Braver Hund

– Васильев, ты чего? Уступаешь желание фрицу, вот как, значит? – пьяно икнув в конце, язвительно выдал лейтенант Соболев. Его недолюбливали за острый язык и на трезвую голову, а после пары стопок он был и вовсе невыносим. В воздухе витал запах спиртного, аромат горящих в камине дров и жареного мяса. Ужин в доме Николая Юрьевича оказался на редкость приятным: собравшиеся смеялись, спорили, и, конечно же, заправляли хорошую беседу крепким. Никто толком не понял, как именно в немногочисленный список приглашённых попал Александр Штефанов, но вот, шёл уже третий час, как он сражал наповал всех собравшихся своим снобизмом, приправленным остроумными шутками. Сидели за столом и давние знакомые хозяина дома – Станислав Васильев и его верный товарищ со звучным прозвищем Мятежник. – Ой-й, да как обычно, Штефанов перевернул всё, собака, с ног на голову, а вы и рады верить! – не удержался от едкости в ответ Стас. – Пить надо меньше, воины. – Mein Gott, Стас Васильев, неужто я слышу страх в твоих словах? – немецкий акцент, обычно незаметный, сейчас проявился, особенно сильно на моменте обращения по имени. В полутьме гостиной губы историка тронула лёгкая улыбка, особенно чарующая вкупе с горящими – от выпивки ли? – глазами. С виду ничего паранормального в этих словах нет, тем более, зная склонность Александра к такого рода провокациям... Так ли всё обычно, как на первый взгляд? – Да трусит он, видно же! – вторил совсем оттаявший от алкоголя Соболев. – Это я-то?! – Стас взревел. – Ну давай, Штребух, выдавай желание. Только молю, давай на нашем, а то, сам знаешь, я в немецком не ахти, – переходя в линию защиты, с издёвкой дополнил он, принимая также нарочито мученический вид. Николай, не выдержав, разразился смехом. Мятежник, и до этого безучастный в диалоге, тихо хмыкнул в стакан. Александр усмехнулся. – Как пожелаешь, дорогой друг! Сейчас, подожди-ка, дай подумать... – театрально приложив палец к губам, добавил он. – Хорош тянуть кота за яйца, а! Шнэле-шнэле, или как там у вас говорят, – нетерпеливо выпалил Стас. Александр хихикнул. – Das ist fantastisch! Делаешь успехи, – смешливость в карих глазах историка сменилась на плотоядный блеск. – Собака, значит... А погавкать сможешь? Лейтенант Соболев поднял ещё больший хохот. – Да ладно, и это всё? – не до конца веря в происходящее, осадился краском. – ...на коленях, – чертинки в глазах Штефанова расплясались вовсю, теряясь в отблесках огня неподалёку. Стас побагровел. – Ты вот эти свои закидоны диктаторские оставь! Нормального б чего придумал! – М-м-м, прав, значит, оказался Herr Sobolev. Струсил-таки. – Я?! Да ни за что в жизни! – голос Станислава едва заметно, но дрогнул. – Тогда на колени. Schneller, schneller, Mein Freund, – сталь в голосе Александра прозвучала холодным лязгом, подобно удару цепи по каменному полу. Напряжение повисло невидимым проводом под потолком. Мир постепенно кололся надвое: на тот, где лейтенант вовсю хохотал от разворачивающегося спектакля, и на тот, что ютился в манящих тёмных глазах напротив. Было в них что-то не от мира сего, магнетическое, зовущее. Провокациям Стас поддавался легче, чем дворовый пёс на кусок мяса, но сдавать позиции так быстро было не в его стиле. Товарищи, совсем распоясавшись – даже обычно тихий Мятежник добавлял от себя – галдели, будто школьники, наливая себе ещё. Гогот и звон стаканов тонул в белом шуме в ушах, нарастающем с каждой секундой продолжающегося зрительного контакта. Ресницы за стёклами пенсне подрагивали, придавая ещё больше шарма бледному лицу. Нет, так продолжаться не может. Один, всего один, этот взгляд чудом вмещал в себя желание, контроль и бескрайнюю бездну – не успеешь оглянуться, как ты уже летишь куда-то в сладостную тьму, забыв обо всех должностях, обязанностях, быте и даже собственное имя. Васильев знал – от этого человека веет опасностью, умело скрываемой за маской великодушия и напускного спокойствия. Опасностью и чем-то диким. Необузданным. Неподвластным обычному человеку. За этим хочется последовать, слиться с той самой тьмой, чтобы укротить, подмять под себя. Или же, напротив, подчиниться, отдаться. Позволить проникнуть под кожу, меж костей и внутренностей. Раствориться. Плевать, что подумают свидетели – возможно, судьба сыграет