draw me like one of your french girls

      Сабина не ест. Она не хочет признавать в себе человеческое. Она хочет это с корнем из себя вырвать. Она мечтает на самом деле стать тем монстром, которым сделали её люди и нелюди вокруг.       А Вайс не спит. Она постоянно начеку: попробуй не осторожничать, когда держали чуть ли не на цепях первую неделю в Протоколе. Бойкая больно, ха?       Но Сабина бойкой её не называла. И Вайс слышала, как она ругается с Бримстоуном. Преданность? Возвращение долга?       Вайс не знает. И не хочет знать. Она всегда ощущала что-то притягательное в незнании мотивов и намерений «доктора Сабины».       — Ты не ешь. — слышится привычный искаженный голос Вайс, стоит в дверном проеме, словно у себя в комнате. А Сабина продрагивает и по полуобнаженной спине бегут мурашки.       — Тебе не положено здесь быть. — Сабина пытается звучать угрожающе, но знает, что с Вайс так не умеет. Никогда не умела. Как бы ни старалась.       Вайс усмехается. Док Сабина всегда была такой забавной — её слабость перед Вайс очаровывает.       — Что, у химиков забота больше не в почете? — Вайс не подбирается к ней ближе, бдит издалека. Её все равно отсюда не прогонят, даже если захотят.       Сабина горько хмыкает.       — Никогда не была.       — У “Вайпер”, может быть, и да, — Вайс делает пару шагов вперёд, — а у Сабины нет.       — Не начинай. — Сабина скалится и сжимает руками постельное белье, почти рвет его ногтями. — Ты знаешь, что никакой Сабины нет. Это оскорбление.       — Перед собой я сейчас вижу лишь Сабину, — она клонит голову вбок и щурит глаза — это слышно по её механическим звукам маски. — Ну же, взгляни на меня хотя бы.       И Сабина молча поворачивается: смотрит с таким же прищуром, но совершенно безобидным. «Сабина» для Вайпер — слабачка, красное полотно для быка.       — Я что-то не так сказала?       — Смотрю на тебя. Как ты и хотела. — она говорит сквозь сжатые зубы, но в глазах ни злости, ни обиды, ничего. — Так кто же перед тобой? Сабина, — чуть ли не выплевывает это имя, — или Вайпер?       Вайс тихо усмехается, прижимает свои «уши». Приятно знать, что своей былой язвительности Сабина не утратила, хотя, по правде говоря, иногда перегибает. Она была мягче, пускай и не признает этого.       — Сабину. Точно Сабину. — вырывается даже слишком уверенно, и Вайс подходит ближе, опускается на чужую постель и смотрит, не отводя взгляд.       — А я, не поверишь, вижу… — и Сабина произносит запретное имя. Настоящее имя Вайс, известное только ей самой и Сабине, разумеется.       И Сабина улыбается: тянет уголки губ вверх так, что щеки болят. И усмехается, но не злорадствует и не издевается.       А Вайс хоть бы что — она снова тихонько смеётся, опустив голову. Если бы маска позволяла, то Сабина увидела бы самую широкую улыбку, но может лишь догадываться по сощуренным механическим глазам.       — Извини. Совсем забыла, как моё имя звучит в твоем исполнении. — Вайс медленно поднимает голову снова, чтобы внять каждую деталь лица Сабины: так близко к ней подобраться она ещё не разрешала. У неё появились маленькие морщинки между бровей — наверное, потому что постоянно хмурится; небольшие лучики в уголках глаз, а на губах — плохо стертая вчерашняя помада темно-вишневого оттенка. И у Вайс проскальзывает отвратительно-грешная мысль: стереть эту помаду до конца своим не самым сухим поцелуем.       Не сейчас.       Сабина же фыркает — мгновением ранее недоуменно морщилась на реакцию Вайс, но та всегда была не от мира сего. Несмотря на преданность к науке, логики в её собственных действиях ровно ноль.       Она по-научному разглядывает Вайс в ответ — точнее, она пытается укрыться своим этим пресловутым, “научным” интересом, но на Вайс она никогда подобным образом не смотрела. Потому что не умела. Потому что Вайс, кажется, была единственной, кто вызывал в Сабине — Вайпер — тот самый человеческий интерес, который она в себе всегда отрицает.       — Свое имя, значит, моим голосом не помнишь… — Сабина тягуче начинает, цепляя Вайс на удочку — любопытная морда, любит узнавать, чем всё кончается. — … но помнишь, как выглядит моё тело без одежды?       И Вайс теперь не смешно. Но и злость — неподходящее слово. Сабина тоже любопытная, присущая всем учёным черта, просто делала это изворотливо, так, чтобы никто не узнал. С другими это, возможно, работало, но Вайс… Вайс всегда узнавала.       — Ты хочешь, чтобы я изобразила удивление от того, что ты лазала в моих вещах? Сабина-Сабина… — Вайс смелеет и переступает границу дозволенного, тянет руку к женскому лицу, но ее останавливают резким движением на полпути, не глядя. Вайс рвано выдыхает, склоняя голову вбок — чуть скучающе. — Ещё с момента, как я пришла в твою комнату, я прекрасно знала, чем ты занималась неделю назад, ошиваясь около моего кабинета. С отмазками и предлогами у тебя всегда было плохо. А подыгрывать тебе мне нравится.       — А у тебя — с взаимовыгодными предложениями. — Сабина пытается скалиться, напоминая, что гадюка здесь она. Вайс же не понимает, к чему она клонит. — Ты хочешь порисовать с натуры. Меня. Не пытайся этого отрицать: оставлять записи рядом с рисунками — это, конечно, верх глупости такой выдающейся учёной, как ты. Печальное зрелище. Но…       Сабина встаёт с постели, ведя за невидимый поводок — Вайс тут же поднимает голову вслед за ней, цепляясь взглядом за худую спину с проступающим позвоночником. Точечно помнит, где и как целовала. Тонкие лямки бархатной ночнушки небрежно висят на плечах, и Сабина их лениво поддевает пальцами.       — … Из этого можно извлечь выгоду для нас обеих. Чтобы ты отстала от меня. Раз и навсегда. — Сабина не поворачивается, когда произносит это.       — И какая же выгода в этом для тебя? Не думала, что позирование голой…       — Ты снимешь свою маску. — она перебивает, выпаливает резко, словно пистолетная очередь, чтобы не передумать. — Покажешь свое лицо. Уязвима я? Значит, уязвимой должна быть и ты.       Вайс отвечает не сразу. Сначала и вовсе слегка отпрядывает, вжимая голову в плечи.       У Сабины действительно всегда были лучшие взаимовыгодные предложения. А ещё с Сабиной они потеряли всякую связь после того, как Вайс была вынуждена надеть маску и почти что учиться жить — функционировать — заново. Неужели хочет увидеть уровень своего ущерба? Не испугается, как подопытная мышка?       — Договорились.

***

      Тонкая белая ткань одеяла неряшливо сползает с бедер Сабины, гармонируя с её бледностью; мелкая складка кожи на боку из-за позы, едва прикрываемая рукой, покоящейся сверху; и небрежная, почти безынтересная попытка прикрыть обнаженную грудь ладонью — Сабина не стесняется. Совсем нет. Вайс излюбила её так, что на каждом уголке тела оставила свой поцелуй — но от того и мучительнее. Вайс ведь смотрит, и те, казалось бы, давно забытые поцелуи начинают гореть, как, если бы, Вайс поцеловала её сейчас.       Но Сабина старается не смотреть: отвернулась уже как минуты две в скучающем ожидании.       Вайс же держит в руках альбом — тот, что у неё для особо грандиозных работ. Написано в нём совсем немного, но каждая страница несет в себе знакомый из раза в раз силуэт — худое, высокое тело и всегда с безупречным черным каре. А между металлических, аккуратных пальцев зажимается карандаш, в чем-то все ещё давая Вайс ощущение «человечности». Рисование — иллюзия наличия человеческого тела.       — Погоди. — Сабина ловит каждые движения удивительно точно даже боковым зрением, потому взятый карандаш не ускользает из её внимания и здесь. Она вдруг останавливает Вайс выставленной ладонью. — Ничего не забыла? — она невесомо обводит свое лицо пальцем, намекая Вайс на все ещё неснятую маску.       — Забылась.       Рисование взаправду является особой формой иллюзии человечности для Вайс. Она откладывает карандаш и тянет руки к своей маске. С особым усилием поддевает, пока не становится слышен характерный звук снятия механизма, слегка мотает головой, чтобы поправить волосы. Те короткие, концы едва касаются шеи, а Сабина помнит её с длинными, всегда собранными в хвост. Она вечно с умным видом причитала, что ей необходимо подстричься, что даже с высоким хвостом небезопасно находиться среди химикатов. Никогда не слушавшаяся её Вайс все же в чем-то послушала. И маска — другая, не как у Вайс — Сабины трескается на мгновение: неаккуратно и едва заметно — это прослеживается в её на мгновение округлившихся глазах, напоминающих далеко не гадюку, а, скорее, оленя в свете фар. Но она сдержанно молчит.       