Покурим?

Сырая ночь настигла тёмный, неменее мрачный город в самый неподходящий момент. Тьма просачивалась сквозь сухие ветки деревьев, которые слегка покачивались под грузом ветра. Сырость и мрак для этого города с совершенно несоответствующим названием стали той самой нормой, которая была очагом чего-то своего. Местные привыкли, а приезжие зачем-то в эту коррупционную дыру быстро возвращались назад. Этот город, казалось, в полной мере может высасывать всё живое: души, судьбы, надламывая сталь, ту, что непоколебимо остаётся под своей статью. Вот Надя и была той самой непоколебимостью до одного момента. Женщина, которая на своих плечах тащит покой неблагодарных граждан, которым лишь бы в душу наплевать. А как, когда её нет? Вот и Райкина свыклась со всем: со своей должностью, с периодическими смертями близких, но не с ним. В какой момент она так жестоко просчиталась? Где? Когда рядом оказался Боков, всё сразу полетело вниз по накатанной давно дороге. Только он это, наверное, не понимал. Первая встреча — укол за уколом, а потом слова: "Да разнимите их, блять, кто-нибудь!" И так до самого этого дня. Весь отдел был не особо рад приезду такого именитого следователя в одном лице и опера, как об этом можно было забыть, ведь он постоянно твердил Райкиной об этом, чтобы принизить. А куда принижать-то? Все сотрудники органов просились на дополнительные дежурства, лишь бы не слышать тех перепалок между ними. Сначала все как-то скептически отнеслись к приезду самого, аж блять, Бокова, но уже спустя пару часов взаимоотношения с начальницей не задались. Ведь обоим было незнакомо такое слово, как субординация. Многие шептались, идя по старому, но стойкому коридору; было тяжело не заметить компанию из офицеров и рядовых, которые слишком бурно обсуждали то, что обсуждениям не подлежит. Бóльшая часть ставила на то, что в конце концов они переспят, а вторая половина, но уже поменьше, говорила о том, что кто-то из них не выдержит и уволится. Только вот те, кто знал Райкину, к счастью или сожалению понимали, что та не уволится даже под дулом пистолета. Женщина, она и в ментовке женщина, но тут случай немного иной. Слишком деструктивная, с зорким взглядом на профессию и собственной рукой, которая систематически клепала отчёты в мэрию. Именно мэрия была единственным аспектом, который держал начальство, так скажем, на цепи, не давая тем самым переступить чётко выведенные кровавые грани. Надя знала, что очередная ссора с Боковым по поводу дела, которое не давало спокойно сомкнуть глаз, может обернуться для неё самым худшим кошмаром в её жизни. Несмотря на рабочую сторону, она слишком много думала, и не даром большая часть её окружения в один голос твердили: мол, разделяй личное и рабочее, иначе душа не выдержит. Но тут как раз и было то самое "но", о котором ей так кричали. Первое: души казалось, у неё и не было благодаря профессии, ибо тут ты либо человек, либо машина, идущая вперёд по крови и прочим внутренностям подводных камней органов. Второе: личного не было, как и рабочего. Она не чувствовала ничего и ни к кому, разве что кроме Бокова, но это было ничто иное, как сладкая ледяная ненависть. С чего понеслись их перепалки, никто не знает, но как всё это перешло в отдел, к сожалению, поведать можно только с литром водки, и то не единственным. Очередное убийство и новый вечер, который хотелось залить литром добротного коньяка из кафе "Огни". Но вот вместо огней новое место преступления на каком-то полигоне с максимально тупым названием. Крысы-мыши, но из грызунов она знала только верх мэрии, вернее, кандидата, мать вашу, Валентину Ивановну. Как эта тварь пробилась к верху, известно не одной Райкиной, но только в узких кругах отдела. Вот пока ехала на машине назад в отдел и думала об этом. Неужели они снова пересекутся? И мысли не о Бокове. Хуже. Проверка очередная и ненужная, по крайней мере, ей. Но нет, блять, мы же