Тиевидение

Восточное крыло Кантерлотского замка встречало Селестию тишиной особого рода — тягучей, пыльной, пропитанной запахом старого дерева и воска. Здесь редко бывали слуги, а уж в такой час здесь не водилось ни единой живой души. «Идеальное место для экспериментов», — подумала призрачная принцесса, паря под потолком длинной галереи, где на стенах висели портреты давно ушедших единорогов в пожелтевших париках. Она опустилась ниже и остановилась перед первым же портретом — каким-то герцогом с напыщенным выражением морды и неестественно прямой спиной. — Здравствуйте, ваша светлость, — произнесла Селестия с придворной учтивостью. — Как вам спится в рамочке? Не тесно? Герцог, разумеется, не ответил. Краска на холсте давно потрескалась, взгляд был навеки обращён в неопределённую даль. Селестия прищурилась. «А что, если…» Она шагнула вперёд и… вошла в портрет. Ощущение было странным — будто она нырнула в чуть тёплую, густую воду. На миг всё вокруг стало плоским, двухмерным, лишённым цвета. А затем Селестия открыла глаза и увидела галерею… с другой стороны. Она была герцогом. То есть, она находилась внутри его тела на холсте. Её призрачная сущность облеклась в форму этого древнего вельможи: синий камзол с золотым шитьём, тяжёлая грива, уложенная в пышные букли, и это дурацкое, высокомерное выражение морды, которое она сейчас физически ощущала на своей… вернее, его физиономии. Снаружи, в реальной галерее, ничего не изменилось. Но Селестия обнаружила, что может чуть-чуть шевелить портретом. Сначала она просто моргнула. Глаза герцога на портрете медленно закрылись и открылись вновь. — Ох, — раздался её голос, искажённый и приглушённый, но всё же узнаваемый, доносящийся прямо из рамы. — Это… занимательно. Она попробовала повернуть голову. Шея герцога натужно скрипнула краской, голова чуть-чуть наклонилась вбок, отчего портрет, висевший здесь триста лет в неизменном виде, вдруг приобрёл удивлённое, слегка озадаченное выражение. Селестия попыталась изобразить улыбку. У герцога получилось нечто среднее между гримасой и нервным тиком. — Пожалуй, это слишком сложно для первого раза, — признала она, выныривая из портрета обратно в коридор. На холсте герцог снова замер с прежним напыщенным видом. Только уголок его рта теперь почему-то едва заметно поднялся. — Оставлю тебе немного характера, — усмехнулась Селестия и поплыла дальше. *** Следующей её целью стала большая обеденная зала, где завтра утром должен был состояться завтрак малого двора. Стол был накрыт с вечера: белоснежная скатерть, тяжёлые серебряные приборы, хрустальные бокалы, фарфоровые тарелки с королевским вензелем. Селестия облетела стол по кругу, рассматривая сервировку. «Как же это всё красиво, — подумала она с привычной гордостью. — И как же это всё… скучно. Одинаково. Предсказуемо». Она зависла над столовым прибором, предназначенным для завтрашнего завтрака церемониймейстера Шелкопряда. Тяжёлая серебряная вилка лежала строго под прямым углом к ножу, как того требовал этикет. — А что, если… — прошептала Селестия и нырнула в вилку. Вилка была маленькой. Намного меньше, чем тело принцессы. Селестия почувствовала себя сжатой, спрессованной, превращённой в холодный металл. Но она была в вилке. Она чувствовала каждый зубец, каждую завитушку на ручке. Она пошевелилась. Серебряная вилка на столе тихонько подпрыгнула и, перевернувшись через зубец, легла поперёк ножа. Селестия вынырнула, осмотрела результат и осталась не вполне довольна. — Слишком мелко. Нужно что-то масштабнее. Она перевела взгляд на огромную хрустальную люстру, висящую над столом. — О, — выдохнула она с радостным предвкушением. Взмыв под потолок, Селестия с размаху вошла в люстру. Это было совершенно иное ощущение. Тысячи хрустальных подвесок, сотни граней, каждая из которых ловила свет и преломляла его. Селестия стала этой люстрой — огромной, многоярусной, сверкающей. Она качнулась. Люстра дрогнула, и по всей зале разнёсся мелодичный, протяжный звон — дзынь-нь-нь-нь, будто кто-то невидимый провёл смычком по хрустальным бокалам. Селестия качнулась сильнее. Люстра заходила ходуном, подвески застучали друг о друга, и звон превратился в хаотичную, но удивительно красивую какофонию. Внизу, на столе, от вибрации задребезжали бокалы. Скатерть чуть съехала в сторону. — Ах, — выдохнула Селестия, выныривая обратно. — Вот это я понимаю. Утром все будут гадать, откуда в закрытой зале взялся сквозняк. Она окинула взглядом свои труды: люстра ещё слабо покачивалась, посылая по потолку бегущие зайчики, скатерть съехала на добрых полкопыта, и один из бокалов жалобно звякнул о графин. «Шелкопряд будет в ужасе, — с удовлетворением подумала она. — Безупречная сервировка нарушена самой природой. Или привидением». *** Настроение у Селестии воспарило в горние выси окончательно — и она парила по коридорам, напевая себе под нос старинную песенку, и прикидывая, где бы ещё пошалить. В библиотеке она обнаружила умаявшуюся вконец прямо за столом верную помощницу и напарницу — Рейвен со сбившимися на лоб очками