за апексом поворота

Макс с тяжёлым дыханием откидывает голову назад, упираясь затылком в HANS, и прикрывает глаза, давая себе секунду передышки. Это всё не может быть правдой. Вообще, никак, это точно его бредовый сон под температурой тридцать девять с половиной градусов после очередного теплового удара где-то в Марина-Бэй; он просто не понимает, что не так и почему в очередной раз он терпит совершенно сокрушительное поражение! Честно, лучше бы он был где-то в больнице после этой гонки, видел этот ужасный и до самого костного мозга, до глубин позвоночника и внутренней поверхности рёбер разочаровывающий сон, чем проживал его по-настоящему. Он с самого детства не прощает себе даже малейший просчёт, а это не просто просчёт — это чёртова чёрная дыра из мириад ошибок, допущенных всеми и на каждом этапе. Честно? Он должен быть рад, что с таким корытом замест болида он вообще дошёл до финиша, и даже в очковой зоне, но он ни капельки не рад. Он не может не допускать ошибки, когда машина разваливается по частям, глючит и тормозит там, где должна ускоряться. И это просто ебучее чудо, что она не задымилась. Впервые за четыре уик-энда. Он ведь должен быть лучшим, иначе и быть не может. Потому что он — Макс Ферстаппен. Его имя — это титул, а титулу необходимо соответствовать. И соответствовать сейчас он нихрена не может. Он вытаскивает себя из болида, раздражённо пиная колесо своей развалюхи, которая ещё пару сезонов назад приносила ему сплошные победы, и тихо рычит в шлем, сжимая челюсти до боли в висках. Побеждать — его чёртова обязанность, и то, даже её он выполняет с переменным успехом. Особенно в этом сезоне. Отец бы его за такое по голове не погладил, если бы дотянулся до этой самой головы сейчас. Он не может подавить раздражения уже в течение долгих месяцев, с тех самых пор, как вышел на предсезонные тесты в Бахрейне, не может справиться с кипящей злостью на Федерацию и сраный регламент, превращающий гонки в шоу с тиграми и огненными кольцами в цирке. Детский сад, не иначе. Когда-то он сказал, что гонки для него — про удовольствие и веселье, а не про титулы и подиумы, но не уточнил, что веселье с подиумом идёт вприпрыжку и за руку. Такая глупость. А теперь и простого веселья Макс в корне лишён. После такого в разы сильнее хочется на пенсию. Спасибо Йосу, вбившему — в каждом из возможных смыслов — в крошечную голову Ферстаппена младшего, что победа — не достижение, а единственный возможный вариант. Не то, за что похвалят, скажут, какой он молодец и каких огромных успехов достиг, не то, чем будут гордиться, чем станут хвастаться родным, друзьям и просто случайным знакомым — смотрите, мой сын — чемпион! — и совсем не то, что в рамочке повесят на стену, чтобы любоваться, что бережно поставят на полку и будут кисточкой сметать налипающую пыль. Фотографии Макса с трофеями — простая обыденность. Он чувствует на себе множество взглядов, хмурясь под визором шлема только сильнее, и бросает короткий взгляд на стоящие впереди у боксов болиды первой тройки. Естественно, Мерседес с их совершенно бредовыми решениями по поводу движков, и чёртов Леклер. И ни у кого ведь и предположения не было, что новый сезон ознаменуется ожесточённой борьбой красно-серебряных и где-то там всех остальных. Феррари, несмотря на многолетнюю историю, несмотря на великолепие Лауды, Шумахера, Райкконена, всё то время, что Макс строил свою карьеру по кирпичикам, оставались где-то позади, неспособные обеспечивать настоящую борьбу. И тут — бац! — и они готовы потягаться с командой голодных немецких волков. Несомненно, Макс мог бы порадоваться за своего друга, за то, что тот наконец может хотя бы подумать о том, чтобы вписать своё имя на кубке чемпионов мира, конечно. Он мог бы. Но не сможет станет. Потому что, чёрт побери, Леклер впереди. А Макс где-то далеко, там, где его болиду и ему самому быть просто позорно! Там, где сражаются Альпин и Уильямс за остатки крошек очков для команды, это просто позор, чёрное