Курортный, столица мира, должны соответствовать Москве. Поэтому уже под дверью отдела стояла машина с московскими номерами. Надя, насмотревшись на тот ужас, переступить порог не успела, как её настиг желтоватый свет. Глаза заболели от резкой смены обстановки, и она шла по своим догадкам и знаниям, ведь даже если ей завязать глаза, она с лёгкостью доберётся до своего кабинета или туда, куда нужно будет. К сожалению, нужно было ей не в кабинет, а в ту самую злосчастную середину коридора, из которой параллельно ей показались две фигуры. Боков. И кто это, блять, подумала она, оглядев мужчину, который, вероятно, ей в отцы годится. Она мельком смотрела на Бокова, и за этот жест беспомощности, видимо, она себя никогда уже не простит, но об этом было некогда думать, потому что тот мужчина напротив явно ел её взглядом. Надя таких насквозь знает, ведь девять лет в ментовке, если не больше, подпольной работой, то этих мерзавцев видно издалека. Сначала слащавый флирт, которым она была сыта по самые не хочу, а затем кофе. Один и верный алгоритм, ничего нового, и Надю это чуть даже смешило. Подготовился хоть бы... Она в унылом неохотном жесте протянула руку, не снимая перчатки, и тут же почувствовала это самое прикосновение. Хорошо, что не к коже, уже что-то. Всё же она решилась ещё раз взглянуть на Бокова, который стоял впервые растерянно. Поэтому Райкина и это тоже осознала быстро: она уже часть корабля. Решила смириться на том моменте, когда изо рта московского проверяющего, который представился Валерием Козыревым, полились те самые приглашения на "кофе". Только вот кофе она не пьёт, предпочитает сигареты и коньяк, поэтому у того шансов не было даже на край поднятой юбки с её стороны. Но она пошла, сделав вид несчастной дурочки, оглядываясь на Бокова, который стоял, спрятав кулаки в карманы собственной кожанки. Боков думал не менее неё, и эти мысли занимали не только убийства рыжих, но и, та, чьи каблуки сейчас издавали отдаляющийся с каждой секундой звук. Следователь упирался в белёную стену, чувствуя каждую зазубрину и скол своими лопатками. Эта вынужденная мера была как доказательство их взаимной ненависти друг к другу. И он тоже это понимал, но принимал ли? Он видел в ней не только сурового мента, но также видел человека, который пиздец как ценит сигареты. Это, походу, единственный священный обряд, который их связывал. Иногда они просто молча курили в её кабинете по разным сторонам после самой сильной ссоры, которая действовала как наркотик. Как тот самый опиум с мёдом. Начнёшь — и не можешь остановиться. Или не хочешь. Вот Боков, к примеру, очень хотел завалиться спать, но вместо этого принялся выйти из отдела и пойти в круглосуточный магазин за пачкой сигарет. Курил он по привычке. Бросал, конечно, пару раз до этого блядского момента. Интеллигенция, думал Боков. Сколько дерьма тот сказал Наде, но он не думал, что она до такого додумалась. Уйти с этим недоразумением, что кофе пить? Интересно, а он знает, что та душу продаст за ручку сигарет и коньяка? Вот, видимо, предстоит узнать Валерке, что не все так просто к нему в постель прыгают. Хотя... бля, никаких "хотя", думал Женя. Хотя — это другие. Почему, если она к себе ближе, чем для перепалок словесных, не подпускает, то сразу под него стелиться будет? Или будет? Бля, не его ума дело, хотя это ему с ней работать. Женя понял, что в его мыслях слишком много этого "хотя", и это выражение поможет залатать пачка крепкого неопробованного табака. Что-что, а сигареты в Курортном и есть сигареты. Кто знает, может, у них тут и канапля неподалёку растёт. Вот Женя довольный идёт по тёмной улице, на которой всего один тусклый моргающий от любого ветренного порыва фонарь. Очередь была из пары алкашей да какого-то старика. Вот он и задержался, а потом решил, что сон для слабаков, и поэтому лучшим решением будет пойти дворами до отдела. Ведь с её ухода прошло два часа.

