Третий двор

      Какого хрена он, выйдя из офиса поставщика, повернул не направо, к метро, а налево?..       Какого хрена он вообще согласился скататься из живой, энергичной — и солнечной, кстати, — Москвы в слякотный Питер, пропитанный унынием и серостью?! Он понимает, что абсолютно несправедлив, но нутро грызет все сильнее, с каждым шагом к тому дому.       Он идет, отслеживая маршрут по реперным точкам. Мимо подвала, в котором когда-то располагался… как его там? Нищемаркет, короче, но для пацанов из шараги типа него — спасение. А вот подъезд — ну парадная же! — где можно было спрятаться от ветра и закурить, не сдирая пальцы в кровь дешевой зажигалкой. Сигареты как раз хватало до дома. Дальше — арка с коваными воротами. Смотри-ка, почищены и покрашены кузбасслаком. От этого морды не то чертей, не то горгулий в середине розеток из лилий смотрятся еще бредовей, чем когда они были ржавые. Поворот в переулок, еще один и еще. Первую неделю он считал их про себя, потому что опознать «свой» не мог.       Дойдя до нужной подворотни, он с нелогичным, но для него обоснованным облегчением выдыхает: заперто. Сквозь решетку видны проходы вплоть до третьего двора. Можно повернуться и быстро пошагать обратно — все, приступ ностальгии закончился. Но он закуривает и прислоняется к кладке. И конечно же, ему «везет»: калитка со скрипом приоткрывается. Классическая старушка-петербурженка — сухие пальцы, полный макияж, покоцанная молью шляпка — с трудом перешагивает нижнюю перекладину. Он помогает ей перетащить через калитку тележку и ныряет в арку.       Первый и второй двор он пересекает в темпе, мимоходом отмечая приметы цивилизованности: переложенные поребрики, зеленые мусорные контейнеры с непонятной аббревиатурой на боках вместо вонючих металлических старых, недавно окрашенные стены. Тогда они точно были грязно-желтые, а сейчас — благородно-серые. Почти все окна заменены на пластик. Он ежится — фантомный сквозняк из рассохшихся рам пробегает по лопаткам.       В третьем дворе он встает в центре и запрокидывает голову. Вечное небо в окружении крыш, спешащие по своим делам облака… Он переводит взгляд ниже. Шестой этаж, восемь окон от угла.       Для маленького районного городка уже за границей Европы и Азии у них была обычная, можно сказать — благополучная семья, только детей лишковато по тем временам: старшая сестра, следующий по возрасту брат, он и внезапные младшие девчонки-двойняшки. Поэтому, когда он уперся и по наводке соседа Степаныча собрался в тогда уже снова Санкт-Петербург — учиться, замотанная мать покудахтала и отпустила. Отец, кажется, даже гордился. На всякий случай, кхекая и смущаясь, прояснил про презики, строго-настрого запретил пробовать наркотики и сунул пачку денег в конверте «на первое время». В технарь он не добрал на вступительных полбалла, зато прямо в приемной комиссии сидели представители ближайшего ПТУ. Его должны были поселить в общагу сразу, но то ли ремонт, то ли еще какая херня… Так он и оказался в коммуналке в историческом центре Питера, с подачи родственника знакомого (или знакомого родственника) того же Степаныча.       Он снова пересчитывает окна. Первое — кухня, на которой вечером было не протолкнуться, с тремя газовыми плитами и разнообразнейшими шкафчиками от старинного с резьбой до самостоятельно сколоченных из фанеры, при этом кривыми были все. Второе — закрытая комната, время от времени там появлялся хозяин, по виду типичный «браток», проверял замки, подозрительно оглядывал всех, кто попадался ему на пути, и снова исчезал. Третье — комната с двойными дверями, в которой жила блокадница Нина Андреевна, хозяйка того самого резного буфета. Ей единственной разрешали курить на кухне. Четвертое и пятое — он уже плохо помнит, кажется, там жили семьи с детьми. Во всяком случае, рев, крики и грохотание трехколесного велосипеда по коридору поднимали его утром не хуже будильника. Шестое — его соседка Лена, загадочная дама неопределенного возраста, постоянно дававшая понять, что ее работа как-то связана с культурой — музей? театр? Сейчас он понимает, что она вполне могла быть и рядовым библиотекарем. Но она не пила, не водила компаний, не скандалила по поводу и без, не фыркала на него, мол, понаехала деревня. Только ванну занимала уж очень надолго.       Седьмое окно его. Ну то есть не его, конечно, того самого Сергея, который между вахтами на северах не возвращался в Питер, а где-то что-то строил еще. Почему и пустил его пожить. За те два месяца Сергей появился дважды — в самом начале вручил ключи и повторил почти дословно лекцию отца, а потом, когда место в общаге все-таки освободилось, — забрал ключи, одобрительно покивав на не убитую в хлам комнату.       Комната, кстати, была по тем временам уютная. Со стенкой из СССР, диваном, коврами на стене и на полу и неподъемным полированным столом-книжкой. А, и холодильник же! Практически роскошь. Обстановка очень напоминала родимый дом, может, поэтому еще его не так скребло ощущение чужеродности этому городу.       Он уже почти улыбается. Он был молод и, казалось, мог все.       Восьмое окно.       