Эйрион.
27 марта 2026 г., 18:57
Примечания:
Вот и маленькая предыстория Эйриона :") Я очень старалась и надеюсь вам понравится.
Он помнил всё.
Это было, наверное, самое страшное в нём — не умение забывать. Не жестокость, которой он так гордился, и не холодная голова, позволявшая просчитывать чужие шаги на десять ходов вперёд. Нет. Страшным было другое: память. Его память хранила каждое мгновение, проведённое с ней, каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое слово, сказанное шёпотом в темноте их детской комнаты. Он помнил, как впервые открыл глаза в этом мире — и рядом было её лицо. Две колыбели стояли рядом, и их крики всегда звучали в унисон, и кормилицы говорили, что никогда не видели таких близнецов. Мать плакала от умиления, когда они, ещё не умея ползать, тянулись друг к другу маленькими ручками. Отец усмехался: «Кровь дракона». Никто не знал тогда, как пророческими окажутся эти слова. Их детская комната была большой, светлой, с окнами, выходящими в сад. Две кровати стояли по разным углам, но Эйрион почти никогда не спал в своей. Каждую ночь, едва нянька гасила свечи, он выбирался из-под одеяла и крался к Рейне. Она всегда ждала. Отодвигалась к стене, освобождая место, и шептала: «Быстрее, Эйри, простудишься». Они лежали, прижавшись друг к другу, и слушали, как бьются их сердца. Но иногда Эйриону казалось, что они бьются в одном ритме. Что они — одно целое, разделённое по ошибке. — Расскажи сказку, — требовала она, утыкаясь носом ему в плечо. — Какую? — Про драконов. — Ты уже сто раз слышала. — Хочу ещё. И он рассказывал. Придумывал на ходу, перевирая старые легенды, которые слышал от мейстера. Про драконов, которые летали над Валирией, про всадников, которые становились одним целым со своими зверями, про кровь и пламя, которые связывали их навсегда. — Мы тоже будем драконами? — спрашивала она сонным голосом. — Мы уже драконы, — отвечал он серьёзно. — Мы Таргариены. — А ты будешь всегда со мной? — Всегда. Она засыпала первой, и тогда Эйрион позволял себе смотреть на неё. Долго, изучающе, запоминая каждую чёрточку: мягкие щёки, длинные ресницы, родинку над губой, которую он потом, повзрослев, будет целовать часами. Дианна любила их. Возможно, даже слишком сильно. Эйрион понимал это даже в детстве, хотя тогда не мог бы сформулировать: она любила их не как остальных детей. Дейрон был первым, но он был тяжёлым, капризным, вечно хнычущим. Эймон — спокойным, но отстранённым, словно уже тогда принадлежал чему-то другому. Эйгон — позже, когда матери стало тяжелее, когда каждые роды отнимали у неё всё больше сил. А они с Рейной были её гордостью. Её близнецы. Она одевала их в одинаковые цвета — голубой и серебряный, красный и чёрный, зелёный и золотой. «Мои маленькие дракончики», — говорит она, поправляя воротник Эйриона и целуя Рейну в макушку. Её пальцы пахнут цветами, а улыбка такая тёплая, что иногда ему кажется, будто он может согреть о неё руки. Водила за руки на пиры, где лорды и леди умилялись двум маленьким драконятам, которые держались друг за друга и никого не подпускали. «Смотрите, какие милые!» — говорили они. «Очаровашки!» — восклицали другие. Она всегда была его. И он — её. Никто не знал, что происходило в их маленьких головах. Никто не слышал их ночных разговоров. Никто не видел, как они целовались, подражая взрослым, которых видели на пирах. Это были детские игры, конечно. Просто игры. Но Эйрион помнил вкус её губ, когда им было пять. Помнил, как она хихикала и толкала его в плечо, когда он целовал слишком долго. Помнил, как впервые подумал: «Я никогда никому её не отдам». Рейна была милой девочкой. Эйрион знал это, потому что слышал, как о ней говорят: нежная, добрая, светлая. И это было правдой. Для всех. Для матери, которая тискала её и называла своей маленькой принцессой. Для братьев, которых она обожала и крепко обнимала без разбора. Но для него она была другой. Рейна была маленькой негодяйкой. Она требовала его внимания всегда, везде, каждую минуту. Если он разговаривал