Шрамы от химических ожогов почти по всему лицу — рваный на верхней губе; длинный, проходящий от брови к нижнему веку; тянущийся полосой от скулы, задевающий переносицу — и Сабина почти что чувствует за это вину. Потому что их хочется аккуратно, «по-научному» рассмотреть, касаясь кончиками пальцев, поцеловать, как целовала Вайс — когда между ними было что-то нечто напоминающее любовь, всегда нежно-приторной была Вайс, а Сабина же никогда не понимала её одержимости шрамами на теле возлюбленной.       Теперь понимает.       Между ними повисает тишина: всё вокруг в метафоричном огне, а Вайс молча берет карандаш снова в руки и въедается взглядом в Сабину. Не своими роботизированными глазами, всегда со светло-желтым блеском, а настоящими, живыми. Которые Сабина всегда помнила, которые всегда смотрели за ней украдкой в лаборатории.       Карандаш шаркает по бумаге, Вайс сосредоточенно переводит взгляд с бумаги на Сабину и обратно. Легкий набросок, в который понемногу начинает вплетаться жизнь. Она не нарочно цепляется взглядом: небольшая паутинка шрамов, похоже, тоже от химических ожогов, на животе — коротко цокает языком, покачивая головой. Сабина своим привычкам не изменяет — как была неосторожной, так ею и остается.       — Знаешь, ставить галочку, что ты ознакомлена с мерами безопасности, когда это неправда, показывает твой уровень некомпетентности. — Вайс над ней подтрунивает, утыкаясь взглядом в альбом.       Сабина вопросительно вскидывает бровь. Прямота — самый настоящий враг Вайс. Но она осматривает свое тело в поисках подсказки и, ухватившись за шрам на животе, надменно вздыхает:       — Рассматривать такие детали совсем необязательно. Давать комментарии по ним в том числе.       — Ну как же, — Вайс делает наигранно-обиженный тон, фыркая, пока штрихует волосы на рисунке, — я же художница. Мне необходимо передать каждую деталь. Особенно если она мне нравится.       Сабина поджимает губы. Колкости в ответ не находится.       — Я получила этот шрам незадолго до того, как ты ушла из-за того, что… — Сабина и так почти бубнит, но не заканчивает предложение и отворачивается, закусив нижнюю губу: они обе и так знают, о чем речь. Она «прячется» ни то от неловкости, ни то от этой богомерзкой уязвимости, присущей людям.       Вайс же на мгновение прерывается, грифель виснет над бумагой, но не смущает своим взглядом. Короткое хмыкание, пожатие плечами, и Вайс возвращается к рисунку как ни в чем не бывало.       — Больно было?       Вопрос звучит настолько по-детски наивно, что у Сабины вырывается нервный смешок — она что, сейчас серьезно? Лицо Вайс было залито кислотой по неосторожности, а она спрашивает, было ли Сабине больно от химиката, случайно попавшего на её живот при опыте?       — Нет.       — Врешь. — с улыбкой в голосе констатирует Вайс, вырисовывая как раз этот шрам.       — А тебе-то что? — поморщив нос, Сабина в легком раздражении разворачивает голову к ней.       — Хочу знать, нужно ли его поцеловать.       Сабина чуть ли не давится собственной слюной:       — Что?       Маска Сабины — Вайпер — сорвана одним коротким предложением, безоруживая и приставляя пистолет к её сердцу. При всей её показной нелюбви к поцелуям каждый раз, когда Вайс касалась шрамов своими губами, Сабина зарывалась ладонью в её волосы; прикусывала щеки изнутри, чтобы не улыбнуться; тихо, неслышно даже для самой себя, но слышно для Вайс, хихикала ей на ухо от легкой щекотки. Она всегда была уязвима на прикосновения Вайс, а каждый шрам удивительно — или так казалось лишь Сабине — заживал лучше.       — Мне кажется, ты теряешь голову в…       Сабина осекается, потому что Вайс оказывается ближе, чем была. И ближе, чем ей вообще позволительно — Вайс умопомрачительно хороша в том, чтобы взывать человечность Сабины, вытаскивая из недр. Своими прикосновениями — особенно. Но Сабина не может возразить, когда холодноватые, металлические пальцы обрисовывают ту самую паутинку из шрамов на животе. Вайс же до болезненного осторожная, рассматривает и тихо восхищается, но большего себе не позволяет.       — Так и всё же… — она поднимает взгляд на лицо Сабины, огладив шрам, — … поцелуй нужен?       Человечности в Сабине больше, чем в ком-либо, только прячется под своей научно-химиковой бравадой. С корнем не вырвать, если не напиться собственного яда.       Сабина промаргивается несколько раз, сглотнув слюну:       — Да. Да, нужен.