клеймо на всей его карьере и та самая невыносимо густая ложка дёгтя в целом океане мёда, который больше никогда не будет таким же сладким и ароматным. После такого сезона либо в гроб, либо в GT3. Или вообще в MotoGP. Он ещё раз пинает колесо несносного корыта, разворачиваясь, и уходит мимо всего пелетона в боксы, на ходу стягивая с себя тесный и душный шлем. Ему срочно нужно остыть. И хрен его знает в каком из смыслов. Насколько же Макса раздражает необходимость держать лицо и быть достаточно вежливым! Хотя бы перед камерами, потому что в болиде и по радио он редко сдерживается в выражениях несмотря на все предупреждения от FIA. Срать он хотел на них... Он раздражённо выкрикивает яростное «блять!», прежде чем исчезнуть из-под прицела камер и любопытных глаз зрителей. Он мечтает только оказаться в ледяной ванне. Честно, Макс никогда их особо не любил, но сейчас готов душу продать за неё — в Бахрейне невыносимо душно сегодня, и жар от прогретого ещё днём воздуха мешается с жаром от изъезженного асфальта, жаром распаренных тел и перегретых болидов, вызывая уже совсем не лёгкое головокружение. Так и до того самого теплового удара недалеко, галлюцинациями от которого кажутся все гонки сейчас. Макс клянётся, ещё немного, и он просто сойдёт с ума. Он пока что не готов признаться даже самому себе, что просто завидует. Завидует Мерседес с их стабильностью, завидует Вольффу и каждому его решению, несмотря на то, что он отшивает главу немецкой команды ещё с первого своего дня в первой Формуле, и главное — завидует Леклеру, который долгие годы терпел всё то же самое, который не лидировал настолько безоговорочно и беспретендентно целых четыре года подряд, чтобы привыкнуть к хорошему, который сейчас способен искренне радоваться. Который и до этого совершенно искренне радовался, когда появлялась возможность вырваться вперёд, который так легко танцевал с Ферстаппеном, если мог поравняться с ним колёсами, который водил его за нос и оставлял после себя только грязный воздух, вызывая искреннее восхищение. Как тогда, в детстве, ещё на крошечных картах. Макс всегда уважал способности Леклера, несмотря на все недоразумения и разногласия. И точно не готов признаться, что по Шарлю он безумно скучает. Скучает по жестокому соперничеству на трассе, скучает по поздравлениям и подиуму рядом друг с другом. По запаху шампанского, пота и металла на губах… Которые всегда было так приятно целовать после нового всплеска адреналина на трассе. Которые жарко сцеловывали капли Moët & Chandon с шеи Ферстаппена, которые оставляли яркие следы где-то под плотным комбинезоном, там, где никто точно их не увидит, не узнает и не разоблачит их секрет. Скучает по тому, что они строили ещё с самого детства, по тому, что признать смогли слишком поздно, чтобы так просто терять. Он ведь сам всё рушит, своими же руками, своей же завистью и злобой, своими травмами и бедами с растрёпанной головой, которые не вылечить даже психотерапевту, к которому ходит Рассел. И не разговаривает с Шарлем уже вторую неделю, обходит широким кругом, если замечает где-то вдалеке и лишь поджимает губы, если внезапно оказывается лицом к лицу. Он просто не может пересилить себя, сделать шаг, чтобы переступить собственную гордость и обиду, объяснить растерянному и совершенно не понимающему происходящего Шарлю всё то, что роится у него под сердцем, высказать злобу на команду, на ушедшего Хорнера, на всех новых и старых механиков, инженеров и стратегов, на себя, в конце концов, на своего отца и на самого Шарля. Потому что именно Шарль, который всегда был рядом в гонке, Шарль, который уже давно стал настолько неотъемлемой частью борьбы за титул, теперь боролся совсем с другими. С тем же Расселом, например. Это обижало. Злило. Выводило из себя. Расстраивало. …заставляло испытывать животную и совершенно низменную ревность. Это ведь всегда работало именно так: их чувства горят, пока в носу стоит запах сожжённых об асфальт шин, а в ушах рычит гул