***

Два часа ада. Надя шла по тёмному коридору, который отдавал сыростью с улицы. Спокойствие и стойкость — синонимы к её имени и личности, надежда на то, что от неё когда-нибудь отъебутся, и она будет тихонько курить на подоконнике собственного кабинета за закрытой от всех дверью. В частности, от Бокова, и почему-то именно о нём она подумала тогда, когда дверь чужой машины хлопнула с противным скрипом. В автомобиле душно и тяжело, с ним тяжело, и без него тоже. Поэтому Надя не стала заострять своё внимание на этой персоне, которая так жадно вцепилась в руль, уже предвкушая всё дальнейшее, а та только посмеивалась, смотря в окно и наблюдая за чернотой вокруг. Ехали они в подозрительной тишине, но всего каких-то пару непродолжительных минут. Райкина подметила, что, видимо, у всех московских рот не закрывается, и каждый раз приходится закатывать глаза на эту пустую, не нужную ей болтовню. — Рассказывай, что у вас тут, а то я даже приуныл, — начал тот, сворачивая на очередном повороте. А Надя только слегка приподняла бровь, потому что в душе не знала, куда он её, блин, везёт. Но ей как-то было всё равно, потому что она знала, что сегодня ничего подобного на практике не осуществится. К тому же у неё и отчётов с собой не было, она всегда считала, что на какой хер они ей сдались. Почему она поехала? И вопрос в её собственной голове оказался прерван. — А я тебе чё, клоун что ли? — смотря на него с максимальным отвращением, произнесла женщина, сжимая кулак на своём колене. — Я, конечно, не настаиваю, но может, скажешь, куда везёшь хоть, м? — сбавляя тон на более мягкий, дополнила она. Райкина прекрасно знала, что с такими, как Валера, от природы недалёкими, надо так же тупо. Так же сладко и наигранно. Так вот, вернёмся к вопросу. Почему она, собственно, поехала? На этот дряной вопрос, от которого несло недоверием к себе самой, ответа, к сожалению, не было. Вернее, он был, но насколько точный и верный — это уже дополнительная пища для ума, которой Надя была предостаточно сыта. — А тебе куда надо? Можем прямо тут, — начал тот, и Надя шумно усмехнулась. Она перестала различать реальный смех и истерический, который ведёт к очередному срыву, который, в свою очередь, будет запит тонной коньяка и выкуриванием сотни сигарет за полчаса. Кофе так кофе, чё, она девочка, не привередливая, в рот не заглядывает, что предлагают, то и берёт, но не в этом случае. — Ты сейчас, блять, серьёзно? Вот так сходу? А вдруг я маньяк, м? Не страшно-то? - с театральной грустью говорила Надя. Этим её и бесило большинство мужиков. Если не все, конечно. Каждый человек или же животное, будем называть всё своими именами, видел в ней только мясо без души, а большего она была и не достойна. По крайней мере, она так считала. — Ты? Маньяк? - и тот рассмеялся каким-то диким смехом, а потом дополнил сквозь исторические вдохи. — Я, конечно, знал, что женщины о себе завышенного мнения, но чтобы настолько. Когда волк есть, зачем выбирать охотника? Сука. Снова эти метафоры, от которых охота блевать и пойти сдаться тому самому маньяку, который вот уже неделю активно орудует в городе. Надя вместо всего этого только тяжело вздыхает, как же это тяжело, думала она, поднося свою холодную ладонь ко лбу. — Тормози. - резко и чётко отрезает она. Единственный, кто переоценивает себя, сидит в метре от неё, если не ближе. И Райкина это понимает, но стойко выдерживает эту волну чужих амбиций, а те словно эпидемия, блять, не отмоешься. Валера только ехидно ухмыляется и сворачивает на обочину так, что машину начинает заносить. Тормоз из этих двоих только Козырев, который вот уже тянет свои ручонки туда, куда проверка адекватная не лезет точно, но Надя умнее. Намного. Она хватает его за выступающий галстук и тянет к себе, остро смотря в эти никчёмные глаза. Параллельно слышит, как замок на двери щёлкает, и