с пажом отца, она подбегала и вцеплялась в его руку, глядя на собеседника так, будто тот был врагом. Если он уходил с друзьями — она устраивала истерику. — Ты мой, Эйри! Ты должен быть со мной! — кричала она, топая ногой, и её глаза наполнялись слезами. — Ты обещал! Она была младше на несколько минут, но именно она задавала правила. Она решала, когда ему можно уйти, а когда — остаться. Она решала, когда они будут играть вместе, а когда она отвернётся к стене и сделает вид, что его не существует. Она целовала его в щёку, когда была в хорошем настроении, и отталкивала, когда он сам тянулся к ней. — Не трогай, — говорила она, отводя его руки. — Я не хочу. А через час сама прижималась к нему в постели, ища тепло. — Обними меня, — требовала она, и он обнимал, чувствуя, как где-то внутри закипает злость. Сегодня она хотела быть только с ним. А завтра — отталкивала. Игнорировала. Уходила гулять с Дейроном и делала вид, что Эйриона не существует. Он помнил один случай. Ему было семь, ей — тоже семь. Они гуляли у пруда, и она смеялась, и брызгалась водой, и говорила, что он самый лучший брат на свете. А потом прибежал Дейрон с какой-то глупой историей, и Рейна, не глядя на Эйриона, сказала: — Иди к себе, Эйри. Мы хотим побыть одни. Он стоял и смотрел, как она убегает со старшим братом, даже не обернувшись. В груди разрасталось что-то непонятное и он не знал тогда, как это называется. Теперь знал. Ревность. Ненависть. Ощущение, что у него отняли то, что принадлежит ему. В тот вечер он не пошёл к ней в кровать. Впервые за много лет. Она ждала — он знал, он чувствовал, — но не пришёл. Наутро она смотрела на него обиженно, требовательно, но он прошёл мимо, даже не взглянув. — Эйри! — окликнула она. Он не обернулся. — Эйрион! Она догнала его, схватила за рукав, и в её глазах стояли слёзы. Обида. Страх. И где-то глубоко — вина. — Почему ты не пришёл? — прошептала она. — Я ждала. — А я ждал, — сказал он, и его голос прозвучал холодно, слишком холодно для семилетнего мальчика. — Ждал, пока ты вернёшься. Ты не вернулась. Она заплакала. По-настоящему, громко, размазывая слёзы по щекам, и прижалась к нему, бормоча: «Прости, прости, я больше не буду». И он простил. Конечно, простил. Но что-то внутри него изменилось. Он понял, что можно мучить её в ответ. Что это — сила. Что это — способ сделать так, чтобы она никогда его не бросала. С того дня он начал играть в её игры. Он становился то ласковым, то холодным. Он учился делать больно — не физически, нет, пока не физически, — но словами, взглядами, молчанием. Он видел, как она мучается, и это доставляло ему странное, почти болезненное удовольствие. Потому что в эти моменты она думала только о нём. Мать не замечала. Или не хотела замечать. Дианна была занята — сначала Эймоном, потом Эггом, потом бесконечными выкидышами, которые превращали её жизнь в череду надежд и потерь. Близнецы были её гордостью, её любимцами, самыми красивыми детьми. Она одевала их в парные наряды, водила на пиры, показывала королю, и король умилялся. — Они такие неразлучные, — говорила Дианна своим дамам. — Драконья кровь. Если бы она знала. Если бы кто-нибудь знал, что происходит в их общей комнате по ночам, когда они перестали быть просто детьми и начали становиться кем-то другим. Они нашли книгу в библиотеке отца. Старый валирийский фолиант с облезлым переплётом и пожелтевшими страницами. Эйрион уже умел читать — мейстер хвалил его способности, — и он переводил для Рейны древние тексты о крови и пламени, о драконьих всадниках, о браках, которые заключали между собой братья и сёстры, чтобы сохранить чистоту крови. — Они женились на сёстрах? — спросила Рейна, и её глаза округлились. — Всегда, — ответил Эйрион. — Чтобы кровь оставалась сильной. Чтобы рождались драконы. — И мы... мы тоже? — Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то, что заставило его сердце биться быстрее. — Мы уже драконы, — повторил он свою старую детскую мантру. — А драконы должны быть вместе. Он уговорил её на клятву. Это