мотора. И как только всё это закончится — их тоже не станет. Макс пока сам не понял, но ему до безумия страшно. Разрыв в шесть машин между ними становится непреодолимой пропастью, бездонной и бесконечно чёрной, в которую упасть — и обречь себя на долгие века страдания в свободном падении. Он замечает краем глаза красный комбинезон в коридоре напротив и тут же сбегает, не желая именно сейчас видеть Шарля, не оборачивается на острое ощущение чужого взгляда. К чёрту, отмахнётся от репортёров, похожих на голодных морских чаек, которые дерутся за обглоданную рыбью голову в лице Макса Ферстаппена, вернётся домой и закажет ужин в номер, а потом попытается выспаться перед самолётом. Просто к чёрту всё. Оно и так катится туда, но, кажется, после этого сраного Бахрейна ком становится настолько огромным, что просто сносит на своём пути деревья, людей и с безумной скоростью, практически скоростью звука, настигает самого Макса. На квалификации к следующей гонке он понимает это особенно остро, оборачиваясь на эту лавину, которая уже тенью нависает над Максом, и сдавленно выдыхает от ощущения неминуемого конца. Авария Норриса — и красные флаги, прерывающие его лучший быстрый круг. А ведь шины уже стёрты, и он ни за что в такую жару не заставит их работать так же, как самые свежие! Макс ругается в радио, заставляя в очередной раз его гоночного инженера напомнить о том, что FIA запретили им ругаться в радио. Макс шлёт того нахуй ещё трижды. Он совершенно не может собраться, даже когда трассу расчищают от обломков. Руки непривычно дрожат на руле, а кнопки путаются и сливаются в рябящую перед глазами цветастую кашу. Он выжимает из болида остатки конских сил, больше, чем тот может дать, не сбавляет на поворотах, тормозит только в самую последнюю миллисекунду, делает всё, чтобы отвоевать несчастные доли секунды времени круга, чувствует, как перегрузки вжимают его в кокпит, и… — И какое это место? — Спрашивает Макс уже на питлейне, немного остыв — не в прямом смысле, конечно, в этой жаре остыть просто невозможно! — Это P11, Макс, — звучит голос по другую сторону радио, и внутри Макса что-то окончательно рушится, осыпаясь хрустящей штукатуркой на треснувший кафельный пол. Он же, вроде как, до красных флагов шёл на четвёртое место, чёрт побери. На четвёртое! По сравнению со всеми прошлыми гонками это было бы невероятным достижением… Господи, как же это бредово звучит, Макс просто разрывается от невыносимой злости на всю формульную серию, которую ему пришлось пройти. Ради чего? Позорного корыта после пяти лет доминирования? Всё ведь сейчас просто летит коту под хвост! — Передайте Заку мою искреннюю благодарность, — язвит он, резко выбираясь из болида, и, ловя недоумённые взгляды механиков, практически срывает с себя шлем, чтобы, не оборачиваясь на остальных, уйти в бокс своей команды, а затем и вовсе в раздевалку. Он хочет в номер и отдохнуть, хотя с начала сезона отдохнуть у него совершенно не получается. Ни в одну из ночей. Кажется, что за эти несколько уик-эндов он измотался настолько, насколько ни разу не изматывался за полные прошлые сезоны. — Макс! — Внезапно окликают его со спины, и он замечает этот чёртов красный комбинезон. Только его не хватало… последнее, что хочет делать Ферстаппен — объясняться перед Шарлем. В чём бы то ни было, чёрт побери, в своей позиции, в злобе, в своих ебучих чувствах, которые так некстати моментально сковали глотку терновыми тисками, до боли и внутренних разрывов с неконтролируемым кровотечением. — Пришёл злорадствовать? — Бросает обвинения через плечо Макс, не останавливаясь и заставляя Леклера быстрым шагом нагонять его. Нет, всё, он не хочет говорить. Пускай найдёт себе жертву поразговорчивее, потому что больше ни на одну фразу он не ответит, как бы ни ныло где-то под грудиной и не скулило брошенным псом в глубине лёгких. Как же он скучает. До ужаса, до дрожи в кончиках пальцев, до тошноты и рвоты. Он хочет снова быть рядом, но та самая пропасть из