понимает, что выход один. Через терзания и собственную юбку, но об этом позже. Он смотрит на неё как на самое желанное достижение в своей жизни, будто она премия и мировое признание, она то да, но для другого. Для того, у которого есть сигареты и мировое признание. — Не боишься, что хуй не встанет больше, м? - произносит она в паре сантиметров от его губ. А тот смотрит удивлённо, будто первый раз слышит хриплый мат. Но в этот момент она перекидывает одну ногу через его колено, а свободной рукой щелкает по кнопке, открывая дверь. Затем совершенно спокойно и легко открывает дверь, перекидывая вторую ногу и выходя с его стороны, чувствуя под ногами тот же сырой асфальт. Козырев, оставаясь под огромным впечатлением, только успевает посмотреть в сторону и видит Надю, которая с той же легкостью и надменностью поправляет юбку, опираясь на дверь его машины. — Бля, я поняла, что ты очередной мудак, но сигаретки не будет? — чуть наклоняясь, произносит она, пока ветер терзает темные пряди. Козырев, также пребывая в диком шоке, который поначалу был всего лишь удивлением, резко начинает мотать головой. — Ну, сука, вот никакого толку от тебя, Валер. Я с типами без сигарет не сплю, извини и спокойной ночи, хорошей дороги. В целом можешь дрочить по памяти, если тебе это поможет, конечно. Ивановне привет, можешь к ней подкатить. — И с хлопком закрывает дверь.

***

Боков идет в отдел медленным шагом, внутри, кроме табачного дыма, казалось, ничего и нет. Но что-то внутри было. То, что не давало ему спокойно курить в одиночестве. И вот когда до отдела оказалось рукой подать, он снова закурил, а затем, уже докуривая, вошел в здание. Время на часах он предпочел не смотреть, ведь каждый шаг — отдельная секунда. Отдельный стук под ребром. Но Боков знал, что время позднее, поэтому почему-то отдел стал ассоциироваться с ней, особенно по ночам. Таким сырым и глубоким. Сука продажная, сигареты на кофе не меняют, думал он не раз, но все равно возвращался к тому, что у нее хоть чуть-чуть мозгов есть. Но опять же, учитывая ее должность и Козырева, который изовьется лишь бы с кем-нибудь в постель запрыгнуть да проверить, что да как. Только вот Райкина не для этого совсем, она больше сигаретам отдастся, чем какому-нибудь Валере. К тому же Боков впервые был рад и надеялся, что вот репутацию Москве подпортил, и это сыграет ему на руку в таком нелегком вопросе. Райкина, конечно, безусловно неприкосновенная личность со своим идеалом, далеко не скрытым, только кому бы досталась, но не Козыреву. Боков понимал, что самое идиотское решение было её отпустить. Сейчас бы они снова ссорились, а после курили в тишине, слушая, как фильтр приятно трескается под напором пламени из потрёпанной зажигалки. Так было бы проще для всех. Он бы знал, что она сейчас в кабинете с ним, в какой-никакой безопасности, и вот где её искать-то сейчас? Ночь кругом, а по периметру Козыревы всякие. И вот мысль эту прерывает, открывая дверь её кабинета. Сначала он подметил свет за закрытыми шторами, который в моменте потух, вот и ждал возле входа, чтобы не пересечься с кем-нибудь, но никто так и не вышел, что Боков решил идти туда сам. Поэтому он сейчас стоял возле двери её кабинета, вот именно сейчас ему не хватало того самого хриплого спокойного тона, который постепенно превращается в поток оскорблений в ответ ему самому. Женя приоткрывает дверь и на том самом подоконнике во тьме видит силуэт. Видимость оказывается ужасной, но он почему-то не смеет нарушить эту тишину, а потому и проходит к столу, чтобы смотреть. Сигареты с собой сразу берёт и идёт. Надя спиной чувствует и слышит, как открывается дверь этого чёртового кабинета. Не стоит начинать первой и рассказывать, как она добиралась одна по ночному холодному городу в попытке добраться живой хотя бы до отдела ради единственной радости в её жизни — сигареты. Каково было её разочарование, когда она поняла, что сигарет нет, а толку от зажигалки без них никакого. Она сидит на подоконнике, вытянув ноги вперёд и облакотившись на ледяное окно, из которого видно почти весь город, который уже, вероятно, как три часа пребывает в спячке. Надя бы тоже спала, да не спится, сигарет нет, сна нет, только Боков с этой тишиной. — Поговори со мной, заебал, — начинает она первой, ибо от этой тишины тошно становится, особенно когда понимаешь, что есть человек с ней в одном помещении. Она не смотрит на него, а вот Боков продолжает пилить фигуру в лунном свете. Он не видел ничего, кроме этого спокойствия и усталости, ведь ему казалось, что такие, как Райкина, не могут устать. Оказалось, что это её привычное состояние продолжительностью уже около десяти лет. Юбилей целый, вот он и поздравить решил. — Ну нихуя. Заебал? Поговорить? — делает уверенный шаг, разрезая сухой воздух. — С первым согласен, а вот со вторым не очень. Чё как, проверка? Далеко уехала? Прошла? Она знала, что это дохлый номер, как и каждый его звук. Это Боков подъёбы и желание делать больно другим у него в крови. Большего она, к слову, и не ждала. — Не далеко, Валера, твой гандон редкостный, не курит даже, а так не интересно. — На самом деле это был тот предлог. Она сама курила, и её окружение тоже, поэтому было решено оставлять только себе подобных. Боков слишком идеально подходил на эту роль, что аж бесило. Женя на это делает только шаг ближе, прислоняясь к выступу, от которого начинается подоконник, и протягивает ей сигарету из шуршащей пачки, недавно купленной. — Покурим? — предлагает тот, видя тот самый огонёк. Райкина в ответ только ноги с подоконника сбрасывает, как бы уступая, и параллельно берёт сигарету из крепкой руки. Ссоры ссорами, а сигареты для обоих святое. Поэтому Женя и садится рядышком, но какую-то дистанцию держит, вместе с этим плавно поджигая сигарету сначала ей, потом себе. Этот жест весьма резкий и динамичный, но такой значимый, по крайней мере для него, и сам Боков был рад тому, что она не может залезть в его голову. Надя смотрит на сигарету и почему-то не решается сделать ту самую первую тяжку после всего произошедшего. А может ли она курить, как прежде? С ним, на этом окне, его сигареты. В целом без разницы. — Эх, Надя, Надя, блять, запугала бедного мальчика... — с ухмылкой начал Боков, скрестив одну свободную руку. Она только спиной на стену, а вернее на выступ, облокачивается и смотрит сначала на него, потом на сигарету, которая начинает тлеть. Их взгляды на секунду встречаются на той самой первоначальной позиции. — Бедный мальчик, в натуре мальчик. Пусть катится отсюда, — и вместе с этим делает первую затяжку, но не такую глубокую, как обычно. Теперь для неё это поверхностный ритуал, да и после инцидента она ощущала на себе какую-то липкую грязь, хотя за её спиной и репутация, и стаж должности. Казалось бы, что ещё нужно для счастья? Как оказалось, достаточно, но на данный момент сигареты — самая настоящая ценность без цены. Женя в то же время делает слабую затяжку, странно ведь его принцип курения — чтобы дым, как и мысли, доставали до самых лёгких. В кабинете темно, а из щелей изредка поддувает холодный воздух. Мужчина смотрит ещё пару секунд на тлеющую сигарету в её руке и понимает, что сигарета тоже довольно быстро от воздуха сгорает просто так. Слишком смело тот тянется за очередным табачным изделием, хотя в кармане остаётся всего одна нетронутая никем сигарета. — Вот блять, — ругается вслух следователь. Та только усмехается, не судьба значит, а жаль, но вот судьба с ней играет злую шутку не первый год. — Будешь? — первым спрашивает и приближается почти на половину от их расстояния. Надя подвоха не замечает, сигарету последнюю он ей отдаёт, потому что знает о том, что никотиновая зависимость и ещё