было легко — она всегда делала то, что он хотел, когда он был ласковым и говорил правильные слова. Они прокололи пальцы маленьким ножичком, который он стащил с кухни, и смешали кровь, глядя друг на друга серьёзными, почти взрослыми глазами. — Теперь мы одно, — сказал он, когда их кровь соединилась на его ладони. — Навсегда. У Рейны на подушечке большого пальца остался маленький белый шрамик. Она часто трогала его, когда волновалась, и он каждый раз видел это движение, каждый раз вспоминал ту ночь в библиотеке. Он был жестоким мальчиком. Он знал это. Он помнил, как впервые ударил Дейрона — просто так, для проверки, чтобы увидеть, как старший брат будет плакать. Он помнил, как топил котёнка Эйгона в колодце, глядя, как тот бьётся в воде, и чувствуя только любопытство. Он помнил, как приставал к служанкам, наблюдая за их страхом с холодным интересом. Но вся его жестокость, вся тьма, которая жила в нём, всегда имела одно имя. Рейна. Она была его якорем и его проклятием. Её смех мог сделать его мягче на минуту, а её отсутствие — превратить в зверя. Она создала его таким — требовательная, ревнивая, не терпящая, чтобы он принадлежал кому-то кроме неё. А потом, когда он стал её зеркальным отражением, она испугалась.***
Им было тогда восемь. Или девять. Эйрион точно не помнил — годы сливались в один бесконечный поток, разделённый только на «с ней» и «без неё». Но ту ночь он запомнил со всей ясностью, на какую только была способна его цепкая память. Они лежали в её кровати, как всегда, и целовались. Не по-детски уже, не те быстрые, невинные поцелуи, которыми они обменивались раньше. Глубже. Дольше. Руки Рейны обвивали его шею, её дыхание сбивалось, и он чувствовал, как её маленькое тело прижимается к нему. Свеча догорела, и они не заметили, как в комнату вошла служанка. Эйрион услышал её только тогда, когда она ахнула — тихо, придушенно, но в тишине ночи этот звук прозвучал как удар грома. Он резко обернулся, заслоняя Рейну собой. Служанка — её звали Элла, он вспомнил потом, — стояла на пороге с подносом в руках, и её лицо было белым как мел. — Моя принц... — прошептала она. — Я... я только хотела... — Вон, — сказал он, и его голос был таким, каким он научился говорить потом, когда стал старше. Холодным, не терпящим возражений. Элла выронила поднос. Глиняная кружка разбилась с глухим стуком, но она уже бежала прочь по коридору, не оглядываясь. Рейна дрожала за его спиной. — Она скажет матери, — прошептала она. — Эйри, она скажет... — Ничего она не скажет, — ответил он, но в груди уже разрасталась тревога. Элла сказала. Конечно, сказала. Уже на следующее утро Дианна была бледнее обычного, и её губы сжимались в тонкую линию, когда она смотрела на близнецов. Но при детях она не сказала ни слова. Только отвела их на завтрак, а потом велела няньке присмотреть за Эггом и исчезла в покоях мужа. Эйрион знал, что она там. Стоял под дверью, прижавшись ухом к холодному дереву, и слушал. Голоса были тихими, но в тишине коридора можно было разобрать отдельные слова. — ...застала их, Мэйкар. Целующимися. В постели. — Голос матери дрожал. — Дети играют, — ответил отец, и в его голосе слышалась усталость. — Ты сама говорила, они всегда были близки. Близнецы, что с них взять. — Она сказала, они целовались так... — Дианна запнулась. — Не по-детски. И она видела, как его руки... — Она не договорила. Молчание. Потом скрип кровати — Мэйкар сел. — Ты уверена? — спросил он, и теперь в его голосе не было усталости. Только что-то тяжёлое, настороженное. — Служанка видела своими глазами. Она не стала бы лгать о таком. Снова молчание. Эйрион замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Раздели их, — сказал Мэйкар наконец. — Переведи Эйриона в другую комнату. Он уже взрослый мальчик, ему не пристало спать с сестрой. Это заходит слишком далеко. — Но они... — Я сказал! — голос отца стал резче. — Дианна, посмотри на это здраво. Эйриону скоро десять. Ему не место в одной постели с сестрой. Раздели их, и всё само собой утихнет. Эйрион отступил от двери. В груди всё кипело, но слёз не было. Слёзы были для слабых, а он не был слабым. Он просто сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и пошёл прочь, повторяя про себя одно слово, одно имя, которое станет его наваждением на всю оставшуюся жизнь: Рейна. Рейна. Рейна. Они разделили их. Мать нашла ему комнату в другом крыле, и впервые за девять лет Эйрион засыпал один. Кровать была большой, холодной, и в ней не пахло ромашкой и её волосами. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, и в его голове рождалась новая мысль: если они не могут быть вместе сейчас, он сделает так, чтобы никто не смог их разлучить никогда. Через несколько лет — ему было тринадцать, почти четырнадцать, — он пришёл к отцу. Мэйкар сидел в своём кабинете, заваленный свитками и письмами, и даже не поднял головы, когда сын переступил порог. — Отец, — сказал Эйрион, и его голос звучал ровно, спокойно, так, как он репетировал перед зеркалом. — Мне нужно с тобой поговорить. — Говори, — буркнул Мэйкар, не отрываясь от бумаг. Эйрион подошёл ближе. Встал так, чтобы отец не мог его игнорировать. — Я хочу жениться на Рейне. Мэйкар замер. Перо застыло над пергаментом, оставляя жирную кляксу. Он медленно поднял глаза, и в его взгляде было что-то, чего Эйрион не смог прочитать — усталость, раздражение или, может быть, страх. — Что ты сказал? — переспросил он тихо. — Я хочу жениться на Рейне, — повторил Эйрион, и в его голосе не было и тени сомнения. — Мы близнецы. Кровь дракона. Так было всегда в нашем роду. Я сделаю её счастливой, как ты сделал счастливой мать. Мэйкар отложил перо. Он откинулся в кресле, и его лицо стало жёстким. — Ты ребёнок, — сказал он. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. — Мне почти четырнадцать. — Эйрион выдержал его взгляд. — Я учусь. Я тренируюсь. Я стану достойным мужем. — Мужем своей сестры, — голос Мэйкара сочился сарказмом. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Королевство... — Королевство не указ для крови дракона, — перебил Эйрион, и в его голосе впервые прорвалась та одержимость, которую он обычно прятал. — Мы Таргариены. Наши браки — наше дело. Ты сам говорил, что чистота крови важна. Рейна — моя близнец. Никто не подходит мне больше, чем она. Мэйкар смотрел на него долго, очень долго. А потом его лицо расслабилось, и он покачал головой с чем-то, похожим на снисходительную усмешку. — Детские фантазии, — сказал он, возвращаясь к своим бумагам. — Вырастешь — поймёшь, что хотел глупостей. — Отец... — Эйрион. — Мэйкар поднял руку, останавливая его. — Я сказал — нет. Иди занимайся своими делами. Мы поговорим об этом, когда ты станешь старше. Он уткнулся в свитки, давая понять, что разговор окончен. Эйрион стоял, глядя на макушку отца, и в груди медленно разгоралось знакомое, тёмное, всё поглощающее пламя. Он дал ему ложную надежду, чтобы отмахнуться, как от назойливой мухи. «Поговорим, когда станешь старше» — пустые слова, за которыми ничего не было. Мэйкар не собирался ничего обсуждать. Он просто хотел, чтобы сын ушёл и оставил его в покое. Эйрион развернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. В коридоре он прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза.***
Их разлучили, но это ничего не изменило. Стены были каменными, коридоры — длинными, а замок — полным слуг, которые могли увидеть и доложить. Он выучил все тайные ходы Красного Замка задолго до того, как они с Рейной научились читать. Маленькие потайные двери, лестницы, которые вели туда, куда не должны были вести, переходы между стенами, где можно было пройти незамеченным. Он крался к ней по ночам, как тень, как зверь, идущий по знакомому следу, и каждый раз, когда его нога ступала на пол её комнаты, он чувствовал облегчение. Она ждала. Отодвигалась к стене, как в детстве, и её глаза в темноте блестели, как два драгоценных камня. — Эйри, — шептала она. — Мама узнает. Она уже один раз... — Не узнает, — отвечал он, скользя под одеяло и притягивая её к себе. — Я осторожен. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда. Он прижимался к ней, вдыхал запах её волос, чувствовал тепло её тела, и мир снова становился правильным. В темноте, в тишине, когда весь замок спал, они снова были одним целым. Его руки находили её талию, её плечи, её лицо. Он целовал её долго, жадно, как пьют воду в пустыне, и она отвечала — сначала робко, потом всё смелее, пока вдруг не отстранялась и не шептала: — Не надо. Это неправильно. — Почему? — спрашивал он, хотя знал ответ. — Потому что мы брат и сестра. — Мы больше, чем брат и сестра. Она замолкала. А потом снова придвигалась, потому что не могла иначе. Никто из них не мог. Но что-то менялось. Эйрион чувствовал это. Рейна взрослела, и взросление это пугало её. Она начинала понимать, что их игры — это не просто игры. Что то, что они делают, в этом мире называют грехом. Она читала те же книги, что и он, но видела в них другое. Для неё древние обычаи Валирии были чем-то далёким, почти мифическим. Для него — единственно возможным будущим. Она ревновала его по-прежнему. Могла устроить сцену, если он слишком долго разговаривал с какой-нибудь девушкой на пиру, могла не разговаривать с ним целый день, если видела, как он улыбнулся служанке. Но когда он приходил к ней ночью, она вдруг начинала говорить о совести, о матери, о том, что Семеро смотрят на них. — Семеро? — усмехался он. — Мы Таргариены. — Драконов больше нет, — тихо отвечала она. — Остались только мы. Ты слишком самоуверен. — И этого достаточно. Он целовал её, чтобы заставить замолчать. Целовал, пока её дыхание не сбивалось, пока её руки не обвивали его шею, пока она не забывала о своих страхах. Но потом, когда он отстранялся, она снова начинала говорить о том, что их мать не простит, если узнает, что он всё ещё приходит. — Она уже разделила нас, — сказала Рейна однажды, и в её голосе звучала странная грусть. — Если узнает, что мы... она запретит нам даже видеться. — Пусть попробует, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то, от чего она вздрогнула. Он ревновал её ко всем. К Дейрону, который мог просто поговорить с ней при свете дня, взять за руку, обнять. К Эймону, которому она читала книги и улыбалась своей мягкой, тёплой улыбкой. К мальчишкам-пажам, которые смотрели на неё на пирах, когда она проходила мимо. Однажды она сказала ему, что хочет пойти погулять с Эйгоном. Эйгону было тогда шесть, он был маленьким и глупым, и Эйрион не видел в нём угрозы. Но в тот момент в нём что-то щёлкнуло. — Ты проводишь с ним больше времени, чем со мной, — сказал он, и его голос был ровным, но Рейна уже научилась слышать опасность в этой ровности. — Он мой брат, Эйри. Такой же, как и ты. — Я не такой. — Он схватил её за запястье. — Ты знаешь, что я не такой. — Ты делаешь мне больно. Он разжал пальцы, увидев красные следы на её коже, и внутри него что-то дрогнуло. Но не жалость. Просто понимание, что она может закрыться, отдалиться, и тогда он потеряет контроль. — Прости, — сказал он, и это слово далось ему тяжело. Она посмотрела на него долгим взглядом, а потом вздохнула и положила голову ему на плечо.***
Всё начало меняться, когда Рейне исполнилось двенадцать. Эйриону было всё так же плевать на запреты, но в нём самом что-то менялось. Он смотрел на неё и видел не просто сестру, не просто близнеца. Он видел девушку. Её фигура округлялась, черты лица становились тоньше, изящнее, и каждый раз, когда он приходил к ней, ему хотелось не просто лежать рядом или целовать её губы. Хотелось большего. Он не понимал этого влечения. Оно пугало его своей силой и одновременно опьяняло. Однажды ночью он пришёл к ней, как всегда, и они лежали, обнявшись, и он вдруг поймал себя на том, что смотрит на вырез её ночной рубашки. Ткань была тонкой, и под ней угадывались очертания маленькой груди, которая только начинала формироваться. Его дыхание перехватило. — Эйри? — Она почувствовала, что он напрягся. — Что с тобой? — Ничего, — сказал он, но голос его прозвучал хрипло. Она попыталась посмотреть ему в