Electric Touch

      Весь вечер притворяться его девушкой — сущее наказание. Эта легенда ради поддержания имиджа на публике затянулась. Повторялась слишком часто и заканчивалась одинаково. Но Венера не могла отказать в простой просьбе о помощи, тем более своему старому другу.       Его руки держат за талию, показывая свои привилегии, показную нежность к своей «лже-девушке», чтобы дамы его компаньонов шипели, как змеи, от зависти.       А ей оставалось только улыбаться. Слащаво, учтиво — его партнёрам, демонстрируя все крошки вежливости и отполированной лести, что были в ней. Ему — ласково. Ради поддержания образа. Позволяя его руке скользнуть по бедру. Прижаться грудью к спине, чтобы наклониться вместе с ней и настроить удар кия по бильярдному мечу, горячо зашептав на ухо. Пуская по телу мурашки, предательские и непрошеные, сбивая дыхание и ровный ритм сердца. Но Венера Романова старалась держать своё лицо невозмутимым, не выдавая того, что поведение её «якобы парня» выбивает из колеи.       Нарочно, при любом удобном случае оставляет мокрые поцелуи на щеках, нежничая на публику. Или лишь пользуясь этим; имея предлог, чтобы к ней прикоснуться хоть как-то. Ведь то, что было между ними перетянутой струной искрило похлеще, чем случайный разряд тока на кончиках его пальцев.       Венера притягивает к себе взгляды своей грацией. Глядит из-под накрашенных ресниц, будто кошка. Мурчит, когда разговаривает. И оппонирует своему спутнику на этот вечер: склоняясь для очередного удара, как бы случайно соприкасается с ним бёдрами. Мстит за то, что в этот вечер вынуждена «страдать». И довольствуется тем, как тяжелеет его дыхание и бегают по помещению глаза.       Зал пустеет. Кии возвращаются на подставку, когда коллеги Августа плавно покидают зал за разговорами, оставляя их наедине. Венера выдыхает, сбрасывая маску и расправляя плечи.       — Быть твоей девушкой на публике мне противно, — Романова плюётся ядом, обходя бильярдный стол, чтобы намеренно отстраниться от него. Не дать ему воспользоваться минутами уединения. Убегая.       Хольт усмехается. Оттягивает пальцами ворот водолазки, что по ощущениям сдавливает горло до духоты. Не помогает, потому что оба прекрасно понимают, чем вызвано это чувство.       — Если бы ты однажды отказалась от этого спектакля — я бы понял. Но ты ещё ни разу этого не сделала, — он медленно шагает вслед. — Просто признайся, что тебе это нравится.       — Мне нравится, когда ты страдаешь.       Выпаленное Венерой заставляет его засмеяться.       Она останавливается и вскидывает бровь.       — С чего ты взяла, что я страдаю? — Хольт обводит пальцами блестящий борт бильярдного стола. — Тем более по тебе.       Это же очевидно.       По его затруднённому дыханию. По тому, как зрачки бегают по помещению и жадно пожирают изгибы женского тела в такой критической близости, когда он думает, что девушка не видит. Но она же не дурочка. Она всё прекрасно понимает. Даже кожей чувствует. И взгляд, и прикосновения кончиков пальцев как бы невзначай.       — Не ври самому себе. Страдаешь, ещё как, — в ответ Венера самодовольно хмыкает. — По твоему поведению это видно. Ты дёрганный.       Тогда девушка останавливается, решая помиловать его. А Август сдаётся ей на милость, тяжело вздыхая и утыкаясь лбом в оголённое плечо.       Венера вздрагивает, когда ощущает его руки на своих бёдрах неожиданнее обычного.       — Смотреть на тебя весь вечер в этом платье просто незаконно, — он дышит тяжело, потираясь кончиком носа о птичьи плечи, вдыхая аромат парфюма.       Романова замирает, сглатывая. Его тёплое дыхание на коже заставляет пальцы задрожать. Их приходится сжать в кулаки, чтобы скрыть этот проблеск несвойственной ей чувствительности. Мужчина начинает оставлять поцелуи. Мучительно медленные и нежные, упиваясь сладостью молочной кожи. И она не отталкивает. Даже тогда, когда его ладони лезут в вырез её платья.       — Август, руки.       