сладко дрыхла, уткнувшись носом в страницу с чьим-то развесисто-традескантным генеалогическим древом. Селестия зависла у неё над головой, изучая безмятежную в кои-то веки мордашку старой подруги. — Бедненькая ты моя, — прошептала она. — Совсем за работой забываешь о сне. Надо бы тебя… вдохновить. Она нырнула в фолиант. Страницы захрустели, поднимаясь и опускаясь, словно их перелистывал невидимый ветер. Селестия пролистала дюжину страниц, остановилась на разделе о забытых ритуалах, нашла картинку с изображением пляшущих на лугу пони в венках… и вынырнула. Рейвен всхрапнула во сне, и губы её замерли в лёгкой нежной улыбке. — Приятных сновидений, Рейвен, — сказала Селестия и поплыла дальше, чувствуя, как её призрачная сущность наполняется всё большей лёгкостью. *** В тронном зале, куда она забрела почти случайно, её ждал главный вызов. На возвышении стояли два трона — её золотой, украшенный солнцами, и лунный, серебряно-синий с полумесяцами, принадлежащий Луне. Селестия остановилась перед собственным троном. — А ну-ка, — сказала она и, вместо того чтобы сесть, вошла в него. Золото оказалось тяжёлым, плотным, неохотно поддающимся. Селестия чувствовала каждую завитушку резьбы, каждый драгоценный камень, вправленный в подлокотники. Она стала троном. И медленно, с достоинством, приличествующим королевскому месту, сползла с возвышения. Трон — точнее, трон, в котором находилась Селестия — со скрежетом съехал по трём ступеням и встал посреди зала, развернувшись спинкой к окнам. — Так-то лучше, — раздалось из золота эхом. — Символично. Иногда правительнице нужно смотреть не только на восход. Она попыталась подпрыгнуть на троне, чтобы тот встал на место, но золото слушалось неохотно. Пришлось вынырнуть и магией призрачного рога толкать тяжёлый трон обратно на возвышение. — Магофизкультура, — прокомментировала Селестия, запыхавшись, насколько вообще можно запыхаться в бесплотном состоянии. — Тоже полезно. *** Наибольшее удовольствие её ждало в спальном крыле, где мирно почивали придворные дамы и кавалеры. Она заглянула в комнату фрейлины Лилии Белль, которая спала в изящной ночной сорочке, разметав по подушке розовую гриву. На тумбочке стоял стакан воды и лежал раскрытым любовный роман. Селестия тихонько приблизилась к зеркалу на туалетном столике, вошла в него… и из отражения посмотрела на спящую фрейлину. Морда в зеркале — её собственная, но искажённая, с чуть более длинными клыками и неестественно блестящими глазами — замерло в ожидании. Фрейлина во сне повернулась на другой бок, открыла глаза, посмотрела в сторону зеркала… — А-а-а-а! Визг был такой силы, что люстра в коридоре снова зазвенела. Лилия Белль вскочила с кровати, опрокинула стакан, запуталась в одеяле и кубарем покатилась к двери. Селестия вынырнула из зеркала, и уже в коридоре, прижимая копыто к груди, давилась смехом, который вырывался наружу тоненьким, совершенно не королевским хихиканьем. — О-о-ох, — простонала она, сползая по стене и пытаясь успокоиться. — Прости, милая. Но это было… это было великолепно. Она прислушалась. Из комнаты доносилось испуганное бормотание и звон разбитого стакана. Фрейлина, кажется, решила, что ей всё приснилось. «Приснилось, — довольно подумала Селестия. — Конечно, приснилось. И завтра она расскажет всем, какой ужасный сон ей приснился. А я буду сидеть с самым невинным видом». *** Под утро, когда небо за окнами начало сереть, а звёзды — меркнуть, Селестия вернулась в свою опочивальню. Спящее тело всё так же лежало в кровати, даже не изменив позы. Дыхание было ровным, глубоким. Призрачная принцесса облетела вокруг кровати, придирчиво осматривая свою тушку. — Ну что, — спросила она саму себя. — Возвращаться? Тело не ответило. Селестия прищурилась и опустилась на край кровати, паря в полукопыте над одеялом. «Ещё рано, — решила она. — Солнце ещё не встало. Луна справится. А у меня есть ещё как минимум час, чтобы…» Она бросила взгляд на дверь. За дверью, где-то в глубине замка, спала принцесса Луна, которая, по всей видимости, ещё не знала, что этим утром ей предстоит поднимать светило. — Заглянуть к младшей сестрёнке, — закончила Селестия свою мысль, и в её глазах загорелся уже знакомый озорной огонёк. «Она же принцесса Ночи, — подумала она, направляясь сквозь стену в сторону лунного крыла. — Она точно должна уметь видеть духов. Интересно, как она отреагирует, когда её собственная старшая сестра в образе привидения явится к ней под утро и скажет: «Сестрёнка, доброе утро! Солнце сегодня будешь поднимать ты, а я пока полетаю ещё немножко»? Она представила морду Луны, и очередной приступ беззвучного, сотрясающего всё её бесплотное существо хохота накрыл её уже в коридоре, где висели портреты, и один из них — герцог с чуть приподнятым уголком губ — будто бы улыбался ей вслед. Взмахнув крыльями, Селестия понеслась по коридорам Кантерлота, чуть различимая в предрассветных сумерках, оставляя за собой вьющийся шлейф аромата ванили и едва слышное эхо смеха, которое можно было принять за шелест занавесок на утреннем сквозняке.