болидов всё растёт, растёт, растёт, отделяет их сильнее и сильнее, и теперь её не только не перепрыгнуть — даже не перелететь. — Нет, я… Макс! — Снова окликает Леклер, но Ферстаппен уходит, даже не обернувшись. Шаги позади быстро смолкают, а по ушам бьёт оглушительная тишина вечно гудящих боксов. Отвратительно. Он не помнит, как добрался до отеля. Не помнит, как вернулся в номер, как на автопилоте умылся и завалился на кровать, но отчётливо помнит, как не смог даже закрыть глаза. Он лежит в вязкой и зудящей темноте, которую разрезают только тонкие полоски света из-за недостаточно хорошо зашторенных штор, и глупо смотрит в потолок. В голове что-то на грани между абсолютной пустотой и бесконечным роем мыслей о своих ошибках — на трассе или вне её, не важно. Он тяжело вздыхает и потирает лицо ладонями, потянувшись за телефоном. Пальцы сами открывают чат с Шарлем, пролистывают старые сообщения вверх, а затем возвращаются снова вниз. Отправлено четырнадцать дней назад, чёрт побери. Сухое «удачной гонки завтра» от Макса и «тебе тоже» с абсолютно идиотским и неуместным смайликом в ответ. Внутри снова вскипает невыносимая злость, и Макс с силой отбрасывает телефон на соседнюю пустую кровать. В СМИ иногда поговаривают, что с возрастом он успокоился, остепенился, остыл, но на деле он просто научился не показывать голодным гиенам-журналюгам ничего. Сухие ответы, короткие отмашки, сдержанные улыбки, он понял абсолютно всё про этот театр, немного похожий на спорт за время в Формуле и старался придерживаться намеченной тактики. Ну, до этого сезона. В этом сезоне ему как крышу сорвало — и сил на попытки одёрнуть себя от лишнего слова не оставалось раз из раза. Ничего внутри-то не поправить. Можно научиться с этим жить, но исправить? Даже звучит глупо. И наверняка заголовки гудят словами о его несдержанности, о громких словах и ярких заявлениях. Макс не читал никаких новостей уже месяц. Он закрывает глаза, наконец проваливаясь в поверхностный и неприятно саднящий в подкорке сон. Нахуй это всё. Гонка начинается с жёсткой борьбы с Оконом за место, а затем и с Норрисом, которому, кажется, тоже не особо повезло на квалификации. Он маневрирует, защищаясь, и чувствует, как начинают сдавать шины уже на десятом круге от раскалённого асфальта. Если он потеряет темп, он просто улетит обратно в аутсайдеры — а ведь Макс только выбился в очковую зону! Инженер что-то ворчит ему на ухо про «поберечь шины» и «не быть таким агрессивным в поворотах», но он просто не слушает, переключая передачу. Хотелось сказать, что если тот будет говорить под руку ещё один круг, Макс просто отключит радио. И будет прав. По мнению самого Макса, естественно. Он смотрит куда-то вперёд, туда, где маячит ярко-красная ливрея болида Феррари, и сжимает руки на руле. Конечно, Шарль без труда удерживает свою позицию, танцует в поворотах с Расселом, Антонелли и Хэмилтоном, ровно так же, как когда-то танцевал с Ферстаппеном. Он теряется в тринадцатом повороте от злости. Чёртова дюжина, ставшая камнем преткновения — не зря пилоты сторонятся этого чёртового числа! Та самая ахиллесова пята, погубившая героя. Макс перетормаживает, налетает на бордюр, и теряет управление, не в силах вывернуть болид обратно на трассу. Всё, что он может — смотреть на то, как неминуемо и пугающе быстро приближается барьер. А после — удар. Ощущение, что тебе ломает все кости силой притяжения. И бесконечная тишина. Гул возвращается с тройной силой. Сначала оглушающим звоном в ушах, затем — воплями взорвавшихся после секундного молчания трибун, затем — звуком ревущих оборотов двигателя, которые моментально падают до нуля. Нос обжигает запахом плавленой резины и горящего бензина, и Макс наконец слышит сквозь всё обеспокоенный голос в наушниках. — Макс, ты в порядке? Макс, ответь. — Что-то горит, — говорит он, пробуя выдернуть руль, чтобы наконец высвободиться из болида, и шипит от пронзившей плечо яркой и резкой боли. Только бы не травма, только бы… — И с