на руку так, что от алкоголя они даже не вспомнят об этом на утро. Сделать даже один шаг удалось с трудом – ноги будто стали тряпичными, как у огородного чучела. Штефанов тоже был неподвижен. Ну, давай же. Грузно упав на колени, Стас взглянул наверх исподлобья. В серых глазах бушевала нескрываемая, подавленная ярость. Искренняя, неразбавленная. Александр на мгновение прищурился, не прерывая зрительный контакт. В приглушённом свете огня он возвышался, подобно белокаменному памятнику, не смея шевельнуть и пальцем, выжидая, как хищный зверь. Желание повиноваться этому немому напору крепло, оставляя всё прочее где-то там, вдали. Васильев тихо, но отчётливо гавкнул два раза, не отводя глаз, жадно ища любые изменения на чужом лице. Уголок губ историка едва заметно дёрнулся, создавая подобие оскала. – Доволен? – глухо спросил Стас, не вставая с колен. – Достаточно. Braver Hund (Хороший пёс), Станислав, – выдержав паузу, хрипло ответил историк. – Вот видите! Быстро вы управились, больше болтали, – толкнул в плечо Мятежника, казалось, ничего не заметивший лейтенант. – Надо за слова свои отвечать, Стас. Партия не любит врунов, – усмехнулся он. Наваждение спало, но тот самый провод напряжения натянулся до предела. Кровь, прилив к вискам, яростно стучала, если не долбила, не позволяя прогнать недавно пережитые эмоции полностью. Где-то близ солнечного сплетения завернулся не единичный морской узел, заставляя Стаса дышать глубоко и с большим усилием. Помещение резко стало душным, одежда – тесной, а почти все присутствующие в комнате – ненавистными. *** После произошедшего, возможно, сами высшие силы благоволили Станиславу – вот он, один из немногих моментов, когда он начал в них верить вопреки своему устоявшемуся в угоду партии атеизму. Мятежник, сам того не заметив, достиг своего предела, уснув на столе, Соболеву уже наскучило шоу, поэтому разойтись удалось совсем скоро. Александр стал молчаливее, но улыбался и посмеивался с шуток хозяина дома – явно из вежливости, скорее, даже в силу – тот был слишком подшофе, чтобы заметить что-то неладное. — Ну что, господа, — Соболев с трудом поднялся из-за стола, цепляясь за спинку стула, — спать пора. Завтра рано вставать, дела у всех. Васильев, ты со своим... — он запнулся, глядя на Штефанова, — с товарищем иностранцем, значит, во второй комнате. Там кровать широкая, разберётесь как-нибудь. А я к себе. Мятежник пусть на столе дрыхнет, ему полезно. Стас хотел возразить, но Соболев уже вышел, плотно притворив за собой дверь. В гостиной остались только они — двое, и третий, мерно посапывающий на столе среди пустых бутылок. — Na ja (Что ж), — тихо произнёс Александр, поднимаясь. Его шаги были нетвёрдыми, но он держался лучше остальных. — Похоже, мы вынуждены делить кров. Не самая плохая компания. — Заткнись, — буркнул Стас, направляясь в указанную комнату. — Иди уже. Комната оказалась небольшой, но уютной: широкая кровать с высоким деревянным изголовьем, тусклая лампа на тумбочке, запах старого дерева и пыли. Стас рухнул на край кровати, стягивая сапоги. Голова гудела от водки, от злости, от того самого провода напряжения, который до сих пор вибрировал между ними. Александр закрыл дверь не спеша, почти не слышно. — Ты не закрыл, — заметил Стас, не глядя. — Зачем? — Александр повернул ключ в замке. — Чтобы никто не помешал нашему... разговору. — Какой разговор? Александр подошёл к кровати, сел напротив Стаса — на другом краю. Расстояние между ними было слишком большим и слишком маленьким одновременно для двоих, которые должны были ненавидеть друг друга. — О политике, разумеется, — в голосе Александра снова зазвучала знакомая ехидная нотка. — Ты же любишь спорить, Genosse (товарищ). Или после представления язык отсох? Стас дёрнулся. — Какого представления? — Собачьего, — мягко ответил Александр. — Вышло очень похоже. Ты был убедителен, я почти поверил, что ты... покладистый. — Ты... — Что я? — перебил Александр, подаваясь вперёд. — Сказал правду? Ты трус, Станислав. Трус, который прячется за партийным билетом, за званием, за... — он сделал паузу, обводя взглядом комнату, — за друзьями. Но когда остаёшься один — ты просто злой, напуганный мальчик. — Заткнись! — выкрикнул Стас, вскакивая. — Ты, фашистская морда, меня учить будешь?! Твоя