогнули, обрывая спектакль, и голова, болванчиком покачиваясь из стороны в сторону, медленно опустилась. Издав полусмешок-полувсхлип, Сынмин прерывисто выдохнул. — Никого, — сорвалось с губ едва ощутимо и настолько бесцветно, что отыгрывать дальше просто не имело смысла. Сынмину было стыдно. Он прикладывал столько усилий, чтобы выкарабкаться из этого состояния, столько времени убил ради чего? Ради того, чтобы в итоге снова откатиться на месяц назад. И как он мог сказать это Минхо? Как он мог сказать ему, что ничего не изменилось, что жизнь снова потеряла смысл, хотя, казалось бы, он был здесь, Сынмин чувствовал его на кончиках пальцев, но он ускользнул. А Минхо с этой идиотской надеждой в глазах, со словами «все будет хорошо», прилипшими к губам, не заслуживал получить пощечинное «я облажался». Сынмин сам виноват. Слишком увлекся игрой в нормальность и не заметил, как снова полетел со скалы на самое дно. — Никого? — эхом отозвался Минхо, продолжая нанизывать мысли Сынмина на веревочку в попытке привести в порядок. — Или всех? — Прости, — выдавил Сынмин, так часто моргая, что в глазах зарябило. Слезы осели на ресницах, смазывая очертания лица напротив. И когда Минхо успел оказаться рядом? — Не получилось? — с тихим пониманием спросил Минхо, подходя вплотную к нему, и, опустив ладонь между лопаток, мягко прижал к себе. Сынмин уткнулся лбом ему в грудь, хватая губами воздух. Вопрос Минхо врезался под дых, пробил легкое, задел сердце. Потому что правда не получилось. Да и вряд ли получится когда-нибудь. Но Минхо расстраивать не хотелось. Не хотелось рушить его искреннюю веру в лучшее. Веру в него самого. — Не получилось, — глухо выдохнул Сынмин, боясь поднять глаза. — Я бездарность, хён. — Не говори глупостей, — пробормотал Минхо, оставляя легкий поцелуй на макушке. — Ты вымотался. Писал несколько суток без перерывов, вот и перегорел снова. — Может, просто писательство это не мое, — прошептал Сынмин, прикрывая глаза. Захотелось, чтобы Минхо снова прикоснулся к нему губами. Может, так Сынмину станет лучше. — Сынмин-и, ты же знаешь, что это неправда, — Минхо покачал головой и немного отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. — Твои работы чудесны, и ты это знаешь. Сейчас у тебя непростое время, вот ты и наговариваешь на себя. Поверь, с тобой все в порядке. Просто нужно отдохнуть. Выйти на улицу, посмотреть глупую комедию, выпить чай с любимым тортом. А потом вернуться к работе отдохнувшим. Сынмин снова вздохнул, качая головой. — Хён… — Нет, не хочу даже слышать ничего по поводу твоей книги, — усмехнувшись, отрезал Минхо. — Творчество должно идти от сердца, а не из необходимости. Заставляя себя, ты теряешь искренность. Это неправильно. Поэтому отдохни, Сынмин. — Хён… — Словам не свойственно заканчиваться, — снова перебил его Минхо. — Они просто берут выходной. — Хён, — настойчиво повторил Сынмин. — Что, Ким Сынмин? — Поцелуй меня? — попросил он тихо. — Кажется, они помогают. — Неужели? — сверкнув глазами, улыбнулся Минхо и коснулся губами его лба. — Так лучше? — Еще, — шепнул Сынмин, жмурясь от приятности ощущений. Еще один поцелуй осел на кончике носа. — Ниже, — Минхо поцеловал его в подбородок. — Выше, — снова в нос. — Хён, — обиженно протянул он, приоткрыв глаза. — Хорошо, хорошо, — рассмеялся Минхо и прижался губами к губам, оставляя долгий сладкий поцелуй на его губах. — Ну что, помогло? — отстранившись, спросил он. Сынмин смущенно улыбнулся, едва заметно кивая. — Слова… — пробормотал он. — Я снова их слышу, хён. И пусть Сынмин все еще не был уверен в том, что это навсегда, он почему-то знал, что рядом всегда будет Минхо, чтобы помочь ему.