Mus parturiet montem

Parturient montes, nascetur ridiculus mus.

Гораций, «Ars Poetica» (стих 139)

             …С того вечера Ланда больше не докучал ей, словно вовсе позабыв про существование «Ле Гамара» и его юную хозяйку. Словно в тот вечер вопрос был оговорён и закрыт окончательно. Шошанна не верила, что может отделаться от австрийского питбуля одним мерзким, липким вечером, после которого она час оттирала кожу мочалкой, пока та не пошла красными пятнами. Но подвох пришёл не угрюмым бестактным майором, хотя она и ожидала появления Хеллстрома на пороге кинотеатра в любой день из тех двух месяцев. Нет. Дьявол действовал извращённей.       Она не обратила внимания на график. В оккупированной Франции у всех женщин были с этим некоторые… проблемы. Стресс сказывался на каждой по-своему.       Но сигнальной ракетой стал запах.       В то утро, когда её вывернуло наизнанку над раковиной в тесной туалетной комнатке для сотрудников, Шошанна списала всё на нервы и испорченные консервы. Ей было не до того — через три недели в её кинотеатре должны были состояться «особые гости» и Марсель носился с плёнкой, как заговорённый. О случившемся он не знал.       Тошнота возвращалась. Каждое утро. А потом пришла слабость и странная, липкая чувствительность ко всему: к запаху жжёного попкорна, к табачному дыму, въевшемуся в шторы, к самим сигаретам и — неожиданно — зубной пасте с мятным вкусом.        Она сидела в своём кабинете, сжимая край стола побелевшими пальцами, и смотрела в одну точку на стене. Отражённая в старом пыльном зеркале на стене напротив Шошанна до последнего отрицала то, что не могло быть не очевидно. Мир сужался до размеров мышиной норы.              Только не это.              Восемь недель назад он пришёл в этот же кабинет по её душу. Ганс Ланда никогда не отпускал своих жертв. Убивать еврейку в 1944 году не было смысла, но, если он не закончил своё дело в сорок первом, значит, теперь мог вынести из этого ошибочного существования пользу. Карать или щадить что тогда, что сейчас было полностью в его руках. Отпустив девчонку в первый раз, он не собирался вечно играть в милосердие.       Уткнувшись щекой в полированную гладь рабочего стола, Шошанна плакала и кусала губу, изо всех сил сдерживая застывший в горле крик. Под чужой хваткой на заломленных за спиной руках наливались кровью синяки, а режущая боль между бёдер ни на мгновение не утихала, и хотелось просить лишь одного: пощады. Тогда она считала секунды, оставшиеся до того момента, когда её убьют или отпустят. Он отпустил. Но перед этим…       Охотник на евреев Ганс Ланда действовал методично. Как всегда. Он взял то, что посчитал своим трофеем. Ткнул её носом в её же рабочее место, заламывая руки и задирая подол платья выше талии, по-хозяйски сжал плечо до задушенного шипения-скулежа и надавил, заставив податься назад. Она взвизгнула, дергаясь обратно, но он впечатал её в столешницу и брал неподатливое сухое нутро до тех пор, пока не кончил с резким выдохом.       —Упс… — перед тем, как выйти, он склонился и с издевательской заботой отодвинул спутавшиеся волосы с зареванного лица. — Признаюсь, Шошанна, ты обладаешь надо мной совершенно страшной властью. От тебя невозможно оторваться, — распалённое дыхание обожгло ухо, влажный язык облизнул крохотный аметист в золотой окантовке, и на прощание зубы прикусили мочку, перекатывая серёжку во рту.       Он отстранился, парой движений проворно привел себя в порядок и с издевательским «Au revoir» вышел, не думая о последствиях, потому что для него их не существовало.       А для неё — существовали. И теперь это «последствие» жило внутри неё.       Шошанна вскочила и заметалась по комнате. От стены к стене, как дикая кошка, впервые оказавшаяся в клетке. Ей хотелось разбить зеркало. Разбить своё отражение. И осколком вырезать из себя монстра и разбить о тысячелетние камни парижских улиц.              «Что делать? Куда идти?»              К врачу? К немецкому врачу, который тут же донесёт «охотнику на евреев», что его любимая «малышка-кинозвезда» беременна? К подпольному? В Париже полно мясников, которые за пару франков выскоблят матку, но умрёшь ты или выживешь — дело случая.              Она металась по тесной комнатушке, зажимая рот ладонью, кусая до крови губу, чтобы остановить подступающую истерику.       Нужно было действовать тихо. Найти знахарок, старых мудрых женщин, что жили в Париже в любое время и всегда знали, как избавиться от нежелательных последствий, попросить у них травы, снадобья, возможно, таблетки, но так, чтобы никто — слышишь, Шошанна, никто — не узнал.       Ни Марсель. Ни малочисленные знакомые, что могут случайно застать её в сомнительных трущобах. Ни патрульные, что первым делом донесут о подпольном абортарии и пресекут это дело, лишив парижанок не только свободы политической, но и жизненной, свободы от родительства над маленькими ублюдками. А главное — не должен знать Ланда. Не должен даже заподозрить. Судя по тому, что за два месяца он так больше и не переступил порог «Ле Гамара», она ему наскучила. Стала пустым местом. Просто французской девчонкой, которую он однажды… ну, скажем так, «проинспектировал». Если он узнает, если до него дойдёт хоть слух, то она носит его ребёнка, он не оставит ей выбора. Он либо заберёт дитя себе, либо убьёт её, чтобы скрыть следы собственной минутной слабости.       Она остановилась, тяжело дыша, и прижала ладони к плоскому пока животу. В отражении на Шошанну смотрела волчица, и глаза у той полыхали огнём.       — Ты умрёшь раньше, чем родишься, — прошептала она. — Прости. Но я не дам тебе жизни.              