лицо, но он отвернулся, чувствуя, как странное тепло разливается где-то внизу живота. Ему хотелось прикоснуться к ней там, где он никогда не прикасался. Хотелось увидеть то, что она прятала под тканью. Идея пришла внезапно. Он посмотрел на неё, и на его лице появилась та самая улыбка, которую она уже начала бояться — и одновременно ждать. — Рейна, — сказал он, проводя пальцем по её ключице. — Если ты покажешь мне свою грудь, я не буду ревновать к Дейрону целую неделю. Она замерла. — Что? — Ты слышала. — Он придвинулся ближе. — Я не буду приставать к нему, не буду портить вам прогулки. Просто покажи. — Это глупо, — сказала она, но её щёки уже покраснели. — Эйри, это... — Неделя, — повторил он. — Целая неделя, когда ты можешь делать что хочешь. Я не буду тебя ревновать. Она колебалась. Он видел это — борьбу между тем, что она считала правильным, и тем, что она хотела. Потому что она хотела этой свободы. Ей надоела его ревность, его постоянный контроль, его требовательность. — Покажи, — прошептал он, и в его голосе было что-то, что она не могла понять. — Я просто хочу увидеть. И всё. Она долго смотрела на него, а потом медленно, дрожащими руками, потянула вниз край рубашки. Эйрион затаил дыхание. Она обнажила плечи, потом грудь — маленькую, бледную, с розовыми сосками, которые сразу же затвердели от прохладного ночного воздуха. Она смотрела в сторону, кусая губу, и её щёки горели от стыда. Он смотрел на неё, и мир перестал существовать. В голове не было ни одной мысли — только ощущение. Ощущение того, что он видит самое прекрасное, что создано в этом мире. Её грудь была маленькой, нежной, и он вдруг понял, что хочет прикоснуться к ней, поцеловать, попробовать на вкус. Внизу живота возникло странное покалывание. Он почувствовал, как между ног становится тяжело, как что-то там твердеет, и это ощущение было настолько новым и пугающим, что он отпрянул, натягивая на неё одеяло. — Всё, — сказал он, и его голос прервался. — Хватит. Она посмотрела на него с недоумением и облегчением одновременно. — Эйри? Ты... — Всё нормально. — Он отвернулся, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Просто... мне нужно идти. Он выскользнул из постели, не глядя на неё, и быстро оделся. Рейна окликнула его, но он уже шёл к двери, чувствуя, как странная тяжесть между ног не проходит, и это пугало его больше, чем любая угроза. В коридоре он прислонился к стене, закрывая глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел вниз, на свои штаны, которые странно натянулись спереди, и не понимал, что происходит.***
На следующее утро он нашёл Дейрона. Старший брат тренировался во дворе с мечом, но Эйрион отозвал его в сторону, подальше от чужих ушей. — У меня есть вопрос, — сказал он, и его голос был ровным, но Дейрон, который уже научился пить и посещать бордели, вдруг усмехнулся, глядя на него. — Что, наш маленький дракон наконец-то заинтересовался девками? — спросил он, и в его голосе не было злобы, только ленивое любопытство. — Я не... — начал Эйрион, но Дейрон перебил его. — Расслабься. Я помню, как в первый раз... — Он хлопнул брата по плечу. — Это нормально. Просто организму нужно выплеснуть. Или тебе нужен кто-то, кто покажет, как? Эйрион молчал, и Дейрон, вздохнув, потащил его в город. Бордель находился на шёлковой улице, Эйрион морщил нос от запахов, но не отступил. Дейрон выбрал ему девушку — ту, которая была постарше, опытнее, — и оставил их наедине. Эйрион смотрел на неё, и в его голове был только один образ. Те же светлые волосы, но не те. Та же бледная кожа, но не та. Та же маленькая грудь, но чужая, ненужная. — Можешь делать всё, что хочешь, мой принц, — прошептала девушка, начиная расстёгивать его штаны. Он закрыл глаза и позволил ей прикоснуться к нему. Её руки были мягкими, умелыми, и через несколько мгновений он почувствовал, как напряжение, которое мучило его с прошлой ночи, наконец отпускает. Но когда всё закончилось, он открыл глаза и посмотрел на неё с отвращением. — Уходи, — сказал он, бросая монеты на стол. — Но мой принц... — Я сказал — уходи. Она ушла, а он остался сидеть на краю кровати, чувствуя пустоту. Это было не то. Это вообще было ничто. Просто механическое снятие напряжения, которое не имело никакого отношения к тому, что он чувствовал, когда смотрел на Рейну. С того дня он начал ходить в бордели. Не потому, что хотел — а потому, что нужно было куда-то девать это бесконечное, жгучее желание, которое она в нём пробуждала. Он научился закрывать глаза и представлять вместо чужих лиц — её лицо. Вместо чужих тел — её тело. И это работало. До поры до времени.***