Германия скоро развалится, как гнилой орех! И ты вместе с ней! — Ach so? — Александр тоже поднялся, теперь они стояли друг напротив друга в полумраке. — А твой великий Советский Союз? Где расстреливают граждан за лишнее слово? Где люди исчезают по ночам? Это ты называешь примером великого государства? — Это война! — Стас шагнул ближе. — На войне все средства хороши, время такое... — Время всегда такое, — тихо сказал Александр. — Плохое оправдание. У нас просто разное оружие: у вас пули, у меня же — правда. — Правда? — усмехнулся Стас. — Да ты лжёшь даже себе. Твоя вера в фюрера — это такая же ложь, как и моя вера в партию. Мы оба продажные твари, Саша. Просто я это признаю, а ты нет. Александр замолчал. Его взгляд изменился — стал чуть глубже и тяжелее. — Du hast recht (Ты прав), — вдруг сказал он тихо. — Мы оба сломаны. Но знаешь, что меня бесит больше всего? — Что? — Ich mag dich (Ты мне симпатичен), — выдохнул Александр, делая ещё один шаг. — Твоя глупая злость, твоя больная честность, твои... — он провёл пальцем по воротнику рубашки Стаса, — глаза, когда ты смотришь на меня, как будто хочешь убить. Или что-то другое. Ты сам-то понял, чего хочешь? Стас замер. Провод напряжения лопнул, а в голове что-то щёлкнуло. — Я знаю, чего я хочу, — тихо сказал он, хватая Александра за ворот и толкая на кровать. Александр упал на спину, не сопротивляясь, глядя снизу вверх с той самой плотоядной усмешкой, от которой у Стаса темнело в глазах. — Endlich (Наконец-то), — прошептал он. — А я уж думал, ты никак не пойм-... Стас не дал ему договорить. Он накрыл его губы своими грубо и жадно, с особой яростью. Александр ответил сразу: не мягко, а с той же дикой, неуёмной страстью. Его руки вцепились в волосы Стаса, притягивая ближе, их зубы сталкивались, языки сплетались сладко, болезненно. — Mein Gott... — выдохнул Александр, когда Стас оторвался от его губ, чтобы спуститься к шее. — Du bist... unberechenbar (непредсказуемый)... — А ты много болтаешь, — прорычал Стас, покусывая кожу на ключице, оставляя следы. — Всё равно не понимаю, что ты говоришь. — Nein, — усмехнулся Александр, запрокидывая голову, подставляя шею. — Я хочу слышать, как ты злишься. Как задыхаешься. Как... Стас зажал ему рот поцелуем, но Александр, отстранившись на секунду, прошептал: — Bist du sicher, dass du das willst, Genosse? (Ты уверен, что хочешь этого, товарищ?) Что скажет твоя партия? Что скажут твои друзья? — К чёртовой матери я слал эту партию, — выдохнул Стас, стягивая с него рубашку, пуговицы разлетелись в стороны, ударившись о деревянный пол. — И всех остальных. — Das wollte ich hören (Это я хотел услышать), — прошептал Александр, и его пальцы скользнули под рубашку Стаса. Они раздевали друг друга в исступлённой спешке: пуговицы, ремни, пряжки — всё летело в сторону, на пол, смешиваясь с разбросанными сапогами и носками. Стас навис над Александром, прижимая его к простыням, чувствуя под собой горячее, податливое тело, дрожащее от каждого прикосновения. Александр вцепился ногтями ему в спину — длинные, острые царапины расчертили кожу от лопаток до поясницы. Стас зашипел от боли, но она только подхлестнула его, разжигая огонь ещё сильнее. — Ja… — выдохнул Александр ему в ухо, проводя языком по мочке. — Tu weh (Причини боль). Zeig mir, wie sehr du mich hasst (Покажи мне, как сильно ты меня ненавидишь). — Я... — начал Стас, но Александр перебил его, впиваясь зубами в плечо. — Ненавидишь — прошептал он, оставляя багровый след. — Так сильно, что хочешь уничтожить. Also tu es (Так сделай это). Он целовал его везде, куда доставали губы: шею, грудь, живот, бёдра, оставляя влажные дорожки, смешанные с потом и слюной. Александр выгибался под ним, выкрикивая что-то на немецком — то ли проклятия, то ли молитвы, — его пальцы снова и снова впивались в спину Стаса, оставляя кровавые полумесяцы. — Mehr… — хрипел он, притягивая его ближе. — Mehr, bitte… (Больше… больше, пожалуйста…) Стас повиновался. В этой жёсткости было что-то другое: не желание сломать, а желание слиться, стать единым целым, стереть границы, которые они оба так старательно возводили. Александр отвечал ему с той же силой, его бёдра двигались навстречу, его голос срывался на стоны, в которых слышалось простое немецкое "ja" и что-то