***

             Трёх недель оказалось слишком мало, чтобы уместить все дела, запланированные на это время. Записать видео. Проявить плёнку. Найти того, кто совместит кадры со звуковой дорожкой. Договориться о работе без лишнего шума и доноса. Склеить фильм. Не попасться во время любого из перечисленных этапов. Времени катастрофически не хватало, и полностью поглощённая общим делом с Марселем, — это важнее! — у неё совсем не оставалось ни сил, ни времени, ни места в сознании, чтобы больше узнать о том, как избавиться от этой щекотливой ситуации.       А время шло.              Шошанна похудела, побледнела, но держалась. Её план был прост: найти надёжного человека, заплатить любые деньги… Но время шло, а страх парализовывал лишь сильнее. Каждый день она откладывала решение на завтра. Живот пока не округлился, но внутри уже поселилась странная, пульсирующая тяжесть, которая напоминала о себе каждую минуту. Она знала, что на таком сроке это невозможно. Никто не может пинать её изнутри. Нечему там пинаться. Она отрицала даже мысль о том, что это чудовище внутри может приобретать форму человека. Но всё равно чувствовала это против воли и здравого смысла. Она носила под сердцем убийцу. И никогда об этом не забывала.              А потом настал день премьеры.       Весь цвет Третьего Рейха в её фойе. Шошанна стояла на балконе, сжимая в ладони цепочку тряпичной сумочки. В ней лежали карманный кольт и новенький коробок спичек. Она выискивала взглядом Фредерика Цоллера, своего «героя», и готовилась к самому важному свиданию в своей жизни — свиданию с местью.              Она старалась не думать о том, кто обеспечивает безопасность на этом вечере.              Ганс Ланда замер в тени колонны, сливаясь, становясь подобием тени. Сверху открывался прекрасный вид на всё руководство Германии, и это руководство доверяло ему, подставляло потные шеи, оголяло мокрые от духоты лысины, вкладывало удила в лапы своему преданному псу, позволяя окунуться в веселье и бестолковую, пустую болтовню. Он курил, наблюдая за толпой, и думал о своём. О бесталанности «звезды» вечера, о недалёкости министра просвещения, о невыносимой скуке… и о ней.       Он поймал себя на том, что уже несколько минут сканирует помещение в поисках хозяйки. Маленькая киношница. Ещё тогда, в кабинете, она его позабавила. А после — он отпустил её, но образ остался. Упрямый подбородок, глаза, полные ненависти, которую она даже не пыталась скрыть. Это было красиво. Возбуждающе.       Улучив момент, когда суета вокруг премьеры достигла пика, он скользнул в служебный коридор. Ему не нужен был проводник. Ланда знал план здания лучше, чем его владелица.       Дверь с надписью «Salle de contrôle» тихо скрипнула, приоткрываясь, и столь же негромко затворилась.              …Шошанна вошла в аппаратную, бормоча под нос ругательства и проклиная навязчивого снайпера и весь немецкий род. Ничего, осталось совсем немного. Сегодня их киноплёнка показывается в последний раз. Уже завтра она вздохнёт спокойно, сходит, наконец, к врачу и вычеркнет последний испорченный кадр.       — Как же я вас всех… — злобно прошипела она, упираясь ладонями в стол. Эти три недели вымотали её, Шошанна чувствовала, что слишком устала: устала от подготовки, устала от вечного напряжения, устала носить в себе тяжесть этого. Осталось недолго, утешила она себя. Осталось буквально чуть-чуть.       Она глубоко вздохнула и прикрыла глаза, распрямляясь. Но они тут же распахнулись сами, взметнулись вверх чайкины крылья бровей, а лопатки остро свелись под платьем, когда дверь позади неё скрипнула и захлопнулась.              — Мадемуазель Мимьё, — промурлыкал Ланда, запирая за собой дверь. Щелчок замка прозвучал выстрелом. — Какой успех! Весь Париж у ваших ног. А вы прячетесь здесь, в мышиной норке. Нескромно.       — Полковник, — голос её дрогнул, но она прикусила губу, прежде чем продолжить, и это, как ни странно, помогло. — Сейчас неподходящее время. Мне нужно…        — Время всегда подходящее, Эммануэль, — он сделал шаг вперёд, и комната сжалась до размеров гроба. — Или тебе больше нравится, когда я говорю «Шошанна»?       — Вам здесь не место. Ваши коллеги в зале.        — Мои коллеги пришли смотреть кино, — Ланда сделал ещё шаг. — А я предпочитаю живую картину.              Он двигался медленно, не сводя с неё глаз, безупречный, улыбающийся. И в этой улыбке не было ни капли нежности. Шошанна интуитивно попятилась, но врезалась в угол стола. Сердце зашлось, как заяц в силке, и невольно она подняла руку вверх, прикрывая грудь, пытаясь приглушить отчаянный грохот изнутри. Не дай бог, чтобы он услышал. Не дай боже, чтобы почувствовал.               — Не надо, — выдохнула она.        — «Не надо»? — улыбку Ланды можно добавлять в чай вместо сахара, вот только грязный лёд у зрачков никогда не растает, его не разжалобишь. — В прошлый раз ты была сговорчивее. Я соскучился, Шошанна. А ты?        Он приблизился вплотную и, не церемонясь, схватил её за затылок, впиваясь пальцами в волосы и оттягивая назад. Шошанна дёрнулась, выставив ладони вперёд, упираясь ему в грудь.       — Нет! Отпусти!       — Тише, тише, — прошептал он, приближая губы к её шее. — К чему нам эти глупости? Ведь мы взрослые люди. Или ты забыла, что бывает с непослушными девочками?              Она билась в его руках, как птица. Это было не похоже на ту покорность, что зацепила его в прошлую встречу; скорее паника. Какая-то животная паника. Ланда нахмурился. Это было неправильно. Не так. Она должна была затаиться, как в прошлый раз, или огрызаться. Но не биться в истерике, пытаясь защитить… что?        — Прекрати! — рявкнул он, теряя терпение, и сжал пальцы на мягком цыплячьем горле, в следующий миг приложив затылком о столешницу. Смахнув обрезки плёнок и прочий мелкий мусор на пол, он уложил её на холодное дерево поперёк. Сдавил посильнее, не обращая никакого внимания на тянущиеся к его лицу птичьи лапки. Другой рукой скользнул под обтягивающий низ платья и поднялся вверх, задирая юбку, сжимая округлое бедро ровно над границей чулка.              Шошанна зажмурилась. Больше всего ей не хотелось, чтобы то, что произошло много недель назад, повторилось. Снова чувствовать хриплое дыхание на лице, липкие прикосновения к коже, отвратительное пыхтение и эту разрывающую боль внизу. А как же это? В голове горящим колесом завертелась единственная мысль: если он добьётся своего сейчас, то навредит ему.              Она вдруг перестала вырываться и сделала то, чего он никак не ожидал. В последнем отчаянном порыве она ударила его выше кисти, сбивая руку с горла и, схватив её обеими дрожащими ладонями, потянула вниз, прижимая к своему животу.        Ланда непонимающе сощурился.        Его пальцы на мгновение дрогнули, коснувшись тугих мышц пресса, прикрытых тканью платья. Его ладонь не почувствовала бы ничего — если бы он просто гладил. Но он чувствовал напряжение её тела, отчаянную хватку пальцев на своей руке, удерживающую на месте, и, главное, он чувствовал сопротивление. Неясную, едва различимую под пальцами твёрдость там, где её быть не должно, размером с яблоко.       Как давно он здесь не появлялся? Месяца два? Три? Признаться, ему было чем заняться. Самоуверенные партизаны-ублюдки не оставляли в покое одиночные патрули на просёлочных дорогах, пока дурные вести из малюток-деревень долетали до Парижа и требовали его особого внимания. Киношницу-евреечку пришлось оставить, даром, что иногда так и хотелось наведаться вновь.       В голове щёлкало, проворачиваясь секундой стрелкой. Бледность. Их последняя встреча. Её отчаянное желание показать… что-то?       Он застыл.               — Ничего не чувствуешь, сволочь? — выхрипела Шошанна ему в лицо, оскалившись, голос её был полон такой ненависти, что у нормального человека кровь застыла бы в жилах. — Твой ублюдок явно соскучился по папочке.              