херь, от которой ломает сильнее, чем от наркотиков. Вот и готов терпеть всё это. Она только без ответа берёт протянутую сигарету и прикуривает, как-то пристально смотря на него угнетённым взглядом от прошедшего дня. Сама не понимает, как затяжку глубокую делает и оказывается ближе к его лицу, которое в свете луны выглядит незаконно особенным. И эта особенность включает в себя параметры идеального навыка курения. — Ты же в курсе, что Козырев спиздел про сигареты? — смотря на её руку с петляющей сигаретой перед лицом, спросил Боков. Но этот вопрос был крайне замедлён и не к месту, что ли... Надя смотрит на него пару секунд, пока дыма станет достаточно, и, выпуская его, еле слышно и хрипло произносит: —Да, и мне плевать. Затем аккуратная струйка горячего дыма летит к лицу напротив, которое находится в паре сантиметров, пропуская через мелкое расстояние лунный свет от окна. Но Боков, вместо того чтобы просто пропустить этот дым через кожу и оставить то наслаждение, которое мучает его по ночам, вдыхает его, создавая медленно некий извивающийся поток с привкусом табака. Его губы вытягивают это изобилие стока дыма в лёгкие, оставляя за собой пару сантиметров между ними и полное непонимание происходящего. Надя мельком успевает посмотреть на его лицо перед тем, как осознаёт, что дым не рассыпается, а идёт к нему и тихонько возвращается обратно. Только секунда проходит, и его мужская массивная рука протягивает её за шею, не оставив и миллиметра между ними. Глаза закрываются, но остаётся чувство дыма и вкус табака на чужих губах перед тем, как воздуха станет в разы меньше. Сердце ожидает с тем же замиранием, когда поток воздуха станет реальностью, а не частью выпускаемого дыма. Лёгкие перестают функционировать на пару секунд, и от этого становится хуже; приходится смириться с низкой выдержкой никотина и осторожно выдыхать оставшийся дым. Расстояние, казалось бы, возвращается, но глаза, непонимающие, а ведь так ярко горящие в этой тьме, понимают, что всё это ненадолго. Он не замечает того, что его рука всё так же лежит на её шее, откидывая волосы назад и создавая некое притяжение. Сигарета начинает тлеть, и им не надо слов, чтобы говорить друг с другом, ну, кроме тех оскорблений, конечно. Поэтому она подносит сигарету к его губам, чтобы он затянулся последней заветной тяжкой. И всё по тому же кругу: дым втягивается в лёгкие, пропитывая собой всю ту отдушину, которая в нём осталась. Хотелось передать хотя бы часть её через тот дым, который по той же схеме остаётся горьким привкусом у неё на губах, который сейчас с особой осторожностью втягивают эту плавную струю. Он старается как можно медленнее протянуть этот воздух, в котором она будет нуждаться через пару минут, но на всё это становится плевать, когда он первым тянется. И это не значит, что он сдался, это значит, что он выиграл. Выиграл перед своими чувствами, перед достоинством Козырева, которого никогда не было. И вот губы снова накрывают, чувствуя тепло, которое с особой скоростью разливается по телу, когда от той струи ничего не остаётся, кроме двух слитых воедино губ. Две секунды остаётся до того, как обоим потребуется воздух, и те самые секунды становятся началом чего-то нового, не той вражды, а скорее общей победы. Его вторая рука перехватывает сигарету и тушит о край подоконника, не видя ничего, но тут её ладонь перехватывает его руку, отстраняясь и делая судорожный вдох. Проходит пару секунд, и она первой спрыгивает с окна, смотря на него с той же холодной, еле скрытой ненавистью. Ненавистью за то, что, блять, этот дебил не додумался закрыть двери раньше. — Ты еблан? — спрашивает он, идя чётко к выходу. Боков же сидит, пересиливая себя, чтобы лишний раз не наехать, да он и не собирался в принципе. — Двери, Боков, надо закрывать. — И её рука поворачивается вместе с ключом, когда он, сидя на том