Он снова закуривает. Опускает глаза, методично выискивает «было-стало». У входа в подвал под вывеской «Ремонт электроники» посасывает вейп сплошь забитый татухами бугай с рыжими кудрями до плеч, отпивая что-то из картонного стаканчика. Раньше там был какой-то склад, он горел, но его на удивление быстро потушили. А со второго этажа однажды вывалили прямо через окно чьи-то вещи: одежду, книги, посуду, даже кресло. То ли выселяли, то ли поскандалили по пьяни. Сейчас на первом и втором этажах, видимо, офис — одинаковые жалюзи и одинаковые растения в одинаковых горшках; у них в московской конторе такие же, искусственные фикусы в пластике под керамику. В угол двора втиснут ярко расписанный фургончик, обещающий «небесную шаверму за совсем не заоблачные цены». Как его сюда затащили? Собрали на месте? Потому что по габаритам он в арку явно не проходит.       Что-то еще неправильное, не такое в этом дворе. Точно! Новые водосточные трубы из оцинковки. Их серебристые вертикали на фоне свежеокрашенных стен создают странную торжественность. А вот большая лужа все там же, у самой двери на их черную лестницу. Олежик всегда пытался перепрыгнуть ее, чтобы поберечь свои ослепительно-белые кроссовки, и почти всегда неудачно. Было проще перетащить его на закорках.       Олежик как раз и жил в самой дальней от входа комнате.       В горле сушит, как с бодуна. Он подходит к фургончику и заказывает кофе. Но высунувшаяся в окошко совсем молоденькая девчонка пристально смотрит на него, сбивчиво извиняется и предлагает чай. Травяной. Ему все равно, лишь бы протолкнуть ком в горле. Пока она гремит баночками, он думает, что она похожа на Аленушку из сказок. Он всегда хотел быть младшим братцем и уж конечно ни за что не стал бы пить из грязной лужи.       Он отхлебывает что-то терпкое, не сладкое. Вдыхает запах, напоминающий о солнце и лете. Вспоминать становится легче.       Сначала он соседа услышал — «Du hast» сострясло стену и стенку, но звук сразу убавили. А потом и познакомился, наткнувшись в коридоре на худого, «членистоногого и членисторукого» (как сказала бы старшая сестра) парня чуть постарше себя, в одних трусах и с полотенцем через плечо, приплясывавшего у двери в ванную и уговаривавшего Лену поторопиться. Олег — Олежик, как он сам представился и как звали его все остальные жильцы, — учился в «кульке», где-то подрабатывал по ночам, знал все ходы и выходы, мог закатить такую лекцию по истории города, что гиды у Гостинки отдыхают, очень ярко одевался. Еще он был легким каким-то, беспроблемным и добрым — взял шефство над пацаном из провинции, таскал с собой по интересным местам, подсказывал, как не тратить зря деньги.       Сесть во дворе некуда, если только на ограждение подвала задницу пристроить. Но как раз в этот момент из «Небесной шавермы» выкатывается необъятный дядька в зеленом рабочем костюме и на удивление белом фартуке с пластиковым столом в руках. Он пристраивает стол рядом с окошком, трижды передвигая его в поисках устойчивой позиции, многозначительно обозревает окрестности и степенно уходит. Выбегает девочка, выставляет побитый жизнью стул. Не та Аленушка, а другая, тонкая восточная фея. Он развлекается, придумывая и ей сказочной имя. Пусть будет Лейли. Но вообще-то намек он понимает, заказывает «шаверму дня» и усаживается, вытягивая внезапно налившиеся усталостью ноги.       Они даже готовили потом вместе с Олежиком, для экономии продуктов и времени. Ну и потому что вместе это было не нудно — настрогать сосисок или вареной колбасы, закидать картошкой и луком, залить водой, добавить бульонный кубик и обозвать все это иностранным словом «рагу». Ели они в его комнате, застелив стол пожелтевшими номерами «СПИД-Инфо». В комнате Олежика они слушали музыку, разговаривали обо всем и курили на подоконнике. На том подоконнике и случилось странное, а для него тогда — страшное. Олежик его поцеловал. Сначала долго и пристально смотрел в глаза, потом прихватил за чуб, подтянул к себе и аккуратно, нежно, но настойчиво поцеловал.       Он тогда только и смог, что сбежать. Из комнаты, из квартиры, прихватив только почтальонку с конспектами. Вписался к парням с потока в общагу, поскандалил в профкоме и получил койку. Перетащился, подгадав по времени, чтобы не пересечься с… ни с кем, кроме Нины Андреевны.       Сейчас можно было бы и посмеяться над тогдашним испугом — «а-а-а! пидарасы атакуют!». Но по-прежнему не смешно. Потому что так легко и уютно с кем-то, кто не семья, ему, пожалуй, ни с кем не было.       Его заказ готов: Аленушка приносит блюдо размером с полстола и на ней — королеву, нет, императрицу! всех шаверм. Правильного, естественного цвета лепешка вся покрыта ажуром подпалин, окружена клумбой зелени и разноцветных черриков. С одной стороны выглядывает яркая, разноцветная как сокровища короны начинка. Запах одурительный! Лейли стоит рядом, держит поднос, на котором в торжественном порядке расположились приборы, перчатки, салфетки и пиалы с соусами. Он чувствует себя падишахом, только павлинов не хватает. И начинает вкушать, по-другому и не скажешь. Нежное мясо, хрусткий салат, еще какие-то овощи. Огненный красный соус, нежный шелковистый белый, сладкий тягучий желтый. Увлекшись, он не замечает, как внимательно следят за ним три пары глаз из окошка фургончика.       Он тщательно протирает пальцы салфетками и бросает их на поднос. Встает, уходит в арку, разворачивается. Изначально белоснежные, сейчас это смятые комочки в грязных пятнах. Мусор.       Через год, после каникул, он все-таки заходил в эту квартиру, Степаныч настоял передать гостинцы для Сергея. Лена приняла сумку с соленьями-вареньями и между прочим сказала, что Олег сторчался, пропал и по весне вытаял где-то в области «подснежником».       Ему надо бы уже торопиться на «Сапсан». Он выходит в переулок и больше не оглядывается.