бессвязное. Когда всё закончилось — а закончилось всё внезапно, как взрыв, как тот самый провод, который наконец-то лопнул, — они лежали в темноте, тяжело дыша, покрытые испариной и следами друг друга. Александр уткнулся лицом в грудь Стаса, его пальцы безвольно лежали на его плече, больше не царапая — только поглаживая. — Das war… — прошептал он, не поднимая головы. — Verrückt (Это было… безумие). Безумие... — Ага, — хрипло ответил Стас, глядя в потолок. — Спать с фашистом — это полное безумие. — Du bist kein Faschist, — возразил Александр. — И я — не коммунист. Мы сами не знаем, кто мы и чего хотим, сказать по правде. — Я знаю, чего хочу, — сказал Стас после паузы. — И чего же? Стас не ответил. Только обнял его крепче, прижимая к себе, чувствуя, как медленно выравнивается его дыхание. *** Серый рассвет пробивался сквозь щель между шторами, когда Стас открыл глаза. Тело ломило, спина горела огнём от царапин, но голова была на удивление ясной. Александр спал у него на груди, свернувшись калачиком, как кот. Его лицо, обычно такое холодное и надменное, было сейчас расслабленным, почти беззащитным. Ресницы чуть подрагивали во сне, губы были приоткрыты, на щеке алел след от подушки. Стас смотрел на него и не узнавал. Куда делась сталь в голосе, ледяная усмешка, опасный блеск в глазах? Остался просто человек: уставший, живой... его человек. — Сашка, — тихо позвал он. Александр не проснулся. Только прижался ближе, утыкаясь носом в его ключицу, и его рука, до этого лежавшая на подушке, скользнула на грудь Стаса, перебирая редкие волоски. Стас не стал его будить. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, и смотрел в потолок, чувствуя, как под его пальцами медленно, ровно бьётся чужое сердце. Чужое, но уже такое родное. Они проснулись почти одновременно, когда за окном стало совсем светло. Александр первым открыл глаза, несколько секунд смотрел на Стаса сонным, непонимающим взглядом, а потом вспомнил всё и улыбнулся той самой настоящей улыбкой. — Guten Morgen, — прошептал он хрипло. — Доброе, — ответил Стас. Они не двигались. Александр лежал на его груди, перебирая пальцами кудри Стаса — растрёпанные, спутанные, выбившиеся из-под ремешка. Он крутил их, наматывал на палец, отпускал, снова наматывал — машинально, задумчиво, словно пытаясь через это прикосновение понять что-то важное. — О чём думаешь? — спросил Стас, когда тишина затянулась. — О тебе, — просто ответил Александр. — Как обычно? — Нет, — Александр поднял голову, заглядывая ему в глаза. — Du bist unmöglich (Ты невозможен), безрассуден, груб, ты врёшь себе, врёшь партии, врёшь всем вокруг. Но при этом — seltsamerweise (странным образом) — ты самый честный человек, которого я встречал. Ты веришь в то, что говоришь, это удивительно. И так пылко отстаиваешь своё. — Это комплимент? — Ja, — кивнул Александр. — Наверное. Он снова опустил голову на грудь Стаса, прислушиваясь к его сердцу. Где-то в доме завозился Соболев, послышались шаги, но они оба делали вид, что не слышат. — Нам пора, — тихо сказал Стас, не двигаясь. — Ich weiß (Я знаю), — так же тихо ответил Александр. — Ещё пять минут. — Fünf Minuten, — согласился Александр, крепче прижимаясь к нему. За окном вставало бледное мартовское солнце. Но здесь, в этой маленькой комнате, в этом хаосе из сбитых простыней и разбросанной одежды, было так тепло от двух тел, которые нашли друг друга вопреки всему — границам, идеологиям, войнам, которые ещё не начались, но уже дышали в затылок. Александр думал о том, как странно порой складывается жизнь. Как можно ненавидеть человека за его взгляды, за его страну, за его грубость — и в какой-то момент понять, что ненависть эта была только ширмой для чего-то гораздо более глубокого. Для страха, боли, неумения признать, что этот безрассудный, неуместно честный комиссар стал единственным, кому он готов доверять. — Was wird jetzt? (Что теперь будет?) — прошептал Александр, не поднимая головы. — Не знаю, — честно ответил Стас. — Но что-то будет. Это точно. Александр кивнул — и принялся собираться, потому что Соболев уже вовсю гремел посудой на кухне, а Мятежник подавал признаки жизни в виде полусонных перебранок с хозяином дома. Всё кончилось так, как никто не планировал, но как по итогу хотелось закончить всем.