же подоконнике, слышит заветный щелчок. Затем секундой она возвращается на тот же подоконник, до пластика прокуренный, и смотрит на него со своим мнимым спокойствием. Он в немом ответе спрыгивает с подоконника и становится перед ней так, что чужие колени упираются в торс. Снова смотрит, будто спрашивает согласия, но так, чтобы не слишком видно было. С его стороны это тихое молчание, и на слабый кивок только как на зелёный прёт, что рука за шею не сильно, но прижимает и вдавливает в чужие губы, пока оба не ловят тот самый темп. На губах до сих пор ощущается вкус сигарет. Надя, конечно, знала, что тот курит дрянь, но сейчас это было не важно. Из зависимости здесь остались только пара губ, которые слишком незаконно близко друг к другу. Это был первый раз, когда Райкиной пришлось наплевать на все законы и забить на всё той самой сигаретой, которой хватило на две самые большие тяжки, от которых, не менее вставляло. Но секундой ранее оба остановились, смотря друг на друга и ловя те самые блики в зрачках. — Погоди... а Козырев? — тупой вопрос, но с достойным ответом. Надя подмечает незаметную реакцию, которая, вероятно, вызвана ревностью. Было бы к чему ревновать. — Женя, блять, нахуй Козырева, — кляня свою холодную руку с горящими пальцами от прошлой сигареты на его плечо, произносит она, глядя в самые глаза. И Боков не тормозит, так же спокойно, но со своей мягкой резкостью целует, только руки скользят по талии, но весьма аккуратно, чтобы лишнего подзатыльника не получить. У неё то рука тяжёлая, проверил, больше желанием не горел. Но в один момент, незаметно для неё самой, его левая рука подхватывает низ коленей, тем самым поднимая силуэт с окна. Жест резкий и непонятный, но она знала, что тот удержит в любом случае, и, не разрывая поцелуя, он рывком опускает её на стол. Не зря стоит, отчёты отчётами, но в любом случае курить она с отчётами явно не будет. Он становится напротив, чувствуя телом её собранные колени, которые как струны вытянутые и холодные. Одна его рука так же располагается на шее, но более мягко, а вторая падает на талию, притягивая ближе, пока её руки держат мужские плечи, вдавливая пальцы через рубашку. И когда воздуха становится критически мало, тот выпускает чужие губы, сказанно, двигаясь от щеки до шеи, оставляя за собой едва заметную прохладную дорожку вниз до ворота рубашки. Она только взглядом ведёт по его меняющейся фигуре, и ей остаётся только смотреть на его макушку до одного момента. Пока он ведёт ситуацию, и это не может не радовать, только вот интересно, сколько же ему понадобится времени, чтобы забыть этот чёртов город. Даже дело раскрывать особо не хотелось, потому что его губы с особой нежностью, но силой, вдавились в кожу, заставляя ту резко упереться в его мускулистое плечо. И вот когда её лоб чувствует под собой предельную рубашку, она чуть расслабляется, хватаясь своей рукой за его предплечье, как за самое ценное, что у неё когда-либо было. Но он не останавливается, понимает, что выиграл, хотя осознал это ещё раньше, когда переступил порог этого кабинета. И вот его губы осторожно, но чётко скользят по бархатной коже в районе пуговиц воротника, приближаясь к середине, пока её свободная рука движется по его шее и затылку. — Блять... — хрипло вздыхает она в мужское плечо, когда тот на секунду останавливается, чтобы перевести дыхание. Разум, почти отключённый, перестаёт думать так, как должен, поэтому, вероятно, завтра обоих настигнет лютый отходняк, но пока только два тела в закрытом кабинете. И стоило Бокову поднять взгляд, как его правая рука движется по спине так мягко, что ей в моменте захотелось его пнуть, но она сдержалась. Только щелчок в голове проносится, как в дверь кабинета начинает кто-то стучать. И главное — с особой настойчивостью. — Вот теперь точно, блять, — не отстраняясь от неё, выдыхает он.