Я сегодня буду играть на флейте...

Зубы непроизвольно сжались вокруг пальца, проникшего в рот. На вкус палец был солоноват от пота и как-то неуловимо, совсем едва сладок – такой в принципе была по ощущениям человеческая кожа. Борис закусил его достаточно сильно, чтобы не издать ни звука, и зажмурился, когда Володя начал входить внутрь. В голову опять лезла всякая нетематическая дребедень: древнегреческие мифы про Ганимеда, про Аполлона, про Гермеса... отчего-то вспомнилась «речь Павсания о двух Эротах», изучаемая когда-то на филологическом. Ещё чуть-чуть – и Пастернак начнет цитировать Платона в оригинале. Толчок. Борис что-то невнятно протянул, вздрогнув и выгнувшись в противоположную сторону, к твердой поверхности стола. Стопка исчирканных листов с шуршанием полетела на пол, но им сейчас было далеко не до стихов. —Всё в порядке или остановиться? — прозвучал голос прямо над ухом. Маяковский совершенно точно замер, застыл, лишь бы не сделать неверного движения. Только сухие губы осторожно, словно прикасаясь к амфоре, тронули оголенное плечо. Палец медленно вышел изо рта, потянув за собой ниточку слюны. Пастернак видел перед собой, признаться, плохо в данное мгновение: всё плыло и сверкало белыми кругами. — ὁ μὲν οὖν Πάνδημος Ερως… πάσχει ἁπλῶς ὁτιοῦν… ὁ δὲ Οὐράνιος… οὐκ ἐπὶ τὰ γυναῖκες ἀλλ’ ἐπὶ τὰ ἄρρενα ἰέναι, — протараторил он на одном дыхание. Володя только растерянно моргнул, проведя ладонью от позвоночника до кудрявого затылка, заставляя кожу наэлектризовываться от одной этой мимолётной близости. Пальцы сжали волны черных волос, но ровно настолько, чтобы Борис просто чувствовал, а не насильно притягивался к нему. — это...Платон. «Пошлый Эрот готов заниматься чем угодо. Небесный же Эрот влечёт не к женщинам, но к мужчинам». —Это ты на каком заговорил? На древнегреческом? — Маяковский уткнулся в изгиб между шеей и плечом, чувствуя, как изнутри прорывается неловкий смешок. — Боря, греческий? Серьезно? —Ты же изучал в гимназические годы древнегреческий. Должен знать, — уверенно заявил Пастернак, кивая каким-то своим мыслям. —Я не помню, Боря. Вообще не помню. Ты...мы... — Володя, кажется, сдался, растеряв все слова. Вместо этого он нашел губами позвонки на шее, очертив их языком, и тут же резко двинулся внутри. Борис охнул, согнувшись над столом. Рука сама взметнулась ко рту, лишь бы не закричать от нахлынувших чувств. Слишком много всего. Слишком. — ладно. Хочешь – говори. Цитируй своего Платона, — губы спустились ниже, не забывая ни про одну выпирающую на спине кость. — а я буду играть на тебе. Как на флейте. —Флейта – это что, мой позвоночник? — фыркнул Пастернак, но это получилось не слишком убедительно. Володя, однако, воспринял это серьезно. Но узнает об этом Борис лишь через год, когда впервые на вечере у Бриков услышит в авторском исполнении «Флейта-позвоночник».