плечом что-то не так. Он через боль выкарабкивается из кокпита, спрыгивает на разлетевшийся вокруг гравий, и встряхивает руками, чтобы попытаться избавиться от навязчивой боли. Он смотрит на дымящийся хвост болида и поджимает губы. В голове нет ни одной мысли, совершенно — будто бы кто-то просто выключил одной кнопкой работу всей мыслительной системы. Он слышит ещё голоса в радио, и просто молчит, глядя на этот триумф бесчестия, на полное разочарование и горький провал. Всё то, что последние месяцы медленно крошилось, обрушивается в одну секунду, раздавливая под этим неподъёмным весом остатки гордости. Всё. Ты даже до финиша не доехал, чемпион. Макс приходит в себя уже в медицинском центре. Пара капельниц, компьютерная томография и листок с заключением: «ушиб плеча, трещина десятого ребра слева, без серьёзных повреждений внутренних органов». Врач крайне рекомендует ему отказаться от гонок на месяц, но Макс лишь мотает головой, хмурясь. Ещё чего. Переживёт как-нибудь, так же, как переживал до этого, большая проблема. Хотя, с другой стороны, может и стоит послушать. Впервые Максу не кажется, что без гонок он умрёт, играя в сраный Mario Kart у себя дома в Монако. Ничего не потеряет, совершенно. Он возвращается в боксы, когда на трассе уже практически не остаётся ни одной живой души. В боксе пахнет горелой резиной и потёкшим маслом. Наверное, механики даже трогать не стали болид, только сняли повреждённые детали и оставили на потом — всё-таки время позднее. И они тоже хотят спать. Макс проходит глубже, пихнув руки в карманы бомбера Ред Булла, и молча садится на пол напротив разобранной машины, положив руки на согнутые колени. И в голове ни одной мысли: ни злости, ни обиды, ни стыда, ничего. Даже ревности нет, хотя последнее, что он так хорошо помнит с трассы — это именно то, что Шарль так бесстыдно водил у себя на хвосте семикратного чемпиона мира. Как-то уже и насрать, получается. Хочется просто отключиться и наконец нормально отдохнуть. Он не слышит шагов от всё ещё стоящего в ушах звона, и даже когда замечает чужое присутствие на расстоянии пары метров, не поднимает головы. — Сюда никому нельзя, — говорит Макс, немного осипло от долгого молчания. Прогонять его не было сил. И желания, правды ради, тоже. — Тогда почему здесь ты? — Голос Шарля такой родной и мягкий — Макс даже не представлял, насколько соскучился по этому тону, насколько он хотел его услышать снова, но сознательно сбегал раз из раза. Он краем глаза замечает его, без комбинезона, в форменной футболке и своих глупых синих ручной работы джинсах. Макс никогда не понимал любовь Шарля к ним, но, правды ради, они выглядят даже… Мило. — Не твоё дело. Он замечает в руках Леклера несчастный кубок — видимо, уже собирался уходить, раз не оставил его в комнате команды или где-нибудь ещё, и чувствует, как внутри моментально закипает тяжёлая и едкая злость. — Зачем ты здесь? Пришёл позлорадствовать над бывшим чемпионом? — Цедит сквозь зубы Макс, наконец поднимая голову и глядя в чужое лицо. У Шарля глаза всегда такие грустные, даже когда он улыбается, за ними плещется какая-то невысказанная тоска. И сейчас они кажутся ещё грустнее, чем обычно; но Максу это заметить тяжело от клокочущей в горле горькой несправедливости. — Пришёл проверить, как ты, — отвечает Леклер, и злоба, вместо того чтобы уняться, вспенивается высоким цунами с новой силой. — Проверить? — Срывается на хриплый крик Макс, и эхо его голоса рикошетом отражается от стен бокса, ударяется в разобранный болид и отдаётся невыносимо тяжёлым разочарованием в груди. — С каких пор тебе есть дело? Не делай из себя заботливого мальчика из Монте-Карло, он исчез ещё на картинге! У тебя новые соперники, новый сильный тиммейт, тебе насрать на меня, Шарль! Ты занят, ты среди лидеров, так давай, наслаждайся этим, это же то, что ты заслуживаешь, а меня оставь в покое! Шарль даже вздрагивает от этой речи, а Макс только тяжело выдыхает, поджимая губы. Сорвался-таки. И