Их игры продолжались. Она показывала ему грудь, когда он требовал, а он оставлял её в покое на неделю, как и обещал. Потом он начал просить большее — снять рубашку полностью, позволить прикоснуться. Она сопротивлялась, но он всегда находил нужные слова, нужные обещания. Он был терпелив. Она говорила, что это неправильно. Но когда он приходил, она не прогоняла его. Она ждала. И каждый раз, когда он просил, она уступала — сначала с сомнением, потом со вздохом облегчения, потому что это было легче, чем спорить. Легче, чем бороться с тем, что она сама чувствовала, но боялась себе признаться. Эйрион помнил, как впервые коснулся её груди. Ей было тринадцать, ему — тоже. Она лежала с закрытыми глазами, её дыхание было неровным, и когда его пальцы скользнули по нежной коже, она вздрогнула, но не оттолкнула его. — Эйри, — прошептала она. — Не надо. — Почему? — спросил он, и его голос был хриплым от желания. — Потому что... потому что я боюсь. — Чего? — Этого. — Она открыла глаза, и в них стояли слёзы. — Того, что мы становимся. Того, что я чувствую. Он не понял тогда. Или понял, но не захотел признавать. Он убрал руку и просто обнял её, чувствуя, как бьётся её сердце. — Всё будет хорошо, моя маленькая Рэй, — сказал он. — Когда мы вырастем, я женюсь на тебе. И тогда всё будет правильно. — А если нет? — прошептала она. — Если мать узнает раньше? — Она не узнает. Он поцеловал её в лоб, чувствуя солёный вкус её слёз, и поклялся себе, что сделает так, чтобы их никто не смог разлучить.***
До пятнадцати лет всё шло по его плану. Они играли в свои «кошки-мышки» — он требовал, она уступала, он давал ей свободу, она возвращалась. Это был их ритуал, их танец, в котором никто не имел права участвовать. Но потом он узнал что отец хочет выдать сестру, его Рэйну, Матарису. Он вернулся в свои покои и просидел там до ночи, глядя в одну точку. В голове прокручивались планы — десятки, сотни планов, как разрушить эту помолвку, как убрать Матариса, как заставить отца передумать. Но потом он понял: это не поможет. Мэйкар не откажется от выгодного союза. Ему нужны наследники, нужны связи, нужно, чтобы его дети занимали положенное им место. Но Эйрион не собирался уступать. Никому. Никогда. Он закрыл глаза и представил будущее. Не то, которое ему предлагал отец, с Матарисом, с детьми, которые будут носить чужую кровь. Своё будущее. Её лицо. Их общая кровь. Ребёнок, который родится от них — маленький дракон с серебряными волосами и фиолетовыми глазами, наследник древней крови. Он помнил, как в детстве, когда мать рожала Эгга и чуть не умерла, он увёл Рейну от двери спальни. Она плакала, он — нет. Он просто сказал: «Когда мы вырастем, я женюсь на тебе. У нас будут дети. Два. Если родится мальчик сразу — один. Я не хочу потерять тебя при родах». Тогда он боялся. Боялся потерять её так же, как чуть не потерял мать. Но теперь, глядя на неё взрослую, на её округлившиеся бёдра, на её грудь, которая уже не была маленькой девичьей, он хотел большего. Двух детей мало. Он хотел трёх. Четырёх. Столько, сколько она сможет родить. Потому что каждый её ребёнок будет его ребёнком. Каждый новый дракон будет доказательством того, что их кровь сильнее любых законов, любых запретов, любых ублюдков вроде Матариса. Он строил планы. С самого детства. И никто — ни отец, ни мать, ни Семеро, ни сам Король — не помешает им. Рейна была его. И она родит ему дракона.
Примечания:
Жду ваши отзывы.♡