Атмосфера в комнате изменилась мгновенно. Сексуальное напряжение, злость, власть — всё схлопнулось в одну точку. Туда, где его рука лежала на её животе.        Ярость, готовая выплеснуться на неё за сопротивление, исчезла так же внезапно, как появилась. Это было страшно — эта перемена. Только что он был хищником в прыжке, и вот уже стоит, замерев, с абсолютно пустым, вымороженным лицом. Он смотрел на неё сверху вниз немигающим взглядом. Секунда. Две. Минута.              Тишина. Только за стеной, словно за много километров отсюда — едва различимый шум. Верхушка Третьего рейха занимает свои места в зале.              А потом он рассмеялся.              Это был негромкий, пробирающий до дрожи, вибрирующий смех, который начинался где-то в груди и вырывался наружу сквозь стиснутые зубы. Он встряхнул ладонью, отбрасывая её руки, и выпрямился. Шошанна медленно, опасливо подтянулась и села на краю стола, поправляя платье и поджимая ноги.       — Ты… Ты ещё и залетела от нациста? — отсмеявшись, Ланда покачал головой, всё ещё улыбаясь, и в его голосе сквозило неподдельное, почти отеческое изумление.       Он провёл ладонью по волосам, поправляя безупречный пробор.       — Шошанна, Господи Иисусе, — он почти простонал это имя с немецким акцентом. — Я не перестаю удивляться твоим талантам! Мало того, что ты выжила, мало того, что обзавелась кинотеатром, так ты ещё нашла, от кого понести — и в какое время! Это… это sorprendente.        Он смотрел на неё с таким выражением, словно она была редкой диковинкой, говорящей мышью, которая не только выжила, но и умудрилась принести приплод от кота.       Шошанна молчала, вцепившись в край стола. Она ждала приговора.              Но Ланда лишь потянулся, медленно, почти лениво, отступил на шаг. Поправил китель, разглаживая несуществующие складки. Свет лампы блеснул на его нашивках. Через мгновение перед ней снова стоял безупречный полковник с первой полосы «Pariser Zeitung».       — Ну смотри, девочка, — произнёс он нарочито спокойно, и в его тоне не было угрозы. Был холодный, расчётливый интерес. — Не натвори теперь глупостей. Береги… наше сокровище.        Он усмехнулся уголком губ, бросил последний взгляд на её живот — оценивающий, собственнический, взгляд-прикидка, — и, развернувшись, вышел вон, бесшумно закрыв за собой дверь.              Шошанна осталась одна. Она медленно сползла на пол, обхватив колени руками. Плечи её била крупная дрожь. Он ушёл. Он ничего не сделал. Он просто… оставил её. Она прижала ладони к животу, где всё ещё чувствовалось тепло его руки.              — «Кусочек сердца, кусочек ада       Мы делим с тобой, как листок шоколада…» — раздалось негромкое насвистывание из коридора. Насмешливое, издевательское и удаляющееся.       Глупые строчки неизвестно кем придуманной песни оседали на языке желчным привкусом, въедались в мозг. Хотелось блевать.       Теперь у них с Ландой действительно было кое-что на двоих. Глупый, бесполезный, беззащитный комок плоти, который она должна была защищать от всего мира. Даже от его отца. Особенно от его отца.       Шаги за дверью становились всё тише, всё дальше. Словно грохот отдаляющейся грозы, что прошла, только вот солнце после нее так и не вышло из-за завесы облаков. Шошанна почувствовала, как в ладонь словно тычется большой холодный собачий нос. Никаких собак не было, разумеется. Была лишь она и маленькое последствие, вопрос с которым необходимо было решить в самые короткие сроки.       Ты — мой. Только мой. И если кто и решит, жить тебе или нет, то это буду я, а не он.       Шошанна оторвала взгляд от своих коленей и откинулась затылком на выдвижной ящик стола, ручка впилась в основание черепа, заставляя поморщиться. Небольшое зеркало в простой оправе тускло смотрело с противоположной стены.