ведь даже сейчас в словах Макса слышится искренность, слышится честная похвала, пускай и перемешанная с тяжёлой обидой непроработанных травм. — Но ты сам меня оттолкнул, — тихо начинает Шарль, стоя чуть поодаль, и сжимает челюсти до проступающих желваков под кожей. — Я пытался подойти, поговорить, но ты просто убегал от меня. И что мне делать? Носиться за тобой, как щенок? — Предлагаешь мне просто это проглотить? — Не выдерживает Макс, поднимаясь с места и шипя от ноющей боли в рёбрах. Он вдыхает, явно намереваясь что-то высказать, но просто не находит слов, раздражённо цыкая языком. В голове мешается всё: злость на эти нелепые гонки, ревность и обида, и Макс теряется в мыслях, в итоге просто вываливая всё одним большим комком, не заботясь о том, поймут ли его. — Ты ведь даже не заметил, что я исчез! Тебе не важно, кто рядом, главное, что ты впереди, что можешь доказать, что ты лучше! И ты лучше, ясно? Так давай, радуйся, у тебя такая хорошая машина, а у меня это чёртово корыто, которое даже сотню метров проехать не может! Макс раздражённо ударяет кулаком стену бокса прямо рядом с Шарлем, заставляя что-то на столе механиков звонко лязгнуть от грубой вибрации, и тяжело дышит. Горло предательски перехватывает, а в пальцах снова мелкими электрическими импульсами нарастает дрожь. Шарль молчит. Он просто ждёт, и Макс, видя, что от него даже не отворачиваются, что даже такой порыв не заставляет Шарля просто молча уйти, ломается по самое основание. — Я… Я не хотел, чтобы между нами всё стало так, — говорит он в десять раз тише — по ощущениям воздух просто не хочет выходить из лёгких — и опускает взгляд в пол. Шарль делает шаг ближе, словно бы к раненому зверю. — Я просто ничего не могу с собой сделать, — продолжает Макс, покачав головой, и сжимает руку в кулак от едкого отчаяния. — Я вижу тебя впереди, пока я в самом хвосте пелетона, вижу, как ты… Я просто скучаю. Скучаю по тому, как мы равнялись колесо к колесу, как... По тебе скучаю. Очень. И ненавижу себя за всё это. Он рвано выдыхает, обессиленно опуская руки, и, прислонившись к стене, медленно стекает обратно на пол. Ноги уже не держат — слишком много переживаний за раз даже для невероятного Макса Ферстаппена. Тьфу. — Посмотри на меня, — говорит Шарль, присаживаясь перед Максом на корточки, и кладёт руку на ушибленное плечо — Макс сразу болезненно сопит носом, сжимая зубы до противного скрипа. Он качает головой. — Посмотри, Макс, — снова зовёт его Шарль, и он всё-таки поднимает голову. Жалкий, разбитый и сломленный — по крайней мере, Макс именно таким себя и ощущает. Увидь его кто-то ещё, было бы… Это было бы полное фиаско, финита ля комедия, баста, финал, катастрофа вселенского масштаба. Но Шарль смотрит без жалости или осуждения, без тени насмешки. Так, что у Макса что-то сжимается под сердцем. — Ты правда думаешь, что мне было всё равно? — Шёпотом говорит Шарль, глядя прямо в чужие глаза. — Думаешь, я не замечал, как ты избегаешь меня, убегаешь каждый раз, стоит мне показаться? Как смотришь мимо меня? Я видел, как тебе плохо. И я хотел поговорить, но каждый раз останавливал себя, потому что думал, что тебе нужно время… — Мне нужен был ты, — вырывается у Макса до того, как он успевает себя остановить, и тот до боли прикусывает губу. Слабак и сопляк. Не хватало ещё заплакать, как когда Йос оставил его на заправке в ночи. Шарль сокращает расстояние, опускаясь на колени рядом, и Макс легко может почувствовать знакомые запахи — гель, который тот использует только после гонок, парфюм и совсем лёгкий привкус шампанского с подиума. — Ты злишься, — констатирует Шарль, и Макс снова едва ли не закипает. — Конечно я злюсь! Как вообще так вышло, что ты так успешен, а я… — Макс глубоко вдыхает и так же выдыхает, поджимая губы и опуская взгляд. Всё, он больше не может смотреть в эти глаза. — Ты же понимаешь, что нас не будет, как только вся эта борьба закончится? Шарль молчит долгие секунды, настолько долгие, что Макс успевает