Не отвечает, будто не слышит вовсе. Зато касается губами шеи, срывая первый шумный вздох. Венера хмурится. Ей хочется зажать себе рот рукой. А его эта чопорность забавляет. Растопить ледяную крепость этой королевы ещё никому, кроме него, не удавалось. Это было его личным достижением. Трофеем. Золотой наградой.       Он выпрямляется, разворачивая девушку к себе. Она поддаётся, легко закидывая руки ему на шею, будто только этого и ждала — решительности, такой горячей и дурманящей похлеще его одеколона. Август делает шаг вперёд. Венера послушно пятится и упирается в бортик стола, позволяя его телу прижаться близко-близко.       Хольт впивается в её губы с жадностью изголодавшегося, и Романова послушно приоткрывает их навстречу его языку. Становится так жарко, что, кажется, она вся плавится в его руках. Он дурно на неё влияет. Это стало давно понятно, но Венера уже не могла так просто расстаться с теми эмоциями, что Хольт ей дарил. Это стало сродни зависимости.       Ноги отрываются от пола. Её поднимают так, будто она ничего не весит и тут же усаживают на этот треклятый стол. Венера упирается руками в сукно, давая себе опору, пока сверху нависает Август, упоённо целуя щёки и линию подбородка.       Ему ничего не стоит задрать сейчас её платье, решительно переступая к «атаке», но Венера инстинктивно сдвигает ноги вместе.       — Август! — краснеет от стыда. — Сумасшедший. Нас увидят. Убери от меня руки.       — Если ты будешь тихой — всё обойдётся.       Хольт уже опускается на колени. Венера, хлопая ресницами, приподнимается на локтях, чтобы узреть эту картину: пошло задранную юбку собственного платья. Как он, не боясь помять брюки, опускается прямо на пол. Как тёплые руки оглаживают бёдра, раздвигая их.       Романова вздрагивает. От неожиданности или от щекотки, когда его облегчённый выдох коснулся внутренней стороны бедра. Ей становится так хорошо, что аж плохо.       Так, что она, кажется, забылась. И уже не могла понять, откуда эти бабочки в животе. Откуда мучительная пульсация между ног, заставляющая свести их вместе. Но пальцы Августа были крепче её импульса и фиксировали женские ножки в желаемом положении, не давая ей самостоятельности в это мгновение.       Губы так близко. Дыхание жжёт. И Венера выгибается, когда получает желаемое. Шумный вздох сам срывается с губ, а руки сжимаются в попытках ухватиться хоть за что-то в воздухе, что поможет остаться в реальности. Не утонуть в океане чувств, что сейчас переполняли до краёв. Потому что его язык задвигался так медленно, что доставлял наслаждение наравне со сладкими мучениями.       Собирал смазку языком, причмокивая. Кружил по клитору, нежно вбирая его в рот. Посасывал, втягивая щёки. Венера зажмурилась. Губы распахнулись в беззвучном вскрике.       Не стонать. Не быть громкой.       Но это так тяжело, когда он творит такие вещи, ничего не стыдясь, преследуя лишь её удовольствие.       Август смотрит из-под ресниц, довольствуясь состоянием, до которого он её довёл. То ускорял движения языком, проталкивая его внутрь, то намеренно замедлялся, а руки у Венеры дрожали, норовя зарыться в гладко уложенную шевелюру партнёра.       Венера вся выгибалась под его губами и языком. Любое его прикосновение посылало в неё всепоглощающий электрический разряд, (и это, разумеется, метафора..).       Венера кусала губы, костяшки. Лишь бы удержать себя и громкие стоны, что пытались прорваться наружу. Бёдра задрожали, предвещая о близости догоняющего её наслаждения. Она не сопротивляется накатывающей волне, отдаваясь полностью.       Обмякает на этом столе, побеждённая. Растягиваясь, подобно кошке; загнанно дыша. А он, довольный победой, поднимается и так многозначно утирает губы от влаги.       Романова кусает свои, смущённо отводя глаза в сторону. Она свела ноги вместе, стараясь притупить отголоски пульсации, и выдохнула. Улыбка тронула уголки губ, когда после, на контрасте с произошедшим, Август чмокнул острую коленку.       И не понимала, чего больше хочет на данный момент: никогда не видеть его смазливое лицо или продлить это жаркое, пусть и рискованное мгновение.