прокрутить в голове как минимум десять вариантов развития их разговора, а затем осторожно, совсем невесомо касается щеки Макса ладонью. — Ты идиот, — говорит он, с трудом давя улыбку. Макс хмурится, искренне не понимая, что такого смешного в его словах, и раздражённо сжимает челюсти. — Ты правда так думаешь? — Думаю что? — Резонно уточняет Макс, но от прикосновений не уходит, позволяя вот так себя гладить. Как дикий кот, весь в напряжении, но от ласковой руки уйти просто не может. — Что я с тобой из-за гонок. Мы дружим с детства. Ты правда не понял, что это... как будто больше, чем просто игра в машинки? Макс только хмуро смотрит на своего друга? любовника? соперника? пока тот продолжает: — Мы вместе ещё с картов. Зачем мне было влюбляться в того, кто вылетел с трассы после короткой борьбы, если бы я хотел любить чемпиона? — Шарль смеётся, а Макс совсем ничего смешного в этом не находит. Что за придурок… — Ты не понимаешь? Я влюбился в тебя. Не в твой титул, не в твою фамилию. В Макса, яростного, своевольного, упрямого. В Макса, который сейчас смотрит на меня так, будто я его предал. — Красиво стелешь, — он только фыркает, закатывая глаза, и резко пытается подняться, чтобы сбежать из-под пытливого взгляда голубых таких родных глаз, но боль сначала в рёбрах от резкого движения, а затем и в плече вынуждает Макса упасть обратно, на холодный пол, обратно к Шарлю. Тот хмурится, и во взгляде впервые за вечер сгущается грозовое море, захлёстывая собой всё. Он ловит Макса, пытающегося отвернуться, за подбородок, и вынуждает посмотреть на себя снова. — Смотри на меня, — не просит, командует он, покусывая губы изнутри, и Макс повинуется. Честно говоря, он никогда не был силён настолько, чтобы противиться Шарлю — а теперь и подавно. Особенно сейчас, совершенно уязвимый и потерянный, когда побег — единственный способ спасти свой ныне жалкий облезлый хвост. — Думаешь я буду доказывать тебе это? Макс прикрывает глаза, но вместо ожидаемого конца этой глупой перепалки, вместо исчезновения Шарля, такого же незаметного, как и его появление в боксе Ред Булл, чувствует, как руки обвивают его шею, ложатся поверх плеч и обнимают — и он напрягается, пытается найти лазейку для того, чтобы увернуться, но в итоге сдаётся с поличным и поднимает белый флаг, широко размахивая им над своей головой; утыкается носом в шею и тянет приятный аромат того самого геля для душа, который так любит Шарль. Он чувствует дрожь, и она будто бы не в его теле, дрожит мир, пол, стены, но не он. Наверное, просто слишком холодно. Он опускает голову ниже, утыкаясь лбом в ключицу. — Естественно, я буду доказывать тебе это. Я не уйду, — слышится голос Шарля. — Потому что борьба никогда не была причиной, слышишь? И Макс выдыхает, слыша эти слова. Выдыхает спокойно, без дрожи, без напряжения, отпускает всю ту невыносимую тяжесть, что копилась внутри долгие, долгие недели. Он молчит, кажется, больше часа — на деле чуть меньше минуты. Ураган, бушевавший до этого долгие недели внутри, унимается, оставляя после себя голые руины, обломанные деревья и сорванный шифер с крыш. Но, правды ради, главное, что он унимается — хотя бы на этот момент. — Прости, — извинения даются Максу тяжелее, чем любой дождевой круг на самой сложной трассе. Как же всё это глупо. И как же, оказывается, важно для него. — Заткнись, — говорит Шарль, тихо фыркая на ухо, и сжимает в объятьях крепче. И сейчас Макс понимает, что пускай он и проигрывает в каждом гран-при сезона, он выиграл намного больше, чем кубок в бессмысленную и до безумия огромную коллекцию. Он выиграл то единственное, что в самом деле имеет для него самое большое значение. — Просто не исчезай больше, хорошо? Макс может только кивнуть. Та пропасть, которая росла между ними с каждой гонкой — просто оптическая иллюзия. Обман зрения, мираж и бред воспалённого сознания. Потому что между ними не шесть, не десять машин, не драйв-тру и даже не десять секунд штрафа. Между ними нет ни сантиметра.